Тень совершенства

Массивные красные ворота Токийского университета давно перестали быть для меня символом недостижимой мечты, превратившись в привычную часть ежедневного маршрута, который я преодолевала с неизменной точностью в течение последних четырех лет. Сейчас мне 22 года. Если бы кто-то попросил меня оглянуться назад и оценить этот путь, я бы, вероятно, отметила, что время здесь течет иначе — оно измеряется не часами, а количеством усвоенной информации и глубиной одиночества, которое лишь усиливается среди переполненных аудиторий. Привилегия выпускника класса А, тот самый «золотой билет», ради которого мы сражались, интриговали и ломали себя в школе Кодо Икусей, сработала безукоризненно, открыв передо мной двери лучшего юридического факультета страны. Я погрузилась в учебу с одержимостью, граничащей с фанатизмом, находя в сухих параграфах законов и стройной логике правовых прецедентов то самое убежище, где хаос чувств отступает перед незыблемостью правил. Академический успех стал для меня не столько целью, сколько единственно возможным способом существования, позволяющим заполнять вакуум внутри привычной эффективностью. Зеркала в университетских холлах теперь отражали совсем другую женщину, в которой с трудом угадывалась та упрямая школьница с вечно нахмуренным лбом. Годы стерли с моего лица последние следы детской мягкости, заострив скулы и придав взгляду выражение спокойной, ледяной уверенности, которую многие ошибочно принимали за высокомерие. Эта трансформация была неизбежной: взросление в моем случае стало процессом кристаллизации, когда из всего лишнего, наносного формируется нечто твердое и прозрачное. Окружающие находили в этой холодной, отстраненной красоте нечто притягательное, и парадоксальным образом именно моя неприступность, словно магнит, притягивала к себе всеобщее внимание. Я стала объектом тихого восхищения на кампусе, той, о ком шептались, но к кому боялись подойти просто так, без веской причины, чувствуя невидимую стену, которую я возвела вокруг себя. Однако смельчаки всё же находились, и их было на удивление много. За эти годы мне доводилось выслушивать десятки признаний — от неуверенных и робких до напористых и самоуверенных, исходящих от самых блестящих молодых людей нашего потока. Наследники огромных корпораций, будущие политики, гениальные студенты — они видели во мне идеальную пару, достойный трофей или загадку, которую им не терпится разгадать. Но каждый раз, глядя в их полные надежды глаза, я чувствовала лишь глухую, ноющую усталость. Раньше я бы оттолкнула их резким словом, защищаясь шипами сарказма, но теперь я научилась отказывать иначе — мягко, с той бережной осторожностью, с какой врач сообщает пациенту неутешительный диагноз. Я говорила им, что мое сердце занято другим мужчиной, и в этот момент не лгала ни единым словом, хотя объект моей любви находился вне досягаемости, вероятно, даже вне моего мира. Мои вежливые отказы были продиктованы не гордостью, а глубокой, разъедающей душу печалью, которая накатывала каждый раз, когда кто-то пытался занять место, предназначенное лишь для одного человека. Никто из этих блестящих, успешных мужчин не обладал тем странным, пугающим спокойствием, той глубиной золотистых глаз, в которых можно было прочесть вселенную или не увидеть ничего, кроме пустоты. Я искала его черты в толпе, ловила фантомные отголоски его голоса в шуме дождя за окном библиотеки, сравнивала каждого претендента с тем образом, который выжжен на подкорке моего сознания, и каждый раз сравнение оказывалось не в их пользу. Любовь к Аянокоджи Киётаке стала моей хронической болезнью, тихой и неизлечимой; она жила в паузах между лекциями, в безмолвии моей квартиры, в той самой недосказанности, которую он оставил мне вместо прощания. Я отвергала реальных людей ради призрака, ради памяти о человеке, который научил меня чувствовать, чтобы потом исчезнуть, оставив меня одну разбираться с этим оглушительным, невыносимым даром быть живой. Свет мощных прожекторов, направленных на трибуну актового зала, слепил глаза, превращая многотысячную аудиторию в безликое море из черных мантий и размытых лиц. Я стояла перед микрофоном, чувствуя под ладонями холодную полированную поверхность кафедры. Мой голос, усиленный динамиками, разносился под сводами зала ровно и бесстрастно, заполняя пространство той самой уверенностью, которую я выковывала в себе последние четыре года. Это была не первая моя речь в качестве лучшей студентки, и, безусловно, самая важная. Четыре года назад, во время выпускного в Кодо Икусей, каждое мое слово давалось мне с трудом, пробиваясь сквозь плотный ком в горле и неистовое, почти болезненное желание обернуться, чтобы отыскать в толпе одного-единственного человека. Тогда я была разбита, я буквально тонула в осознании потери, а мое самообладание держалось на хрупком честном слове. Сегодня всё было иначе. Я смотрела прямо перед собой, и в моем взгляде не было ни тени поиска или надежды. Я больше не сканировала ряды кресел, не ждала, что среди сотен людей мелькнет знакомый равнодушный взгляд или чуть сутулый силуэт. Я точно знала, что его здесь нет. И это знание больше не причиняло той острой, режущей боли, которая когда-то заставляла меня задыхаться в дождливую ночь. За годы учебы в университете я возвела внутри себя монументальный архитектурный шедевр из прагматизма и железной дисциплины. Эффективность, о которой он когда-то писал в том прощальном письме, наконец-то стала моей второй натурой, моей защитной броней. Я научилась существовать в этой стерильной, идеальной пустоте, превратив свое одиночество в надежный фундамент для каждого нового достижения. Перед глазами короткими вспышками проносились моменты этих лет: бесконечные ночи в библиотеке, где запах старой бумаги и тихий шелест страниц заменяли мне живое общение. Я вспоминала, как на втором курсе методично обходила всех конкурентов в дебатах, не оставляя им ни единого шанса своей безупречной логикой, и как профессора в кулуарах называли меня «ледяной девой юрфака». Вспоминала редкие минуты отдыха в университетском парке, когда я, сидя на скамье, ловила себя на мысли, что анализирую поведение людей вокруг точно так же, как это делал он — выискивая слабые места, просчитывая мотивы, оставаясь при этом абсолютно невидимой для их эмоций. Университет стал для меня полигоном, где я окончательно похоронила свою наивность и научилась ценить только результат. Я поправила микрофон и, сделав глубокий вдох, начала свою речь, обращаясь к тем, кто считал меня своим кумиром или врагом: — Правосудие и закон — это не просто буквы в кодексах, — мой голос звучал твердо, без малейшего намека на волнение. — Это каркас, на котором держится мир, слишком хаотичный, чтобы доверять его чувствам. За эти четыре года мы научились управлять этим хаосом. Мы научились быть сильнее своих слабостей и выше своих привязанностей. Истинный успех приходит не к тем, кто ищет тепла, а к тем, кто способен выстоять в холоде собственной ответственности. Я благодарю этот университет за то, что он научил нас самой важной истине: мы — архитекторы своего будущего, и в этом чертеже нет места случайным переменным. Слушатели замерли, внимая каждому слову, и я видела в первых рядах лица профессоров, чье одобрение раньше значило бы для меня так много. Но сейчас их похвала казалась мне лишь статистическим подтверждением моей состоятельности. Заканчивая выступление, я на мгновение замолчала, и в этой короткой паузе мне на мгновение показалось, что я слышу его голос, тихий и бесстрастный, одобряющий мой триумф. Но это была лишь игра воображения, отголосок прошлого, который я подавила одним усилием воли. Я не искала его одобрения, я просто констатировала факт: я выполнила его наказ. Я выжила, я победила и я стала лучшей версией того, что он во мне видел. Когда я сошла с трибуны под оглушительный гром аплодисментов, мое сердце билось в прежнем, размеренном ритме. Пустота внутри не исчезла, но она стала привычной и управляемой, как инструмент в руках мастера. Шум праздничной толпы за дверями актового зала доносился до меня приглушенным гулом, напоминающим рокот далекого прибоя. Я стояла перед высоким зеркалом в боковой комнате, поправляя воротник академической мантии, которая сегодня казалась мне непривычно тяжелой, словно была соткана не из ткани, а из ожиданий и ответственности всех прожитых лет. Золотая кисточка на конфедератке мерно покачивалась при каждом моем движении, и в этом блеске я видела отражение пройденного пути: от растерянной девушки, судорожно сжимающей письмо в дождливый день, до выпускницы лучшего вуза страны, чье имя сегодня будет произнесено с высшим почтением. Я смотрела на свое отражение, на эти холодные глаза и безупречно уложенные волосы, и чувствовала странную отстраненность, будто всё происходящее было лишь финальной сценой в пьесе, финал которой был предопределен еще в тот миг, когда я решила стать достойной его доверия. Дверь тихо скрипнула, и в зеркальном отражении появилась высокая, статная фигура мужчины, чей облик всегда был для меня эталоном дисциплины и строгости. Мой брат, Хорикита Манабу, прошел вглубь комнаты, и его шаги по паркету звучали четко, почти ритмично, вырывая меня из оцепенения. Он не улыбался, но в складке его губ и в том, как он едва заметно склонил голову, читалось нечто большее, чем просто родственная гордость. Мы молчали несколько секунд, разделяя этот момент триумфа, который принадлежал нам обоим — как семье, сумевшей сохранить свое достоинство и превзойти все мыслимые пределы. — Ты выглядишь именно так, как я себе это представлял, Сузуне, — произнес он, и его голос, глубокий и спокойный, заполнил пространство комнаты. — В тебе больше нет той суетливости, что мешала тебе в начале пути. Теперь ты настоящий монолит. Я горжусь тобой. Я медленно повернулась к нему, чувствуя, как внутри шевелится горькая благодарность, смешанная с невысказанной печалью. — Я просто следовала правилам, которые ты мне показал, брат, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — И тем, которые мне пришлось выучить самой, когда наставников не осталось рядом. Нии-сан подошел ближе, и я увидела в его взгляде тень беспокойства, которую он редко позволял себе проявлять. Он слишком хорошо знал меня, чтобы не заметить за этой «монолитной» внешностью зияющую пустоту, которую не могли заполнить ни красные дипломы, ни приглашения в лучшие фирмы страны. Ничто в этом мире, что могло бы осчастливить простую девушку. — Ты достигла вершины, о которой мечтают тысячи, — он сделал паузу, внимательно изучая моё лицо. — Но я вижу в твоих глазах не радость победы, только лишь завершение долгого траура. Скажи мне, Сузуне, всё это... эти годы безупречности... ты делала это для себя? Или всё еще для того, кто когда-то велел тебе идти вперед? Вопрос брата ударил в самое больное место, в ту тщательно охраняемую зону моей души, где всё еще хранилось старое письмо и память о человеке, чье отсутствие ощущалось острее, чем присутствие любого из здесь присутствующих. Я отвела взгляд, глядя на залитый солнцем двор университета за окном, где другие студенты смеялись и делали фотографии. — Я делала это, чтобы больше никто и никогда не мог назвать меня слабой, — тихо произнесла я, и в моем голосе прорезалась та самая сталь, которую я ковала четыре года. — Чтобы, если наши пути когда-нибудь пересекутся, мне не пришлось опускать глаза. Нии-сан тяжело вздохнул и положил руку мне на плечо. Это было редким проявлением нежности с его стороны, и от этого жеста мне на мгновение захотелось снова стать той маленькой девочкой, которая просто хотела его одобрения. — Путь, который ты выбрала — юридический факультет, министерство — это путь власти, Сузуне. Но помни, что власть не приносит утешения. Она лишь дает инструменты. Что ты собираешься делать с этими инструментами теперь, когда университет остался позади? Я хочу услышать твой честный ответ. Я посмотрела прямо ему в глаза, и на моих губах появилась едва заметная, почти призрачная улыбка, в которой не было тепла, но была непоколебимая решимость. — Я собираюсь открыть те двери, которые считаются запертыми навсегда, брат. Я больше не буду ждать, когда мне позволят войти.

***

После разговора с братом чувство легкой меланхолии, которое обычно сопровождало мои мысли о будущем, на мгновение отступило, вытесненное осознанием того, что время не стоит на месте. Я взглянула на наручные часы — подарок Нии-сана на совершеннолетие — и поняла, что у меня остается совсем немного времени до встречи, которую я не могла позволить себе пропустить. Моя жизнь в университете не была наполнена лишь сухими параграфами права; парадоксально, но именно влияние Аянокоджи-куна когда-то научило меня тому, что человек не может существовать в абсолютной изоляции. Его уход, хоть и лишил меня искренней, глубокой любви, оставил после себя понимание ценности тех связей, которые мы строим вопреки своей природе. Среди множества знакомых, то и дело мелькавших в моей студенческой жизни, лишь две девушки смогли пробиться сквозь мои барьеры и остаться рядом после выпуска из Кодо Икусей. Наша странная, почти абсурдная троица — я, Кушида-сан и Ибуки-сан — стала для многих загадкой. Направляясь к кафе в центре города, я невольно думала о том, как сложились их судьбы. Кушида-сан, чей статус выпускницы класса «А» открыл перед ней любые двери, направила свой талант манипуляции и обостренное чувство эстетики в мир высокой моды. Сейчас она была одним из самых перспективных дизайнеров Японии. Её бренд сочетал в себе внешнюю безупречность и скрытую дерзость, а владельцы крупнейших бутиков Гинзы выстраивались в очередь, чтобы получить её консультацию. Она научилась превращать свою маску «идеальной девушки» в профессиональный инструмент, создавая одежду, которая дарила людям уверенность, которой ей самой когда-то так не хватало. Ибуки-сан же, несмотря на то что её класс не смог достичь вершины в школе, нашла свой путь в преодолении физических пределов. Её атлетизм и упрямство привели её в национальную сборную по легкой атлетике. Сейчас она была лицом женского спринта в Японии, её фотографии украшали спортивные журналы, а медали с международных соревнований подтверждали, что её ярость можно превратить в чистое, стремительное движение. Я подошла к дверям уютного заведения ровно в назначенное время. Пунктуальность была моей неизменной чертой. Кушида-сан уже сидела за столиком у окна, сияя своей фирменной улыбкой, а Ибуки-сан, как обычно, выглядела слегка раздраженной, перетягивая шнурки на своих кроссовках. — Хорикита-сан! Ты как всегда секунда в секунду, — Кушида-сан помахала мне рукой, на которой поблескивал дорогой браслет из её новой коллекции. — Выглядишь потрясающе. Эта мантия тебе определенно шла, но платье от моего бренда подошло бы лучше. — Привет, Хорикита, — буркнула Ибуки-сан, отодвигая для меня стул. — Опять небось полчаса перед зеркалом репетировала свою «победную речь»? — Рада вас видеть, — я позволила себе легкую улыбку, присаживаясь напротив них. — Моя речь заняла ровно положенное время, Ибуки-сан. И нет, я не репетировала перед зеркалом то, что и так является очевидным фактом. Наш разговор быстро перетек в обсуждение насущных дел. Кушида-сан с упоением рассказывала о своем финансовом успехе: её последний контракт принес ей сумму, достаточную для покупки квартиры в самом престижном районе Токио, но её больше заботило признание критиков. Ибуки-сан же хвасталась новыми рекордами, хотя призналась, что бесконечные допинг-тесты и режим её утомляют. — Родители снова завели старую пластинку, — вздохнула Кушида-сан, помешивая латте. — Говорят, что «женское счастье» не в контрактах, и мне пора подыскивать мужа, пока я на пике красоты. Даже присмотрели мне какого-то сына банкира. — Та же история, — фыркнула Ибуки-сан. — Мои считают, что спорт — это временно, и мне нужен кто-то, кто «приструнит» мой характер. Как будто я позволю какому-то слабаку указывать мне, что делать. Мы обсудили и наших старых одноклассников. Судо-кур теперь был звездой национального баскетбола, его напор наконец нашел верное применение. Хирата-кун, как и ожидалось, стал блестящим прокурором, чья справедливость граничила с самопожертвованием. — А видели, что творит Рьюен? — Кушида-сан усмехнулась, листая ленту новостей в телефоне. — Его сеть пятизвездочных отелей процветает, но таблоиды только и пишут о его похождениях. То он в казино в Макао, то под ручку с очередными девицами сомнительной репутации. Тратит деньги так, будто завтра не наступит. — Он всегда был мусором, мусором и остался, — отрезала Ибуки-сан, хотя в её голосе слышалось некое странное уважение к тому, как упорно Рьюен-кун шел против течения. Разговор плавно коснулся личной жизни. Кушида-сан легкомысленно призналась, что меняет парней как перчатки, утверждая, что еще не встретила того, кто был бы достоин её «настоящей» стороны. Ибуки-сан лишь закатила глаза, заявив, что отношения — это пустая трата энергии, которую лучше вложить в тренировки. Но затем в воздухе повисла пауза. Кушида-сан и Ибуки-сан переглянулись, и их взгляды, секунду назад полные иронии, внезапно смягчились, наполнившись чем-то похожим на сочувствие. — А ты, Хорикита-сан? — тихо спросила Кушида. — Ты ведь даже не смотришь в сторону тех парней, что вьются вокруг тебя в университете и мы обе прекрасно знаем, почему. Я почувствовала, как пальцы, сжимающие чашку чая, едва заметно напряглись. Образ Аянокоджи-куна — его голос, его манера стоять, его руки — на мгновение заполнил всё моё сознание, вытесняя шум кафе. Прошло четыре года, но пустота, оставленная им, была такой же острой, как и в первый день. — Я просто не встретила никого интересного, — ответила я, стараясь сохранить голос ровным, но знала, что обмануть этих двоих невозможно. — Перестань, Хорикита, — Ибуки-сан в упор посмотрела на меня. — Ты до сих пор ждешь его. Того придурка, который бросил тебя с этим дурацким письмом. Ты можешь сколько угодно строить из себя «железную леди», но мы же видим, что ты всё еще там, в своей холодной комнате, плачущая от его тихого ухода. Слова Ибуки-сан больно ударили по моей защите. Я опустила взгляд на отражение в чашке, понимая, что в этой маленькой компании мне не нужно было носить маску. Здесь я могла быть той Хорикитой Сузуне, которая всё еще хранила под сердцем старый клочок бумаги и надежду, ставшую её проклятием. Я молчала, не в силах опровергнуть слова Ибуки-сан. Тишина за нашим столиком стала почти осязаемой, прерываемой лишь негромким джазом из динамиков и звоном посуды на кухне. Кушида-сан сочувственно коснулась моей ладони, и я не отстранилась — редкое исключение, которое я позволяла лишь в кругу этих двоих. — Ты ведь знаешь, Хорикита-сан, я никогда не была его фанаткой… Ну, почти не была… — мягко произнесла Кушида-сан, и в её голосе сейчас не было ни капли той притворности, что она использовала для публики. — Но отрицать его влияние на твою жизнь глупо. Ты достигла невероятных высот, но ты словно застыла в ожидании команды, которой больше никто не даст. — Я никого не жду, — я подняла голову, стараясь придать голосу ту самую ледяную уверенность, которая помогала мне на семинарах и на лекциях. — Аянокоджи-кун сделал свой выбор. Я сделала свой. Моя жизнь подчинена логике и карьерному росту, а не детским привязанностям. — Логике? — Ибуки фыркнула, откидываясь на спинку стула. — Хорикита, ты сама-то себе веришь? Ты пошла на юридический только потому, что это дает доступ к базам данных и правительственным структурам. Ты ищешь лазейку, чтобы заглянуть за занавес, который он за собой закрыл. Я хотела ответить что-то резкое, но мой взгляд непроизвольно переместился на большой плазменный экран, висевший над барной стойкой. В эфире шли вечерние новости, и на экране появилось лицо человека, которого я узнала мгновенно — это был отец Аянокоджи-куна, влиятельная фигура в политических кругах, чей образ всегда вызывал у меня инстинктивное чувство опасности. «...реорганизация государственного сектора и новые инвестиции в образовательные инициативы закрытого типа...» — вещал диктор. Я замерла, вслушиваясь в каждое слово. Речь шла о крупном скандале в одном из секретных исследовательских центров, который официально занимался «развитием человеческого потенциала». В репортаже мелькнули кадры серого бетонного здания, окруженного высоким забором, и хотя его местоположение не называлось, внизу экрана пробежала строчка о назначении нового куратора проекта. — Посмотрите, — прошептала я, указывая на экран. Кушида-сан и Ибуки-сан обернулись. На экране в течение двух секунд демонстрировали список официальных лиц, причастных к проекту. Моё сердце пропустило удар. Среди имен советников и юристов значилась фамилия, которая заставила кровь застыть в жилах. Нет, это не был сам Аянокоджи-кун. Но там была подпись юридической фирмы, которая вела дела его семьи, и упоминание о «переводе персонала из объекта 4-го сектора». — Это же... — начала Кушида-сан, прищурившись. — Белая комната, — закончила я за неё, чувствуя, как внутри разгорается давно забытое пламя. — Официально её не существует. Но если эти документы попадут в Министерство юстиции, где я начинаю стажировку через неделю... — Ты с ума сошла? — Ибуки-сан подалась вперед, и её голос стал непривычно серьезным. — Хорикита, если ты сунешь нос в дела этих людей, тебя раздавят. Это не школьные экзамены, там играют по-взрослому. Я медленно перевела взгляд с экрана на своих подруг. В этот момент я больше не была той спокойной выпускницей, которая только что произносила речь на трибуне. Во мне снова проснулась та Сузуне, которая готова была бросить вызов всему миру ради одного ответа. — Аянокоджи-кун просил меня идти вперед и быть сильной, — я глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожь в руках сменяется стальной решимостью. — Я выполнила его просьбу. Я стала достаточно сильной, чтобы больше не подчиняться обстоятельствам. И если единственный способ узнать, жив ли он и что с ним сделали — это войти в логово зверя, то я это сделаю. Нии-сан предупреждал меня, что путь власти не приносит утешения, но он дает инструменты. Теперь я знаю, как ими воспользоваться. — Ты ведь не отступишь, да? — Кушида-сан печально улыбнулась, понимая, что наш тихий вечер подошел к концу. — Нет, — отрезала я. — Это больше не просто тоска по прошлому. Это мой первый профессиональный интерес как юриста. И моё личное правосудие. Я достала телефон и быстро набрала сообщение брату. Мне нужно было подтверждение одной детали в тех документах, которые он упоминал в нашем разговоре. Нии-сан был моей последней связью с миром высокой политики, и теперь я собиралась использовать эту связь на полную мощность. Пустота внутри меня всё еще была там, но теперь она была заполнена целью. Аянокоджи-кун думал, что стер все следы, но он сам научил меня быть внимательной к деталям. И я не успокоюсь, пока не увижу его глаза снова — чтобы спросить, стоила ли его свобода той цены, которую нам обоим пришлось заплатить.

***

После выпуска из университета время для меня не просто ускорилось — оно обрело иную плотность. Прошли те месяцы томительного ожидания, когда каждый день казался лишь подготовкой к чему-то большему. Получив диплом Тодай, я не стала размениваться на частную практику, выбрав путь, который вел в самое сердце бюрократического аппарата страны — Министерство юстиции. Моя стажировка превратилась в полноценную работу в отделе по надзору за особыми образовательными и социальными проектами. Это было место, где сухие отчеты скрывали под собой судьбы тысяч людей, и именно здесь, среди бесконечных стопок документов под грифом «секретно», я надеялась найти те ниточки, что ведут в «Белую комнату». Мой первый официальный рабочий день начался ровно в восемь утра. Здание министерства встретило меня запахом дорогого парфюма, типографской краски и той специфической тишиной, которая бывает только в местах, где принимаются решения государственной важности. Я шла по коридору, и стук моих каблуков по полированному мрамору звучал, как метроном, отсчитывающий начало новой главы. На мне был строгий темно-синий костюм, идеально подогнанный по фигуре — работа Кушиды-сан, которая настояла на том, что «броня должна быть не только крепкой, но и безупречной». Вот только должна сказать, что он слишком сильно подчеркивает изгибы моего тела. Не удивлюсь, если Кушида-сан это специально сделала, чтобы еще больше повысить внимание мужчин на мою персону. Мой отдел располагался на девятом этаже. Как только я вошла в опенспейс, я почувствовала на себе десятки взглядов. Новая сотрудница, да еще и с такой репутацией и внешностью, всегда становилась объектом пристального внимания. — Доброе утро, Хорикита-сан, — ко мне подошел высокий мужчина лет двадцати семи, в чьей улыбке читалось слишком много самоуверенности. Это был Сато-сенпай, один из старших юристов отдела. — Мы все с нетерпением ждали твоего прихода. Профессора из Тодай прислали такие характеристики, что я начал сомневаться, человек ты или идеально запрограммированный робот, который безупречно выполняет свою работу. — Доброе утро, Сато-сан, — я ответила ровным тоном, слегка склонив голову в знак приветствия. — Надеюсь, моя работа развеет ваши сомнения. Цифры и факты не лгут, а я предпочитаю опираться именно на них. — О, такая серьезность в первый же день? — он придвинулся чуть ближе, чем того требовал профессиональный этикет. — Знаешь, после работы мы с коллегами собираемся в одном закрытом баре неподалеку. Там отличная карта вин и минимум политики. Составишь нам компанию? Считай это вводным инструктажем в неформальной обстановке. Я посмотрела ему прямо в глаза — холодно и проницательно, так, как научилась делать в университете, когда нужно было осадить очередного навязчивого поклонника. — Благодарю за предложение, Сато-сан, но мой график на ближайшую неделю расписан по минутам. Вводный инструктаж я предпочла бы получить в письменном виде или в конференц-зале. Эффективность моей работы напрямую зависит от того, как быстро я вникну в текущие дела, а не от дегустации вин. Сато-сан слегка замялся, его улыбка стала чуть менее лучезарной, но он лишь развел руками, отступая. — Как скажешь. Видимо, слухи о «ледяной королеве» были даже несколько преуменьшены. Если передумаешь — мой стол в конце зала. Я проводила его взглядом и направилась к своему рабочему месту. Весь остаток утра прошел в рутине: настройка доступа к внутренним базам данных, знакомство с регламентами и короткая встреча с руководителем департамента. Мои коллеги-мужчины то и дело находили повод пройти мимо моего стола — кто-то предлагал помощь с настройкой системы, кто-то интересовался моим мнением по поводу недавних поправок в закон, но за каждым их вопросом я чувствовала скрытый подтекст, попытку нащупать брешь в моей обороне. Обед я предпочла провести в одиночестве в небольшом сквере при министерстве. Сидя на скамье и глядя на проходящих мимо чиновников, я невольно вспомнила Аянокоджи-куна. Как бы он оценил это место? Вероятно, он бы нашел его идеальным для того, чтобы раствориться в толпе, стать еще одним винтиком в системе, при этом дергая за невидимые рычаги. Вернувшись в офис, я обнаружила на своем столе папку с текущими проверками фондов. Мои пальцы коснулись бумаги, и я почувствовала знакомый азарт. Где-то здесь, среди миллионов иен и названий подставных организаций, должен был мелькнуть след человека, который заставил Аянокоджи-куна исчезнуть. Ко мне подошла одна из немногих женщин в отделе, госпожа Танака, опытный аналитик с пронзительным взглядом. — Не обращай внимания на парней, Хорикита-сан, — негромко произнесла она, передавая мне чашку кофе. — Они привыкли, что новые девушки здесь либо ищут мужа, либо быстро ломаются под давлением. Но в тебе я вижу совсем другое. Ты здесь за чем-то конкретным, верно? Я сделала глоток, чувствуя горький вкус кофе на языке. — Я здесь, чтобы выполнять свою работу, Танака-сан. И чтобы найти ответы на вопросы, которые закон почему-то предпочитает обходить стороной. — Опасное заявление для первого дня, — она едва заметно улыбнулась. — В любом случае будь осторожна. Когда рабочий день подошел к концу и офис начал пустеть, я осталась за своим столом. В полумраке кабинета свет монитора казался единственным островком реальности. Я вошла в закрытый архив запросов за прошлый год. Мои поиски только начинались. Аянокоджи-кун просил меня идти вперед, и я шла. Но я не обещала, что не буду искать путь назад — к истине, которую он так тщательно пытался скрыть. Вечер в министерстве наступил незаметно. Шум работающих кондиционеров и приглушенный стрекот клавиатур в соседних отделах стали фоном, в котором мой разум чувствовал себя максимально комфортно. Я осталась в офисе одна, когда стрелки часов уже перешагнули за девять. Перед глазами плыли таблицы, списки дотаций и отчеты об «инновационных образовательных центрах», которые на бумаге выглядели абсолютно законно, но при детальном анализе вызывали массу вопросов своей избыточной секретностью. Мои пальцы замерли над клавиатурой. Я ввела в строку поиска по закрытому архиву запрос, который долго не решалась активировать — кодовое название, которое однажды, еще в школе, вскользь упомянул Сакаянаги-сама в разговоре, который я подслушала почти случайно. «Объект: Белая комната. Сектор 4. Протоколы адаптации». Система на мгновение зависла, словно сопротивляясь моему любопытству, а затем выдала ошибку доступа. Однако, благодаря подготовке в университете и нескольким советам, которые Нии-сан дал мне по поводу архитектуры правительственных серверов, я знала, что «ошибка доступа» часто означает лишь то, что файл был перемещен в архив для внутреннего пользования юридического отдела. Я зашла с другой стороны, через реестр финансовых транзакций Министерства образования, к которому у меня был прямой допуск. Мой взгляд сканировал бесконечные ряды цифр, пока я не наткнулась на перевод огромной суммы, замаскированный под «грант на развитие когнитивных способностей одаренных детей». Отправителем значился фонд, возглавляемый человеком, чья фамилия заставила мое сердце биться чаще. Аянокоджи. Это было не имя Киётаки-куна, а имя его отца. Но рядом, в прикрепленном файле с перечнем «активов», подлежащих реорганизации в связи со сменой финансирования, значился список идентификационных номеров. Моё дыхание перехватило. Я лихорадочно открыла старый файл в своей памяти — тот самый, который я составила еще в старшей школе, пытаясь анализировать поведение Аянокоджи-куна и его личные данные. Один из номеров в списке почти полностью совпадал с форматом его даты рождения и датой поступления в Кодо Икусей. — Нашла... — едва слышно прошептала я в пустоту кабинета. Мои глаза впились в экран. Статус объекта под этим номером значился как «Актив выведен из эксплуатации. Перевод в режим контролируемой социальной изоляции». Дата изменения статуса — день его исчезновения из школы. Но самым важным была приписка внизу страницы. Она была сделана мелким шрифтом, почти незаметным для обычного ревизора: «Местоположение актива: Префектура Канагава, закрытая зона медицинского научно-исследовательского института». Этот момент стал той редкой трещиной в моей безупречной броне, через которую хлынуло нечто давно забытое, почти детское и абсолютно иррациональное. Когда курсор замер на строке с адресом в префектуре Канагава, я почувствовала, как по телу пробежала электрическая искра, заставив кончики пальцев онеметь. Моё сердце, которое я годами приучала биться в ритме метронома, внезапно сорвалось с цепи, бешено колотясь о ребра, словно пытаясь вырваться наружу. Я непроизвольно прижала ладони к губам, чтобы сдержать вскрик, который едва не сорвался в тишину пустого офиса. — Великолепно! Я, наконец-таки, смогла найти зацепку, ведущею к тебе, Аянокоджи-кун! Это был не просто успех юриста — это была победа влюбленной девушки, которая спустя тысячи дней тьмы наконец увидела первый луч рассвета. Я почувствовала, как к щекам прилила горячая кровь, окрашивая их в непривычный, яркий румянец, а глаза, обычно холодные и расчетливые, заблестели от выступивших слез облегчения. На моих губах, вопреки всей логике и серьезности обстановки, расцвела широкая, искренняя улыбка — та самая, которую видел только он один в наши редкие моменты близости. Я тихо, прерывисто рассмеялась, утыкаясь лицом в ладони, и в этом смехе смешались годы боли, ожидания и невыносимой тоски. «Ты здесь... ты действительно существуешь, Аянокоджи-кун», — билось в моей голове. В этот миг я не была ни лучшей выпускницей Тодай, ни перспективным юристом Министерства; я была просто Сузуне, которая нашла потерянное сокровище, и этот восторг, чистый и первобытный, заставлял меня дрожать от счастья, заполняя каждую клетку моего тела небывалым теплом. В этот момент вся моя профессиональная выдержка, всё то ледяное спокойствие, которое я так тщательно выстраивала годами, на мгновение дало трещину. Мои руки задрожали, а в горле встал комок. Это больше не был призрак или воспоминание из письма. Это был физический адрес. Место, где он, возможно, находился прямо сейчас — запертый, изолированный, лишенный той свободы, о которой он так мечтал. Я понимала, что эта находка — не просто удача. Это была ловушка или, возможно, единственный шанс. Информация такого уровня не лежит на поверхности, и то, что я смогла её найти в первый же рабочий день, наводило на мысли о том, что кто-то — возможно, сам Аянокоджи-кун или его союзники — оставил этот «хлебный мякиш» специально для меня, зная, что я не остановлюсь. Я быстро скопировала данные на зашифрованный носитель и закрыла все вкладки, тщательно зачищая следы своего присутствия в системе. Теперь я знала направление. Пустота в моей груди сменилась холодным, расчетливым пламенем. Аянокоджи-кун просил меня стать сильной, чтобы идти вперед. Что ж, я стала достаточно сильной, чтобы развернуться и прийти за ним. Я выключила компьютер, подхватила сумочку и вышла из кабинета. Мои шаги по пустому коридору больше не звучали как метроном. Теперь это был марш человека, который вышел на тропу войны с самой системой. — Погоди еще немного, Аянокоджи-кун, — произнесла я, выходя на ночную улицу Токио, где неоновые огни отражались в моих глазах, полных решимости. — Наша с тобой партия еще не закончена.

***

Дорога до дома прошла как в тумане, хотя я и сохраняла привычную бдительность, фиксируя боковым зрением огни ночного города. Моя квартира встретила меня привычной стерильной тишиной и запахом дорогого чая. Здесь всё было устроено по моему вкусу: минимализм, безупречный порядок и отсутствие лишних деталей, которые могли бы отвлекать от мыслей. Я методично выполнила свою вечернюю рутину: повесила костюм в шкаф, предварительно расправив каждую складку, смыла макияж и заварила себе чашку крепкого жасминового чая. Но сегодня мои движения были более быстрыми, почти лихорадочными. Внутри меня всё пело, а руки продолжали мелко дрожать от осознания того, что файл, лежащий в моей сумке, — это не просто данные, это мост через пропасть. Я подошла к сейфу, скрытому за полками с юридической литературой, и достала оттуда небольшую деревянную шкатулку. В ней, завернутое в мягкую ткань, покоилось то самое письмо. Бумага уже пожелтела, края обтрепались от бесчисленных прикосновений, а чернила в некоторых местах выцвели, но для меня эти строки были священным текстом. Я опустилась на кровать, поджав ноги, и снова впилась глазами в знакомый почерк. «Это твоя победа», — гласила фраза в конце. Я не плакала. Напротив, я чувствовала, как на моем лице расцветает улыбка, которую я больше не пыталась контролировать. Прижав письмо к груди, я откинулась на мягкие подушки, позволяя фантазии, которую я подавляла годами, наконец вырваться на свободу. — Что ты скажешь, когда я открою ту дверь, Аянокоджи-кун? — прошептала я в потолок, и мой голос прозвучал непривычно звонко. — Будешь ли ты удивлен? Нахмуришься ли ты в своей привычной манере или, может быть, твои глаза наконец отразят то тепло, которое ты так старательно прятал? Я представила, как вхожу в его комнату в том медицинском центре. Я не буду обвинять его. Я просто подойду и скажу всё то, что копилось в моем сердце: о том, как я ненавидела его за этот уход, и о том, как бесконечно сильно я его люблю. Я воображала, как он ответит мне — не холодным анализом, как он это обычно и делает, что бесит меня, а простым, искренним признанием. Я видела в своих мечтах, как он объясняет причины своего исчезновения, как признаётся, что всё это время тоже думал обо мне, наблюдая за моими успехами из тени. Картины будущего сменяли друг друга, становясь всё ярче. Я видела наше возвращение. Видела, как Нии-сан встречает нас на пороге своего дома. Я знала, что брат давно признал силу Аянокоджи-куна, и в моих фантазиях Нии-сан с глубоким облегчением и одобрением пожимает ему руку, давая нам свое негласное благословение. Я представляла нашу свадьбу — скромную, но исполненную глубокого смысла, и наши будни, где больше нет места тайнам и побегам. — Мы будем вместе... — я почувствовала, как румянец заливает не только щеки, но и шею. — У нас будет дом. И, возможно... дети. Мальчик с твоим проницательным взглядом и девочка, которая будет такой же упрямой, как я. Ууухх!!! От этой мысли я не выдержала и, издав тихий, восторженный смешок, перевернулась на живот, зарываясь лицом в подушку и по-детски болтая ногами в воздухе. Я каталась по кровати, прижимая к себе письмо, словно оно было самим Киётакой-куном, и чувствовала, как нетерпение буквально разрывает меня изнутри. В этот момент я была абсолютно, безоговорочно счастлива. Вся моя холодность, весь мой статус — всё это не имело значения по сравнению с этой новой, осязаемой надеждой. Наконец, я затихла, тяжело дыша и глядя на ночное небо за окном. Взгляд мой снова стал твердым, а улыбка — уверенной. Я аккуратно убрала письмо обратно в шкатулку и встала, расправляя плечи. Я больше не была жертвой, которую бросили в тот день. Я была охотником, который нашел след своей цели. — Я готова, — произнесла я вслух, и мой голос эхом отозвался в пустой квартире. — Теперь я достаточно сильна, чтобы найти тебя, Аянокоджи-кун. Даже если ты этого не хочешь. Даже если ты сам построил эту тюрьму. Я приду и заберу тебя домой. Это не было просьбой. Это было решение, которое не подлежало обжалованию. Время игр подошло к концу, и моя настоящая охота только началась.