Под маской добродетеля

Солнечный свет утреннего Токио мягко пробивался сквозь полупрозрачные шторы моей спальни, рисуя на полу длинные золотистые полосы. Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, наслаждаясь редким моментом тишины. Вчерашний вечер, проведенный за изучением файлов, которые прислал Ишигами-кун, оставил в душе тяжелый, почти физический осадок, но сейчас, в лучах раннего солнца, мои страхи казались чуть менее осязаемыми. Я подошла к зеркалу, и, лениво зевнув, невольно улыбнулась своему отражению: мои обычно безупречно уложенные волосы превратились в настоящее «птичье гнездо», а мягкая пижама с мелкими цветочными узорами придавала мне вид совсем домашний и беззащитный. Если бы Аянокоджи-кун увидел меня сейчас, он наверняка нашел бы какой-нибудь тонкий и слегка раздражающий способ прокомментировать мой внешний вид, и эта мысль заставила мое сердце на мгновение сжаться от нежности и тоски. Спустившись в столовую, я сразу почувствовала аппетитный и такой родной аромат свежих онигири и мисо-супа. Мама, как и обещала вчера, хлопотала у плиты, тихо напевая какой-то мотив из своего детства, и в этом движении было столько спокойствия, что мне на миг стало стыдно за свои подозрения. Нии-сан уже сидел за столом, сосредоточенно просматривая новости на планшете, но, стоило мне переступить порог, он поднял на меня взгляд. Его строгое лицо чуть смягчилось, и он едва заметно кивнул, приветствуя меня. Я присела на свое привычное место, стараясь пригладить непослушные пряди рукой, и почувствовала, как ко мне тут же подскочила Азуми, обнимая за талию и утыкаясь носом в край пижамы. — Сестренка, ты наконец-то проснулась! Хотя ты выглядишь такой сонной, прямо как ленивая коала, — звонко рассмеялась Азуми, заглядывая мне в глаза с надеждой. — Мама сказала, что вы сегодня собираетесь в Канагаву. Сестричка, пожалуйста, возьми меня с собой! Я буду вести себя очень тихо, честное слово, и даже не буду просить сладости до самого вечера. Я просто хочу подольше побыть с тобой, пока ты снова не уехала по своим важным делам в министерство. Я почувствовала прилив тепла и, притянув младшую сестру к себе, мягко поцеловала её в макушку, вдыхая запах детского шампуня. Это было так просто и правильно — быть старшей сестрой, окруженной любовью, но внутри меня всё равно продолжала бушевать буря. Мне было больно отказывать ей, особенно зная, в какое опасное и мрачное место я направляюсь. Я пообещала Азуми, что, когда вернусь, мы обязательно устроим настоящий вечер сюрпризов с походом в парк аттракционов и огромным десертом, и только после этого она, удовлетворенная, убежала помогать маме расставлять тарелки. Отец в это время ненадолго вышел из кабинета, чтобы пожелать нам доброго утра, и его спокойная уверенность на мгновение заставила меня поверить, что всё можно уладить миром. Когда мы приступили к завтраку, я постаралась сделать свой голос максимально ровным и доброжелательным, чтобы начать разговор издалека. Мама присела напротив меня, наливая в чашки свежий чай, аромат которого наполнял комнату спокойствием. Я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от необходимости вести эту двойную игру, но при этом мой голос звучал мягко и искренне. — Знаешь, мама, — начала я, слегка коснувшись пальцами теплой керамики чашки, — я в последнее время часто задумываюсь о том, насколько масштабную работу вы проводите в «Свете будущего». Я просмотрела некоторые открытые отчеты, и меня по-настоящему тронуло то, с каким вниманием фонд относится к деталям. Это не просто благотворительность ради цифр, в этом чувствуется твоя душа и твоя забота о каждом ребенке. Мама на мгновение замерла, и я увидела, как по её лицу разлилось выражение чистого, неподдельного счастья. Она поставила чайник и накрыла мою ладонь своей рукой — её пальцы были теплыми и слегка пахли домашней выпечкой. В её глазах, обычно спокойных и рассудительных, зажегся огонек воодушевления, который бывает только у людей, искренне преданных своей миссии. — О, Сузуне, — её голос дрогнул от избытка чувств, — ты даже не представляешь, как много для меня значат твои слова. Мы с отцом всегда старались воспитать вас с Манабу в любви и достатке, но ведь в мире так много талантливых детей, которые лишены даже самой малой доли этого тепла. Они рождаются с невероятным потенциалом, с искрами гениальности в глазах, но из-за того, что они остались без попечения родителей, их судьбы часто разбиваются о безразличие общества. Она сделала небольшой глоток чая и продолжила, её рассказ становился всё более эмоциональным, и я видела, что она действительно верит в каждое сказанное слово. — Для меня и для Мики-сан принципиально важно дать им не просто шанс, а настоящий фундамент для жизни. Мы не ограничиваемся оплатой их учебы в лучших школах. Фонд помогает этим детям обрести настоящий дом — место, где они чувствуют себя в безопасности, где их таланты могут раскрыться без страха перед завтрашним днем. Мы верим, что, создавая для них идеальную среду, мы растим будущую элиту, которая изменит нашу страну к лучшему. Видеть, как ребенок, у которого не было ничего, получает лучшее образование и становится уверенным в себе человеком — это величайшая награда, которую я когда-либо получала в жизни. (Примечание автора: в оригинальной истории Мика после того, как родила Аянокоджи и получила за это огромные деньги,покинула его и уехала вместе со своим любовником, отдав Ацуоми и отказавшись всех прав, как материи на него, дав ему имя Киётака. Вот только в этой истории любовник бросил ее, как только они растратили все деньги и Мике ничего не оставалось, кроме как вернуться обратно к Ацуоми, который дал ей новую должность в Белой комнате с условием того, что она не будет публичность афишировать, как будет добиваться прав на опеку над Киётакой после официального отказа от него) Мама улыбнулась мне так светло и доброжелательно, что мне на мгновение захотелось закрыть глаза и просто поверить ей. В её мире фонд был спасением, священным убежищем для сирот. Она не видела теней, которые видела я; она не знала, что этот «новый дом» для кого-то мог стать золотой клеткой или лабораторией, где вместо любви детей ждали холодные тренировки и бесконечные тесты. — Я очень горжусь тем, что ты видишь ценность в нашем труде, Сузуне, — добавила она, чуть крепче сжав мою руку. — Ведь ты сама всегда стремилась к совершенству, и я рада, что ты понимаешь, как важно поддерживать тех, кто только начинает свой путь к вершине. Я улыбнулась ей в ответ, стараясь, чтобы в моем взгляде не промелькнула та ледяная горечь, которая сейчас жгла меня изнутри. — Да, мама. Это действительно благородно — дарить будущее тем, кто его почти лишился. Именно поэтому я хочу узнать об этом больше. Мама аккуратно разлила остатки ароматного чая по чашкам и, словно вспомнив о чем-то важном, слегка приподняла брови. Она бросила быстрый взгляд на настенные часы и мягко улыбнулась, обращаясь скорее к Нии-сану и отцу, но её слова предназначались всем нам. — Совсем забыла сказать, сегодня у нас очень ответственный день. Мы с коллегами отправляемся в Канагаву, в тот самый научно-исследовательский институт, о котором я говорила. Нам необходимо провести финальную инспекцию нового медицинского корпуса перед тем, как фонд утвердит последний транш финансирования. Речь идет о закупке новейшего диагностического оборудования, которое позволит выявлять скрытые таланты и особенности здоровья детей на самых ранних стадиях. Это огромные инвестиции, и мы должны убедиться, что всё готово к приему первой группы воспитанников. В столовой на мгновение повисла тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем часов. Я почувствовала, как внутри всё напряглось, словно натянутая струна, но внешне осталась абсолютно спокойной. Это был тот самый момент, которого я ждала. Я медленно поставила чашку на блюдце и посмотрела на маму с выражением искренней заинтересованности и легкой заботы. — Мама, — мягко произнесла я, привлекая её внимание, — раз уж выдалась такая возможность, у меня возникла одна мысль. Сейчас в Министерстве юстиции мы начинаем подготовку к масштабным государственным проверкам всех некоммерческих организаций и благотворительных фондов. Я подумала, что было бы очень кстати, если бы я сопровождала тебя сегодня в качестве неофициального эксперта. Я могла бы лично убедиться в юридической безупречности всех документов и контрактов фонда прямо на месте, чтобы в будущем у проверяющих органов не возникло ни единого лишнего вопроса к вашей деятельности. К тому же, мне действительно очень хочется познакомиться с госпожой Такахаши, которой ты так искренне восхищаешься. Было бы замечательно пообщаться с ней в неформальной обстановке. Мама на секунду замерла, осмысливая мое предложение, а затем её лицо буквально озарилось восторгом. Она даже всплеснула руками от радости, и в её глазах заблестели искорки гордости за мою рассудительность и профессионализм. — Сузуне, милая, это просто блестящая идея! — воскликнула она, подходя ко мне и ласково сжимая мои плечи. — Я и представить не могла, что ты предложишь такую помощь. Твой профессиональный взгляд и статус представителя министерства придадут нашей инспекции особый вес. Мика-сан будет просто счастлива познакомиться с моей талантливой дочерью, а я буду чувствовать себя гораздо увереннее, зная, что все бумаги в полном порядке. Это действительно очень поможет нашему делу. Собирайся скорее, сестренка, мы выезжаем через час! Я улыбнулась ей в ответ, стараясь скрыть за этой улыбкой холодный расчет. Ловушка была расставлена, и теперь мне оставалось только войти в логово врага, прикрываясь маской добропорядочной дочери и исполнительного чиновника. Завтрак постепенно подходил к концу. Последние капли чая были допиты, а на тарелках остались лишь крошки от домашних онигири. В столовой разлилось то особенное чувство семейного единения, которое обычно наполняло меня покоем, но сегодня оно лишь подчеркивало тяжесть моей тайны. Я видела, как мама, окрыленная моим предложением, уже начала планировать наш маршрут, обсуждая с Нии-саном какие-то организационные детали поездки. Он отвечал ей короткими, взвешенными фразами, но его взгляд, направленный на меня, оставался проницательным и серьезным. Я медленно поднялась из-за стола, стараясь, чтобы каждое мое движение выглядело естественным и спокойным. Азуми, сидевшая рядом, тут же потянула меня за край пижамы, словно не желая отпускать из этого теплого семейного круга, и я снова ласково коснулась её плеча, обещая себе, что сделаю всё возможное, чтобы защитить этот мир и эту чистоту в её глазах. — Мама, Нии-сан, спасибо за чудесный завтрак. Всё было очень вкусно, — произнесла я с мягкой улыбкой, стараясь вложить в эти слова всю ту искреннюю признательность, которую я испытывала к ним, несмотря на сложность ситуации. — Если мы выезжаем через час, то мне пора идти готовиться. Нужно не только привести себя в порядок, но и собрать необходимые папки с документами, которые могут понадобиться для нашей инспекции. Я хочу, чтобы моя помощь была действительно полезной и профессиональной. Мама понимающе кивнула, её лицо всё еще светилось радостью от того, что её дочь проявляет такой интерес к её делу. Она махнула мне рукой, поощряя идти, и добавила, что будет ждать меня у машины ровно в назначенное время. Я еще раз взглянула на своих родных — на маму, которая видела во мне опору, на Азуми, которая весело доедала завтрак и на Нии-сана, который, кажется, единственный понимал, какую цену я могу заплатить за эту правду. Я вышла из столовой и начала подниматься по лестнице к себе в комнату. С каждой ступенькой мягкость и сонливость окончательно покидали меня, уступая место той самой Хориките Сузуне, которая привыкла сражаться до конца. Зайдя в ванную, я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, на мгновение зажмурившись. Предстоящая встреча в Канагаве с Микой Такахаши была не просто служебной поездкой. Это было моим личным расследованием, моим способом вернуть долг человеку, который когда-то изменил мою жизнь, и я не имела права на ошибку. Я первым делом плеснула в лицо прохладной водой, стараясь окончательно прогнать остатки сна и ту липкую тревогу, что преследовала меня с самой ночи. Капли воды приятно освежали кожу, заставляя мысли течь более ясно и упорядоченно. Я посмотрела в зеркало: на меня глядела молодая девушка с чуть покрасневшими от недосыпа глазами, но в глубине её зрачков уже разгорался тот самый огонь решимости, который когда-то помог мне выстоять в самом сложном экзамене в конце третьего года обучения. Сегодня мне предстояло надеть не просто официальную одежду, а свою лучшую броню, ведь от того, какое впечатление я произведу на Мику Такахаши, зависело слишком многое. В этот раз я уделяла уходу за собой гораздо больше времени и внимания, чем обычно. Мои движения были медленными и вдумчивыми, я тщательно подбирала средства для кожи, стараясь добиться идеального результата. В глубине души я понимала истинную причину такой дотошности: сегодня, впервые за долгое время, существовала вероятность встретить Аянокоджи-куна. От одной этой мысли кончики моих пальцев начинали мелко дрожать, а сердце начало стучать громче. Я хотела выглядеть безупречно не только ради официального статуса, но и ради него. Мне было важно, чтобы при нашей возможной встрече он увидел меня сильной, уверенной и прекрасной, а не сломленной теми обстоятельствами, в которых мы оба оказались. Я взяла расческу и начала медленно, прядь за прядью, усмирять свои непослушные волосы, которые после сна напоминали хаотичное облако. Я использовала специальные масла, чтобы придать им зеркальный блеск, которого добивалась с особым усердием. С каждым уверенным движением гребня мой облик становился всё более строгим и привычным — тем самым, который знали коллеги в министерстве и одноклассники в прошлом. Я аккуратно собрала длинные черные волосы, закрепив их так, чтобы ни одна деталь не отвлекала меня от дела, и этот простой ритуал помог мне окончательно собраться с мыслями. Затем я перешла к легкому макияжу, стараясь лишь подчеркнуть естественные черты лица, чтобы выглядеть свежо и доброжелательно, как и подобает дочери, сопровождающей мать в благотворительной поездке. Я нанесла чуть больше увлажняющего крема и воспользовалась едва заметным блеском для губ, который придавал лицу здоровое сияние. Глядя на свое отражение, я видела образцовую представительницу семьи Хорикита — спокойную, рассудительную и открытую. Никто, даже самая проницательная женщина вроде госпожи Такахаши, не должен был заподозрить, что под этим безупречным фасадом скрывается человек, готовый пойти на любой риск ради спасения дорогого ему человека. Завершив приготовления, я еще раз внимательно осмотрела себя, чувствуя, что теперь я готова встретить этот день во всеоружии.

***

Закончив все водные процедуры и переодевшись, я остановилась перед массивной дверью из темного дуба. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках, я мягко повернула ручку и вошла внутрь. Кабинет отца всегда казался мне отдельным государством со своими законами. Здесь воздух был пропитан густым ароматом дорогого табака, старой бумаги и тяжелого дерева — запахом власти и многолетней ответственности. Высокие стены, полностью закрытые книжными полками с томами по праву и истории, словно наблюдали за каждым моим шагом. На массивном столе царил идеальный порядок, и лишь лампа под зеленым абажуром бросала мягкий свет на официальный документ с золотым тиснением. Отец не поднял взгляда сразу, продолжая изучать бумаги, и в этой тишине я отчетливо слышала собственное сердцебиение. Однако внешне я оставалась воплощением безмятежности, которую так долго в себе воспитывала. Я медленно прошла в центр комнаты, чувствуя под ногами мягкость дорогого ковра, и замерла, ожидая, когда он заговорит первым. — Ты выглядишь так, будто в твоей голове созрел план по захвату министерства, Сузуне, — произнес он тихим, но глубоким голосом, наконец откладывая очки поверх документов. — Или же ты просто пришла спросить насчет твоего друга, чье имя так часто мелькает в твоих мыслях в последнее время? Его проницательность всегда была моим главным учителем. Я сделала еще один шаг вперед, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно и почтительно, но в нем отчетливо читалась твердость, которую невозможно было скрыть. — Я пришла спросить о правде, отец, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Мама искренне верит в благотворительность и в ту светлую миссию, которую несет «Свет будущего». Она видит спасенные жизни и счастливые лица детей. Но я видела счета фонда, видела структуру их теневых транзакций. Все это не просто помощь сиротам и не просто меценатство. Это долгосрочные и очень опасные инвестиции в теневое правительство. Я замолчала, давая словам вес. Мне было больно говорить это человеку, который строил репутацию нашей семьи десятилетиями, но мягкость, с которой я теперь смотрела на мир, не означала слабость. Напротив, она давала мне силы защищать тех, кто мне дорог, даже если для этого нужно было разрушить иллюзии самых близких людей. Я ждала его реакции, понимая, что этот разговор — мое настоящее политическое крещение перед самой опасной поездкой в жизни. Отец наконец отложил документ в сторону и поднял на меня взгляд. В его глазах я увидела не раздражение, а скорее признание факта моей проницательности. Он неторопливо поправил очки и коротким жестом указал на глубокое кожаное кресло, стоявшее напротив его стола. — Ты всегда замечала больше, чем тебе полагалось по возрасту, Сузуне. Манабу обладает той же чертой. Именно по этой причине я до сегодняшнего дня не посвящал вас в детали своей деятельности в «Партии Граждан», — произнес он спокойным, ровным голосом. Я ощутила, как внутри всё напряглось от неожиданности. «Партия Граждан» была прямой и самой мощной оппозицией партии «Сопроцветания», которую возглавлял отец Аянокоджи-куна. Я медленно села в кресло, сохраняя прямую осанку, и внимательно посмотрела на отца. — «Партия Граждан»… Это ведь партия Премьер-министра Киджимы. Получается, ты один из его ближайших советников. Почему в нашей семье эта тема всегда была под запретом? — Потому что у Киджимы-сенсея серьезные враги, — отец сложил руки замком перед собой. — Это люди, которые готовы на любые меры ради достижения своих целей. И самый опасный среди них — человек, чью фамилию ты сейчас так настойчиво пытаешься найти во всех доступных тебе источниках. Ацуоми Аянокоджи. Я невольно задержала дыхание. Я уже сталкивалась с отцом Аянокоджи-куна лично, когда училась в школе Кодо Икусей, и знала, насколько он может быть страшен. Но я даже не подозревала, что мой собственный отец находится с ним в состоянии открытой политической войны. Отец открыл папку и достал оттуда документ с грифом секретности. — Ацуоми Аянокоджи — это серьезная проблема для нашей страны. Его проект под названием «Белая Комната» представляет собой попытку массового создания людей, которые будут беспрекословно выполнять любые приказы и лишены собственной воли. Киджима-сенсей расценивает это как прямую угрозу национальной безопасности. С помощью таких «выпускников» партия «Сопроцветания» сможет захватить все рычаги управления государством. Мы потратили годы на сбор доказательств, чтобы привлечь профессора к ответственности, но он очень эффективно уничтожает любые следы своей деятельности. Я начала понимать масштаб происходящего. То, что я считала своим личным расследованием, оказалось частью огромного государственного механизма. — Значит, аудит в Канагаве, на который я еду вместе с мамой… — начала я, но отец перебил меня. — Это не обычная поездка. Это разведка в реальных условиях. Мика Такахаши — самое слабое звено в структуре Аянокоджи. Она убеждена, что наш семейный фонд служит ей надежным прикрытием. Но на самом деле этот фонд — наша ловушка для неё. Киджима-сенсей лично распорядился собирать данные через меня. Я, в свою очередь, задействовал твоего брата, а теперь в эту схему вошла и ты. Отец поднялся со своего места, подошел к встроенному в стену сейфу и, набрав комбинацию, достал оттуда небольшую металлическую флешку, на корпусе которой была выгравирована печать канцелярии Премьер-министра. Он вернулся к столу и положил её передо мной. В тусклом свете лампы этот предмет выглядел как обычный накопитель данных, но я понимала, что на самом деле это прямое распоряжение высшей власти страны. — Здесь находится санкция на проведение внеплановой проверки, лично подписанная Киджимой-сенсеем, — произнес отец, глядя мне прямо в глаза. — Если Мика Такахаши или сотрудники охраны комплекса в Канагаве попытаются помешать твоим действиям, ты должна показать им это. Скажи им прямо: если с головы моей дочери упадет хоть один волос или если доступ в четвертый сектор института будет закрыт, через час на территорию объекта прибудут спецслужбы Киджимы-сенсея с приказом о полной блокировке. Я протянула руку и взяла флешку. Она оказалась неожиданно тяжелой для своего размера, и эта тяжесть словно передалась всему моему телу, закрепляя осознание ответственности. Я убрала её в ладонь, чувствуя холод металла, и снова посмотрела на отца, не скрывая своих истинных намерений. Я знала, что в этом кабинете нет смысла лгать. — Ты действительно доверяешь мне такую карту? — спросила я, сохраняя ровный тон. — Ты ведь понимаешь, отец, что я использую этот ресурс не только в интересах Киджимы-сана, но и ради спасения Аянокоджи-куна? Тон отца на мгновение смягчился, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на человеческое понимание, которое он редко позволял себе проявлять в делах. Он слегка кивнул, подтверждая, что мои слова не стали для него открытием. — Я прекрасно знаю, почему ты это делаешь, Сузуне. И Киджима-сенсей тоже в курсе моих личных связей. В большой политике личные мотивы часто становятся самым мощным двигателем, потому что они заставляют человека идти до конца там, где другие сдаются. Иди. Загони их в угол. Но помни самое главное: в этой игре нет никаких правил. Существует только конечный результат, и именно он определит, кто из нас останется на плаву. Я встала с кресла и аккуратно убрала флешку во внутренний карман своего делового пиджака. Теперь у меня за спиной стоял не только закон, представителем которого я была по должности, но и мощнейшая политическая воля всей страны. Это придавало мне уверенности, которую я не чувствовала еще никогда в жизни. Перед тем как подойти к двери, я остановилась и задала вопрос, который мучил меня с самого утра. — Отец, прежде чем я уйду… Скажи честно, ты знал о существовании сына Аянокоджи и о его судьбе до того, как я рассказала об этом вчера за ужином? Отец посмотрел на меня прямо и серьезно, и в его ответе не было ни тени сомнения. Он покачал головой, и я поняла, что он говорит правду. — Нет, я не знал этих деталей. Мы понимали, что Аянокоджи Ацуоми что-то скрывает, но масштаб его личных экспериментов оставался в тени. Именно благодаря тебе и твоей осведомленности мы получили настолько ценную информацию, которая может стать решающим ударом по его позициям. За свою карьеру ты сделала больше, чем целая группа аналитиков могла бы только мечтать. Я коротко кивнула, принимая его слова, и вышла из кабинета. Тяжелая дубовая дверь закрылась за моей спиной с глухим щелчком. Мой шаг стал твердым и уверенным, я больше не чувствовала той сонной мягкости, с которой проснулась этим утром. Я знала, что за моей спиной стоит вся мощь «Партии Граждан», и это делало меня по-настоящему опасной для любого, кто решит встать на моем пути к спасению Аянокоджи-куна. Я была готова к этой войне.

***

Я шла по длинному коридору поместья, чувствуя, как флешка в кармане пиджака слегка тянет ткань вниз. У высокого окна, выходящего на внутренний сад, стоял Нии-сан. Его фигура была абсолютно неподвижна, а взгляд устремлен куда-то вдаль, за пределы аккуратно подстриженных кустов. Я знала эту позу — Нии-сан ждал, когда я покину кабинет отца, чтобы подвести итог увиденному и услышанному. Я остановилась рядом с ним, и на несколько секунд между нами воцарилась тишина, которая была нам обоим знакома еще со времен учебы в школе Кодо Икусей. Это было молчание двух людей, привыкших анализировать ситуацию до того, как будет сделан первый шаг. — Отец передал тебе «карту премьер-министра Киджимы». Это действительно мощное оружие в текущих обстоятельствах, Сузуне, — произнес Нии-сан, не оборачиваясь ко мне. — Однако у этого инструмента есть один существенный изъян, который ты должна учитывать. Я слегка повернула голову в его сторону, пытаясь понять, что именно он имеет в виду. В моих руках был официальный документ, санкционированный высшим лицом государства, и я не видела причин для сомнений в его эффективности. — Изъян? Нии-сан, это прямой приказ Премьер-министра. Мика Такахаши — всего лишь сопредседатель фонда, она не рискнет идти на открытый конфликт с аппаратом правительства и не посмеет оказывать сопротивление, когда увидит этот документ. Нии-сан наконец повернулся ко мне. Его взгляд был предельно пронзительным и серьезным, он смотрел на меня так, словно проверял мою готовность к самым худшим сценариям. Он сложил руки на груди, и его голос зазвучал еще более жестко и конкретно. — Ты права, она не станет открыто сопротивляться государству. Но именно в этом и заключается главная опасность. Как только ты предъявишь эту санкцию, у нее появится четкий сигнал о том, что за ней пришли. Такахаши может успеть уничтожить все цифровые и бумажные доказательства в четвертом секторе еще до того, как спецслужбы Киджимы успеют пересечь порог института. Но есть и кое-что похуже. Она прекрасно знает, насколько наша мать доверяет ей. Такахаши может использовать маму как живой щит, прикрываясь её репутацией и присутствием. Если начнется открытая политическая война между Киджимой и Аянокоджи, наша семья окажется в самом эпицентре и сгорит первой, прежде чем будут достигнуты какие-либо результаты. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Слова брата быстро вернули меня к реальности, в которой политические инструменты были не только защитой, но и мишенью. Я понимала, что Нии-сан прав: прямолинейная атака могла привести к катастрофе для наших близких, и мне нужно было найти способ действовать тоньше. Нии-сан сделал шаг ближе ко мне и значительно понизил голос, чтобы наш разговор не вышел за пределы этого пустого коридора. Его лицо оставалось беспристрастным, но в интонациях чувствовалось напряжение человека, который привык просчитывать ходы на несколько шагов вперед. — Ты должна четко понимать, с кем именно тебе придется столкнуться в Канагаве, Сузуне. Мика Такахаши — это человек, который специализируется на создании убедительных иллюзий. Её главная уязвимость заключается не в страхе перед судебным преследованием или тюремным заключением. Её по-настоящему пугает обесценивание её многолетней работы. Она вложила все свои ресурсы и время в то, чтобы превратить Аянокоджи в «идеального лидера», лишенного человеческих слабостей. Если ты сможешь доказать ей, что её творение всё еще обладает тем, что она называет «дефектами» — то есть способностью чувствовать и иметь личные привязанности, — её уверенность в собственной правоте исчезнет. Я внимательно слушала брата, анализируя его слова. Это была чистая стратегия, направленная на подрыв эмоциональной стабильности противника. Я понимала, что закон — это лишь внешняя сила, а внутренняя борьба будет происходить на уровне личных убеждений Мики Такахаши. — То есть ты предлагаешь мне нанести удар по её профессиональной гордости? — спросила я, фиксируя это как основной метод воздействия. — Именно так, — Нии-сан коротко кивнул. — Прижми её не только угрозой государственного аудита, но и тем фактом, что она проигрывает в своем главном эксперименте. Скажи ей прямо, что Аянокоджи оставил тебе личное сообщение. Даже если содержание этого письма не дает тебе полной власти над ситуацией, сам факт его существования спровоцирует у нее паранойю. Она начнет экстренно искать брешь в его психологической защите, пытаясь понять, где она допустила ошибку в его воспитании. В этом состоянии суеты и тревоги она неизбежно совершит просчет, который позволит нам получить доступ к нужной информации. Я почувствовала, как внутри меня оформляется четкий план действий. Теперь у меня было два типа оружия: санкция Премьер-министра для официального давления и психологический рычаг, предоставленный Нии-саном, для личной манипуляции. Я понимала, что мне придется действовать жестко и использовать все доступные методы, чтобы добиться результата и при этом не подвергнуть опасности нашу маму. Нии-сан достал из внутреннего кармана пиджака тонкое устройство, внешне почти не отличимое от обычной перьевой ручки с металлическим зажимом. Он протянул его мне, дождавшись, пока я возьму предмет в руки и внимательно его осмотрю. — Если отец снабдил тебя политическими полномочиями, то я обеспечу тебе возможность для безопасного маневра. Это портативный глушитель радиочастот, совмещенный с передатчиком экстренного сигнала, — пояснил Нии-сан, указывая на небольшую клипсу в верхней части устройства. — Для чего именно мне это понадобится? — спросила я, фиксируя устройство в ладони и проверяя расположение кнопок. — Ты должна понимать, что в объектах, подобных этому НИИ, системы контроля работают непрерывно. Камеры и микрофоны расположены в каждом помещении. Если ты окажешься в кабинете с Микой Такахаши или получишь возможность встретиться с Аянокоджи, тебе нужно будет нажать на эту клипсу. Ровно на шестьдесят секунд в радиусе трех метров образуется зона полного подавления сигнала. Записывающие устройства начнут транслировать зацикленное видео предыдущих кадров, а звук превратится в неразличимый шум. Я крепко сжала устройство, осознавая его ценность. В условиях тотальной слежки, о которой говорил Нии-сан, одна минута бесконтрольного общения была самым ценным ресурсом, который только можно представить. — Минута времени, в течение которой никто не сможет нас услышать или увидеть… — произнесла я, убирая прибор в карман к флешке. Нии-сан положил руку мне на плечо, и я почувствовала твердость его хватки. Его голос оставался ровным, но в нем появилось больше конкретики относительно мер безопасности. — Это твоя единственная возможность передать информацию или совершить действие, которое не попадет в отчеты Ацуоми Аянокоджи. Но есть и вторая функция. Если ты почувствуешь, что ситуация выходит из-под контроля и твоей безопасности что-то угрожает, нажми на кнопку дважды. Это активирует сигнал тревоги. Через пять минут у ворот комплекса появится группа быстрого реагирования, которую я нанял в частном порядке. Эти люди не подчиняются Киджиме или официальным структурам полиции. Они выполняют только мои личные распоряжения. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я впервые за долгое время увидела не только оценку моих способностей, но и прямое подтверждение того, что он признает меня равной себе. Его лицо оставалось серьезным, но интонации стали более человечными. — Отец преследует политические интересы государства. Я же в этой ситуации действую исключительно в интересах нашей семьи. Будь предельно осторожна, Сузуне. Это учреждение проектировалось с единственной целью — подавлять человеческую волю и ломать личности. Не позволяй персоналу или охране заметить твои эмоции или слабость. Твоя внешняя сдержанность и холодность сейчас являются твоим самым надежным средством защиты. Покажи им, на что ты вправду способна. Я выпрямилась, чувствуя, как внутри меня кристаллизуется абсолютная уверенность в своих силах. Я больше не испытывала страха перед неизвестностью, потому что теперь у меня был четкий план и необходимые инструменты для его реализации. — Я справлюсь, Нии-сан. Я уже давно перестала быть той девочкой, которая пыталась догнать твою тень. Теперь я обладаю достаточной силой, чтобы действовать самостоятельно и, если потребуется, действовать быстрее и эффективнее, чем ты ожидаешь. Нии-сан молчал несколько секунд, внимательно изучая моё лицо, словно заново знакомясь со мной. Его взгляд стал мягче, и в нём больше не было того холодного анализа, который я привыкла видеть годами. Он слегка склонил голову, признавая очевидный факт моего преображения. — Должен признать, Сузуне, Аянокоджи оказал на тебя огромное влияние. Он помог тебе измениться так, как не смог бы ни я, ни наши родители. Глядя на тебя сейчас, я понимаю, что от той маленькой и нерешительной девочки, которая все время гналась за мной хвостом, больше не осталось и следа. Теперь передо мной стоит сильный и независимый человек, на которого я сам хочу равняться во многих вещах. Твоя решимость и способность сохранять доброту даже в такой ситуации вызывают у меня искреннее уважение. После этих слов Нии-сан сделал шаг вперед и крепко обнял меня. Это было настолько неожиданно и искренне, что я на мгновение замерла, но тут же ответила ему тем же, уткнувшись лицом в его плечо. Я чувствовала его поддержку и ту невидимую связь, которая всегда объединяла нас, несмотря на все прошлые обиды и недопонимания. В этот момент я ощутила, что все мои страхи окончательно отступили, оставив место лишь благодарности. — Спасибо, Нии-сан, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от нахлынувших чувств. — Спасибо за то, что, несмотря на всю мою незрелость и ошибки в прошлом, ты верил в меня до самого конца. Я действительно очень рада, что у меня есть такой старший брат, как ты. Твоя поддержка — единственное, что дает мне сил двигаться дальше. Я отстранилась и увидела, как Нии-сан искренне улыбнулся. Это была не та дежурная полуулыбка, которую он использовал на официальных встречах, а настоящая, теплая улыбка, предназначенная только для членов семьи. Он еще раз ободряюще кивнул мне, и я, полная решимости, направилась к выходу из коридора. Теперь, когда я получила поддержку и от отца, и от брата, я была готова встретиться с любыми трудностями. Я спустилась по лестнице и вышла во двор, где у машины меня уже ждала мама. Мой путь в Канагаву начинался, и я знала, что вернусь оттуда только с победой.

***

Мы сидели на заднем сиденье нашего семейного седана. Салон автомобиля был наполнен едва слышными звуками классической музыки, которая обычно помогала мне сосредоточиться, но сегодня она лишь подчеркивала контраст между спокойствием внутри машины и той целью, к которой мы приближались. За окном серые урбанистические пейзажи Токио постепенно сменялись густой зеленью пригородов Канагавы. Я смотрела на мелькающие деревья и чувствовала в сумке тяжесть флешки и устройства, переданного Нии-саном. Эти предметы были моим реальным инструментом в мире, который мама считала оплотом добродетели. Мама сидела рядом со мной, аккуратно поправляя свой изящный шелковый платок. На её коленях лежала нарядная коробка с элитными сладостями, перевязанная атласной лентой — подарок для Мики Такахаши. Лицо мамы светилось той искренней радостью, которую я всегда считала фундаментом нашей семейной атмосферы. Она действительно верила в то, что мы едем на праздник созидания, и эта её вера заставляла меня чувствовать еще большую ответственность за её безопасность. Она повернулась ко мне, и в её взгляде было столько тепла, что мне на мгновение захотелось просто закрыть глаза и не думать о политических играх. — Сузуне, я действительно очень рада, что ты нашла время поехать со мной сегодня. Мика-сан будет в полном восторге от твоего визита, — произнесла мама с мягкой улыбкой, коснувшись моей руки. — Она часто жалуется, что современные молодые люди стали слишком циничными и расчетливыми. Вот только ты всегда была другой. Ты с детства понимала ценность сострадания и помощи тем, кто оказался в трудной ситуации. Твое присутствие сегодня очень важно для имиджа нашего фонда. Я заставила себя улыбнуться в ответ, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и не выдавал того напряжения, которое сковывало мои плечи. Я понимала, что каждое слово мамы — это отражение той искусной лжи, которую Мика Такахаши выстраивала годами. — Я просто хочу увидеть всё своими глазами, мама, — тихо ответила я, переводя взгляд на дорогу. — Мне важно понять, как именно устроены процессы в таком крупном учреждении, чтобы в будущем я могла лучше помогать тебе с документацией. — И ты обязательно всё увидишь! — воодушевленно воскликнула мама, и в её голосе зазвучала неподдельная гордость. — Ты увидишь своими глазами, как преображаются дети, у которых раньше не было ни единого шанса на достойную жизнь. Знаешь, у Мики-сан есть своеобразное определение для этой работы, она называет это «огранкой алмазов». Она убеждена, что каждый ребенок — это сокровище, которому просто необходима правильная, строго выверенная среда для роста. Она вложила в этот институт в Канагаве всю свою душу и буквально живет делами своих воспитанников. Для меня она — настоящая святая нашего времени, человек, который полностью посвятил себя другим. Слушая эти слова, я ощущала ледяное спокойствие. Термин «огранка алмазов» в контексте Белой Комнаты звучал для меня как описание процесса обработки материала, а не воспитания личности. Я понимала, что под «правильной средой» скрываются те самые стены, которые должны были сломать Аянокоджи-куна. Теперь, когда мы въезжали в Канагаву, иллюзии мамы и моя реальность окончательно столкнулись. Я была готова войти в этот НИИ не как гость, а как человек, намеренный разрушить эту «святость» до самого основания. Я отвернулась от матери и посмотрела в боковое стекло автомобиля. На фоне пролетающих мимо деревьев я видела собственное отражение. В этом холодном и сосредоточенном взгляде я узнавала черты отца и Нии-сана — ту самую семейную решимость, которая сейчас делала меня почти чужой для сидящей рядом женщины. Мне стало по-настоящему страшно за маму. Она жила в мире, где доброта была абсолютной величиной, и даже не догадывалась, что её используют в качестве прикрытия для чего-то гораздо более мрачного. «Святая…» — эта мысль болезненно отозвалась в моей голове, и мои пальцы непроизвольно сжали ручку кожаной сумочки. Я отчетливо понимала, что та «огранка», о которой с таким восторгом говорила мама, на деле является методичным процессом уничтожения человеческой личности. Эти дети выходили из стен института не алмазами, а эффективными инструментами с полностью подавленными эмоциями. Мама видела благородную благотворительность, в то время как я видела финансовые отчеты и счета, за которыми стояли искалеченные судьбы детей, лишенных возможности просто быть собой. Я бросила короткий взгляд на свою сумку, стоявшую на сиденье между нами. Рядом с привычными вещами там лежали предметы, которые Нии-сан и отец назвали моим оружием. Флешка с санкцией Премьер-министра была способна полностью разрушить карьеру профессора Аянокоджи и остановить работу его структуры. Портативный прерыватель сигнала давал мне возможность действовать вне контроля систем наблюдения. Эти инструменты превращали меня из простой гостьи в опасного противника для администрации НИИ. «Сегодня мне придется разбить твои иллюзии, мама. Мне искренне жаль, что именно я стану тем человеком, который принесет тебе эту правду», — подумала я, чувствуя, как внутри кристаллизуется ледяная уверенность. Я любила свою семью слишком сильно, чтобы позволить матери и дальше поддерживать связь с Микой Такахаши. Я не могла допустить, чтобы она продолжала пожимать руку женщине, которая превратила жизнь Аянокоджи-куна — человека, который стал для меня важнее собственного спокойствия — в бесконечную череду тестов и пустых комнат. Поездка подходила к концу, и впереди показались массивные ворота комплекса в Канагаве. Мама взяла меня за руку. Её ладонь была теплой и мягкой, и это прикосновение на мгновение ослабило мою внутреннюю защиту. Она смотрела на меня с такой искренней любовью, что мне стало почти физически больно от осознания того, какую правду я везу с собой в этой машине. — Твой отец сегодня утром сказал, что этот день очень важен для политики нашей страны, — произнесла мама, продолжая поглаживать мою руку. — Но для меня гораздо важнее то, что мы делаем это дело вместе. Семья, которую объединяет общая благородная цель — разве это не чудо, Сузуне? Я почувствовала, как в горле застрял тяжелый ком. Мне пришлось приложить усилие, чтобы мой голос не дрогнул и сохранил ту мягкость, которую мама привыкла слышать от меня дома. Я понимала, что под «благородной целью» она подразумевает помощь детям, в то время как для меня эта поездка была операцией по спасению и разоблачению. — Да, мама. Семья — это действительно самое важное, что у нас есть, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Именно поэтому мы обязаны защищать её от любой лжи. Даже в тех случаях, когда эта ложь принимает облик благодетели и прикрывается добрыми намерениями. Мама на секунду замолчала, в её взгляде промелькнуло легкое замешательство. Она явно не до конца поняла смысл моих слов, списав их на мою обычную серьезность. — Ты сегодня ведешь себя очень официально, — она тихо рассмеялась и слегка сжала мои пальцы. — Совсем как Манабу перед каким-нибудь решающим экзаменом. Постарайся расслабиться. Мы ведь едем в место, где царит свет и надежда на будущее. Я ничего не ответила, лишь слегка кивнула. В этот момент машина свернула с шоссе на частную охраняемую дорогу. Мы ехали вдоль высокого бетонного забора, по всему периметру которого были установлены современные камеры наблюдения, фиксирующие каждое движение. Охранник в строгой темной форме, завидев номерной знак нашего автомобиля, вытянулся по струне и отдал честь. Для них мы были почетными гостями, меценатами, чьи деньги поддерживали функционирование этого объекта. Я выпрямила спину и почувствовала, как жалость к неосведомленности матери окончательно сменяется холодной решимостью. Весь мой облик теперь выражал только готовность к действию. «Прости меня, мама», — подумала я, когда машина начала замедлять ход. — «Но тот свет, о котором ты так радостно говоришь — это всего лишь яркие лампы в стерильных камерах, где нет места жизни. И я приехала сюда именно для того, чтобы уничтожить это место раз и навсегда». Автомобиль плавно остановился прямо перед главным входом в научно-исследовательский институт. Швейцар в ливрее поспешил открыть нам дверь.

***

Как только я вышла из автомобиля, я сразу почувствовала странное, почти физическое давление. Здание НИИ «Свет будущего» выглядело безупречно: сочетание панорамного стекла и ослепительно белого бетона на фоне идеально подстриженных газонов должно было внушать доверие. Однако эта красота казалась мне искусственной. Здесь было пугающе тихо. Я не слышала пения птиц, а ветер, который еще минуту назад шумел в листве деревьев у дороги, здесь словно затихал, натыкаясь на невидимый барьер высоких стен. Я медленно огляделась, стараясь зафиксировать каждую деталь. Архитектура этого места была призвана вызывать восхищение, но для меня она лишь маскировала полное отсутствие жизни. Это здание не напоминало ни школу, ни современную больницу. Это была огромная лаборатория, где человечность, чувства и индивидуальность, скорее всего, считались лишь досадной системной ошибкой, которую необходимо устранить ради достижения идеального результата. Мой взгляд зацепился за людей, стоящих у входа. Охранники были одеты в гражданские костюмы, чтобы не привлекать лишнего внимания и поддерживать образ мирного медицинского центра. Однако их выдавала осанка — слишком прямая, почти механическая. У них были абсолютно пустые, лишенные эмоций взгляды. Глядя на них, я невольно вспомнила описание тех, кто прошел через подготовку в структуре отца Аянокоджи-куна. Эти люди были выходцами из той же системы, что и Аянокоджи-кун, но в отличие от него, они казались окончательно сломленными и превращенными в послушные инструменты. Мама уже вышла с другой стороны машины и с улыбкой поправляла свою сумку, не замечая того холода, который исходил от этого места. Она видела лишь чистоту и порядок, в то время как я видела клетки, облицованные дорогим мрамором. Я поправила пиджак, проверяя, на месте ли флешка и устройство Нии-сана. Теперь, когда я оказалась на территории врага, каждый мой шаг должен был быть выверенным. Я глубоко вздохнула, надела маску спокойного профессионализма и приготовилась к первому столкновению. Двери из матового стекла разъехались в стороны без единого звука, и навстречу нам вышла женщина, чье присутствие мгновенно заполнило пространство. На ней был элегантный костюм цвета слоновой кости, идеально подчеркивающий её статус, а волосы были собраны в безупречный, тугой пучок. На первый взгляд она казалась почти зеркальным отражением моей матери: та же грация, та же манера держать себя в обществе. Однако я сразу заметила пугающую разницу. Улыбка этой женщины была лишь заученным движением мышц лица, она оставалась совершенно неподвижной и не затрагивала её холодного взгляда. — О, дорогая Хорикита-сан! Вы приехали как раз вовремя, — произнесла она, раскрывая объятия для моей матери. Голос её звучал мелодично, но в нем чувствовалась металлическая жесткость. — Мы только что закончили наш плановый утренний обход корпусов. Мама с искренней теплотой ответила на приветствие, обнимая её так, словно они были старыми и близкими подругами. Я стояла чуть позади, сохраняя прямую осанку и внимательно изучая каждое движение женщины, которую мама считала образцом добродетели. — Мика-сан, вы выглядите просто чудесно, несмотря на всю вашу огромную нагрузку, — мама отступила на шаг и указала на меня рукой. — Позвольте наконец представить вам мою дочь — Сузуне. Она специально нашла время в своем плотном графике, потому что очень хотела лично познакомиться с вами и увидеть те невероятные достижения, о которых я ей столько рассказывала. Такахаши-сан медленно перевела взгляд на меня. В этот момент я почувствовала, как воздух между нами словно стал плотнее. Я смотрела в её лицо и видела в нем черты Аянокоджи-куна: ту же идеальную симметрию, ту же пугающую правильность линий, которую природа редко дарует людям без вмешательства извне. Это сходство было настолько явным, что мне пришлось приложить усилие, чтобы не отвести глаз. — Сузуне-сан, — произнесла она, буквально сверля меня своим холодным взглядом, в котором читалось не любопытство, а оценка. — Я много слышала о ваших успехах. В наших кругах говорят, что вы — настоящая гордость вашего отца и символ обновленной «Партии Граждан». Мне искренне приятно видеть, что современное молодое поколение проявляет такой глубокий интерес к вопросам благотворительности и развития нашего фонда. Я слегка склонила голову, выдерживая её взгляд и сохраняя на лице вежливую, но непроницаемую полуулыбку. Внутри меня всё еще резонировало это пугающее внешнее сходство Такахаши-сан с Аянокоджи-куном, но я не позволила этому замешательству отразиться на моем поведении. — Благодарю за теплый прием, Такахаши-сан, — ответила я, и мой голос прозвучал чисто и уверенно, без тени заискивания. — Моя мама всегда отзывается о вас с глубоким уважением, и я сочла своим долгом лично ознакомиться с работой фонда. В Министерстве юстиции мы часто сталкиваемся с проектами подобного масштаба, но «Свет будущего» занимает особое место в повестке дня. Я сделала небольшую паузу, наблюдая за тем, как Такахаши-сан анализирует мои слова. Я знала, что она видит во мне не просто гостью, а политическую фигуру, и это играло мне на руку. Моя задача сейчас заключалась в том, чтобы продемонстрировать ей сочетание дочерней почтительности и официальной строгости. — Кроме того, — продолжила я, чуть смягчив тон, чтобы мама не почувствовала излишнего напряжения, — я искренне ценю возможность увидеть систему воспитания и поддержки талантов изнутри. Отец всегда учил меня, что за каждой большой идеей стоят конкретные люди и их методы управления. Поэтому я надеюсь, что сегодняшний визит будет продуктивным не только в плане обмена любезностями, но и в юридическом аспекте, который я подготовила для анализа перед предстоящими проверками. Мама, стоявшая рядом, выглядела очень довольной моим ответом. Она явно видела в этом диалоге лишь стремление дочери к профессиональному росту и поддержку своих начинаний. Я же поймала мимолетное движение бровей Такахаши-сан — она поняла мой намек на аудит. — Вы очень рассудительны для своих лет, Сузуне-сан, — произнесла Такахаши-сан, и в её голосе проскользнула едва уловимая нотка интереса, смешанная с настороженностью. — Редко встретишь молодого специалиста, который готов тратить выходной день на изучение регламентов и осмотр корпусов. Это качество определенно роднит вас с лучшими выпускниками нашего направления. Пройдемте внутрь, я с удовольствием покажу вам то, чем мы по праву гордимся. Она сделала приглашающий жест рукой в сторону входа, и мы начали подниматься по ступеням. Я чувствовала, как с каждым шагом за спиной закрывается пространство внешнего мира, оставляя нас в стерильной тишине этого комплекса. Теперь мне предстояло использовать всю свою выдержку, чтобы под маской доброжелательной гостьи найти те бреши, о которых предупреждал Нии-сан. Мы миновали главный вход, и тяжелые двери заперли за нашими спинами шум внешнего мира. Интерьер внутри ослеплял своей стерильностью: стены, пол и потолок были выполнены из материалов кристально белого цвета. Освещение было скрытым, из-за чего создавалось неприятное ощущение, будто сам воздух и поверхности излучают ровный, холодный свет. Значит это место и есть «Белая комната». Место, где Аянокоджи-кун провел всю свою жизнь, ни разу не видя солнечного света. Я намеренно замедлила шаг, фиксируя детали, которые мама в своем восторге просто не замечала. На каждом углу, под самым потолком, были установлены современные сканеры сетчатки и едва заметные прорези высокочувствительных микрофонов. Воздух здесь был тяжелым, он пах озоном и едкими чистящими средствами, как в операционной. Здесь полностью отсутствовали элементы декора, картины или комнатные растения. Единственным украшением служил логотип фонда — стилизованное восходящее солнце, которое в этом стерильном пространстве больше напоминало всевидящее око, следящее за каждым посетителем. Персонал в идеально чистых белых халатах двигался синхронно, словно по заранее заложенной программе. За всё время нашего пути я не услышала ни одного лишнего слова, ни одного случайного смешка. Такахаши-сан остановилась у массивной стеклянной стены, за которой находился просторный зал. Там за рядами столов сидели дети в абсолютно одинаковой серой форме. Каждый из них был полностью поглощен решением задач на планшете. — Мы называем это «зоной адаптации», — произнесла Такахаши-сан, плавным жестом указывая на помещение. — Здесь мы помогаем им раскрыть тот интеллектуальный потенциал, развитие которого обычное общество считает невозможным. Мы устраняем отвлекающие факторы, позволяя разуму сосредоточиться на главном. Мама подошла ближе к стеклу, и её лицо выражало искреннее восхищение увиденным. — Посмотри на это, Сузуне! Какая поразительная дисциплина, какое рвение к знаниям! В обычных школах такого добиться просто невозможно. Это же настоящее будущее нашей страны. Я не стала смотреть на детей. Вместо этого я повернулась к Такахаши-сан и посмотрела ей прямо в глаза, не скрывая своего холода. — Действительно, — ответила я, и мой голос прозвучал подчеркнуто официально в этой пугающей тишине. — Это выглядит как идеально отлаженный конвейер. Дисциплина здесь и впрямь не имеет аналогов. Однако скажите мне, Такахаши-сан, а что происходит с теми, кто не выдерживает темпа вашего «раскрытия потенциала»? Куда направляются дети, которые не справляются с нагрузкой? Они тоже остаются частью вашей прекрасной витрины, или для них предусмотрены другие сектора, скрытые от глаз гостей? Такахаши-сан резко остановилась. Её вежливое выражение лица на мгновение застыло, и я заметила, как в уголках её губ промелькнуло напряжение. Маска доброжелательной хозяйки дала едва заметную трещину, обнажив расчетливый ум, который скрывался за этим фасадом. — Отсев — это естественная и необходимая часть любого прогресса, Сузуне-сан, — произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово. — Но я вижу, что ваше юридическое образование и работа в министерстве научили вас задавать… весьма специфические и неудобные вопросы. — Мой отец всегда учил меня, что за каждым великим государственным достижением стоят сухие цифры, — ответила я, не отводя взгляда. — И иногда за этими цифрами скрываются не только бюджетные показатели, но и реальные судьбы людей, о которых мы часто забываем в отчетах. Такахаши-сан усмехнулась. В этой короткой, лишенной тепла усмешке я впервые увидела пугающее сходство с Аянокоджи-куном в те редкие моменты, когда он позволял своей истинной натуре проявиться. В её глазах не было раскаяния, только холодная оценка противника, который осмелился бросить ей вызов на её же территории. — Ну что ж, — она повернулась к моей матери, и её голос мгновенно вернул себе прежнюю мягкость, хотя взгляд оставался прикованным ко мне. — Раз ваша дочь так жаждет подробностей и деталей, Хорикита-сан, у меня есть предложение. Возможно, мой помощник проводит вас в нашу знаменитую оранжерею? Там сейчас период цветения, и вам, как ценителю прекрасного, это будет очень интересно. А мы с Сузуне-сан тем временем обсудим те самые «юридические протоколы» в моем кабинете. Уверена, ей будет полезно узнать о нашей внутренней структуре гораздо подробнее. Мама, не заметившая искр этого столкновения, просияла и охотно кивнула. — Конечно! Идите, — она ободряюще коснулась моего плеча. — Сузуне, только прошу тебя, не будь слишком строгой с Такахаши-сан. Помни, что она делает по-настоящему святое дело для будущего нашей страны. Я проводила маму взглядом, пока она в сопровождении одного из безмолвных помощников не скрылась за поворотом коридора. Теперь, когда мы остались вдвоем в этом стерильном пространстве, я почувствовала, что формальности окончены. Я знала, что визит в кабинет Такахаши-сан не будет обычной беседой. Это была ловушка, в которую я входила добровольно, имея в кармане устройство брата и санкцию, способную уничтожить всё, что эта женщина строила годами. Мама скрылась за поворотом коридора в сопровождении безмолвного помощника, и тишина в холле мгновенно стала гнетущей. Я осталась один на один с женщиной, которая биологически была матерью Аянокоджи-куна, но по факту являлась его главным тюремщиком и архитектором его изоляции. Маска гостеприимства окончательно сползла с лица Такахаши-сан, обнажив холодную и расчетливую натуру политического игрока, не привыкшего к сопротивлению. — Теперь, когда ваша мать нас не слышит, давайте отбросим эти светские формальности, — произнесла она, и её голос стал ледяным, лишенным всяких интонаций. — Скажите мне честно: какова истинная цель вашего визита, Хорикита Сузуне? Вы ведь приехали сюда вовсе не ради плановой проверки фондов или осмотра учебных аудиторий. Что вам на самом деле нужно в моем королевстве? Я чувствовала, как внутри меня растет спокойная и уверенная сила. Каждое слово Нии-сана и отца теперь служило мне опорой. Я медленно открыла сумочку и достала оттуда металлическую флешку, на корпусе которой отчетливо был виден герб канцелярии Премьер-министра. Я держала её так, чтобы свет от стен падал прямо на гравировку, делая символ власти максимально заметным. — Вы абсолютно правы, Такахаши-сан. Я здесь не ради формальных отчетов, — ответила я, глядя ей прямо в глаза и не отводя взгляда ни на секунду. — Я приехала сюда, чтобы обсудить будущее одного конкретного человека, который находится в этих стенах. И, как вы видите, у меня есть весомые аргументы, которые заставят вас выслушать меня до конца. Такахаши-сан заметно напряглась. Её глаза сузились, когда она узнала личную печать Киджимы-сана. В этот момент она поняла, что перед ней не просто любопытная дочь мецената, а официальный представитель силы, способной уничтожить всю структуру этого учреждения одним приказом. В коридоре не осталось места для вежливости. Надеюсь ты повелишь меня немного, Мика Такахаши, ведь мне бы не хотелось, чтобы момент моего триумфа закончился быстро.

***

Мы прошли по коридорам, выдержанным в той же стерильной белизне, что и весь институт. Такахаши-сан вела меня прямиком в свой кабинет, словно демонстрируя абсолютную уверенность в своих позициях. Войдя, я сразу отметила, что её личное рабочее пространство было воплощением строгого минимализма: белые кожаные кресла, идеально гладкий стол из светлого камня, за которым располагалось массивное панорамное окно. За стеклом бушевал Тихий океан, мощные волны разбивались о скалы, и этот драматический пейзаж лишь подчеркивал неестественную, давящую тишину внутри кабинета. Я почувствовала, как воздух здесь был еще плотнее, чем в коридорах, словно стены пытались поглотить любой звук, любое проявление жизни. Я остановилась напротив стола, сохраняя прямую осанку, в то время как Такахаши-сан небрежно села в своё кресло, закинув ногу на ногу. Она выглядела абсолютно расслабленной, что было демонстрацией её кажущегося превосходства. В её глазах читалась надменность человека, который привык быть на шаг впереди. — Вы привезли флешку с печатью канцелярии Премьер-министра? — начала Мика, её голос был снисходительным, полным скрытой насмешки. — Мило. Вы ведь опытный юрист, Сузуне-сан. Вы прекрасно понимаете, что юридическая бюрократия в нашей стране тянется месяцами, если не годами. К тому времени, как ваши люди смогут прорваться сюда с официальным обыском и получить все необходимые разрешения, здесь будет обычный детский лагерь для одаренных детей. А ваша мать… она ведь так дорожит своей безупречной репутацией мецената и человека, искренне верящего в благотворительность. Вы действительно готовы к тому, что заголовки всех без исключения газет будут кричать о том, как семья Хорикита спонсировала «фабрику монстров», которая использовала детей ради политических целей? Её слова были точны и направлены на самые уязвимые точки. Я знала, что она пытается давить на мою эмоциональную привязанность к матери и репутации семьи. Но я была к этому готова. — Вы недооцениваете мою готовность пожертвовать малым ради достижения значительно большей цели, Такахаши-сан, — ответила я, сохраняя ледяной тон. — В некоторых случаях репутация — это лишь разменная монета в борьбе за что-то более ценное. И ради Аянокоджи-куна я не побрезгую любыми методами, которые помогут мне спасти его. Такахаши-сан неожиданно рассмеялась. Этот смех был холодным и отрывистым, лишенным искренней радости, и в нём звучала чистая, ничем не прикрытая жестокость. В этот момент она снова стала похожа на Аянокоджи-куна, но на Аянокоджи-куна, который сознательно использовал свою силу для подавления чужой воли. — О, я видела это упрямство и эту непримиримость в Киётаке. Оно ему не помогло, — она откинулась на спинку кресла, пристально глядя на меня. — Он находится здесь, в этих стенах, и полностью подчиняется моим правилам. Вы проиграли в тот момент, когда переступили порог этого института. У вас нет реальной власти остановить процесс, который длится годами. Вы просто маленькая влюбленная девочка, которая играет в детектива, пытаясь спасти своего «принца». Мой сын никогда бы не смог увидеть в вас свою спутницу в жизни. Он рожден для более великих целей, чем то, что вы сейчас говорите. Её слова были ударом, направленным прямо в сердце. Она била по моей личной привязанности, по самому слабому месту, которое я так тщательно скрывала. На мгновение я почувствовала, как внутри всё сжалось от боли и ярости, но тут же взяла себя в руки. Я не могла позволить ей видеть мою слабость. Это была проверка, и я должна была её пройти. Я медленно достала из кармана прибор Нии-сана. Я почувствовала, как слова Такахаши-сан полоснули по моей уверенности. Она была права в одном: официальный путь через суды и канцелярии напоминал движение в густом тумане — слишком медленно, слишком предсказуемо. Юридическая машина была неповоротлива, а время работало против Аянокоджи-куна. На мгновение мне показалось, что стены этой комнаты начали сжиматься, пытаясь окончательно раздавить мою волю. Однако именно в этот момент я вспомнила холодный и спокойный голос Нии-сана. Его подстраховка была создана именно для таких патовых ситуаций. Я сделала вид, что поправляю лацкан своего пиджака, и мои пальцы уверенно нащупали металлическую клипсу устройства, спрятанного во внутреннем кармане. Раздался едва слышный механический щелчок, за которым последовал тонкий, почти неразличимый для человеческого уха высокочастотный писк. Я внимательно следила за оборудованием в кабинете. На массиве мониторов системы безопасности, висящих за спиной Мики, изображение внезапно замерло, превратившись в статичную картинку. Маленький красный индикатор активной записи на стене, который до этого монотонно мигал, окончательно погас. — Знаете, Такахаши-сан… мой брат всегда говорил мне, что в комнате, доверху набитой микрофонами и камерами, люди никогда не говорят правду, — произнесла я, и мой голос стал на несколько тонов тише, но приобрел ту самую стальную жесткость, которую я раньше слышала только у Нии-сана. — Теперь нас действительно никто не слышит. Ни ваш муж, ни ваши охранники, ни те, кто стоит за проектом «Белая Комната». У нас с вами есть ровно шестьдесят секунд тишины. Такахаши-сан впервые за всё время нашей встречи проявила настоящее беспокойство. Её расслабленная поза мгновенно сменилась напряженной готовностью к действию. Она резко обернулась к погасшему индикатору на стене, а затем снова перевела взгляд на меня, и в её глазах я увидела не только удивление, но и зарождающийся гнев. — Что вы сделали? — спросила она, и в её голосе больше не было той снисходительной издевки. Теперь она звучала как человек, который внезапно обнаружил, что контроль над ситуацией полностью утерян. Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию между нами. Шестидесятисекундный отсчет уже начался, и каждая секунда сейчас стоила дороже, чем что-либо еще. В этой стерильной тишине, которую не нарушал даже шум океана за окном, решалась судьба человека, ради которого я была готова сжечь все мосты. Я сделала медленный и размеренный шаг к столу, не сводя глаз с лица Такахаши-сан. Каждая секунда тишины, обеспеченной устройством Нии-сана, работала на меня. Я достала из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое лист бумаги с отчетливым оттиском личной печати Премьер-министра Киджимы. Это был не тот документ, который я показывала в холле. Это был рычаг, способный перевернуть всю политическую карту страны. В этом письме содержались прямые доказательства аффилированности Ацуоми Аянокоджи с преступными группировками, которые Киджима-сан берег как последний аргумент для полного уничтожения своего оппонента. — Это не просто ордер на проведение аудита, Такахаши-сан, — произнесла я, и мой голос в этой искусственной тишине звучал как смертный приговор. — Перед вами приказ о немедленной национализации всех активов фонда «Свет будущего» в связи с возникновением прямой угрозы национальной безопасности. Мой отец — ключевой член «Партии Граждан» Премьер-министра Киджимы. И он не просто политик, занимающийся благотворительностью. Он — тот самый человек, который в данный момент держит палец на кнопке вашего полного и окончательного уничтожения. Я положила лист на гладкую поверхность каменного стола и слегка подтолкнула его в сторону Такахаши-сан. Она медленно протянула руку, взяла документ и начала быстро пробегать глазами по строчкам текста. Я внимательно следила за её реакцией: её идеальная осанка начала давать сбой, а кончики пальцев, сжимающих бумагу, начали едва заметно дрожать. Весь её образ непобедимого архитектора иллюзий рушился на моих глазах. — У вас есть ровно тридцать минут, — продолжила я, усиливая давление. — Если я не покину территорию этого комплекса в течение этого времени и лично не подтвержу отцу, что видела объект «401» в добром здравии, Киджима-сан даст финальную отмашку. Вашего мужа могут арестовать по обвинению в государственной измене уже сегодня вечером, а вас… вас просто сотрут из истории этой страны. Вы потеряете всё: влияние, счета, статус. Вы станете никем. Даже ваш драгоценный «шедевр», на который вы потратили столько лет, не спасет вас от гнева аппарата Премьер-министра. Такахаши-сан подняла на меня взгляд. В нем больше не было снисхождения или издевки. Теперь в её глазах отражался страх человека, который осознал, что его загнали в угол в его собственном кабинете. Она понимала, что я не блефую. Шестьдесят секунд — это время, которое отделяло её империю от полного краха, и она знала, что у неё нет другого выхода, кроме как подчиниться моим требованиям. Таймер на устройстве Нии-сана неумолимо отсчитывал последние секунды «мертвой зоны», и я ждала её окончательного ответа. Такахаши-сан медленно подняла голову, и в её глазах я увидела то, чего ждала всё это время — первобытный ужас. В этот момент она окончательно осознала, что перед ней стоит не «влюбленная девочка», ищущая утешения, а хладнокровный политический убийца, за спиной которого стоит вся мощь государственного аппарата Киджимы. Вся её былая уверенность и снисходительность испарились, оставив после себя лишь бледную маску растерянности. Я сделала еще один шаг вперед, нависая над её массивным столом и вторгаясь в её личное пространство. Мой взгляд стал абсолютно ледяным и пустым, лишенным любого сочувствия, но в самой глубине зрачков уже разгоралось пламя триумфа. Я медленно, почти механически растянула губы в широкой, хищной улыбке — той самой, которой когда-то пользовалась Кушида, чтобы подавлять волю своих врагов. Это была улыбка человека, который осознает свое полное и абсолютное превосходство над поверженным противником. Сейчас я хочу увидеть, как ты падешь! — Посмотрите на меня внимательно, Такахаши-сан, — произнесла я шепотом, от которого в стерильном кабинете, казалось, упала температура. — Вы годами тратили ресурсы и силы, опасаясь, что Аянокоджи-кун превратится в бесчувственного монстра. Но в своей гордыне вы проглядели того, кто стоит прямо перед вами. Я пришла сюда не для того, чтобы просить вас о милости или взывать к совести. Я пришла забрать то, что принадлежит мне по праву. Мика непроизвольно вжалась в спинку своего кожаного кресла. Вся властная аура этой женщины, еще десять минут назад считавшей себя хозяйкой положения, рассыпалась. Теперь она выглядела как загнанная в угол жертва, чей мир только что был разрушен одним листком бумаги с гербом Премьер-министра. — Вставайте, — скомандовала я, и мой голос прозвучал как удар хлыста в этой тишине. — Вы сейчас же, без всяких промедлений, отведете меня к объекту «401». И я советую вам молиться, чтобы я осталась полностью довольна его состоянием — как физическим, так и психологическим. В противном случае Киджима-сан получит детальные координаты вашего «сектора 4» гораздо раньше, чем ваши люди успеют хотя бы подойти к уничтожителям документов. Я выпрямилась, не разрывая зрительного контакта. Индикатор записи на стене снова начал мигать — минута тишины закончилась. Но это уже не имело значения. Такахаши-сан медленно, словно во сне, поднялась со своего места. Её руки всё еще дрожали, когда она нажимала кнопку вызова охраны, чтобы отдать приказ о допуске. Я знала, что этот раунд остался за мной. Она, больше не пытаясь сохранить достоинство, медленно протянула руку к ящику стола. Её пальцы заметно дрожали, когда она доставала оттуда пластиковую карту с черной магнитной полосой — ключ высшего уровня доступа, открывающий двери в блоки, которых официально не существовало ни на одном архитектурном плане. Она смотрела на эту карту так, словно та внезапно стала неподъемной. В её взгляде, направленном на меня, читалось окончательное и сокрушительное поражение. В этот момент она осознала важную деталь: её империя рухнула не под весом государственных проверок или бюрократических манипуляций. Она проиграла мне — девушке, которая ради спасения одного-единственного человека заставила себя измениться до неузнаваемости. Она увидела во мне не просто оппонента, а силу, которая была страшнее и эффективнее всех методик её мужа, потому что моей мотивацией был не холодный расчет, а абсолютная решимость. — Идите за мной, — хрипло произнесла она. Её голос потерял свою мелодичность и уверенность, превратившись в безжизненный звук. Она поднялась с кресла, пошатываясь, словно от физического удара, и направилась к скрытой двери за книжным стеллажом. Я последовала за ней, не сбавляя темпа и не позволяя своей маске ледяного спокойствия дать слабину. Мы покинули кабинет и вошли в темное помещение смотровой комнаты, отделенное от тренировочного зала массивным стеклом. Освещение здесь было минимальным, чтобы те, кто находится внутри зала, не могли видеть наблюдателей. Передо мной открылось пространство, которое по своим масштабам напоминало ангар, полностью залитый тем самым ослепительно белым светом. Я невольно замерла, и на мгновение мне показалось, что мое сердце перестало биться от увиденной картины. За стеклом находились дети десятого поколения — совсем маленькие мальчики и девочки, чьи лица были серыми от крайнего истощения. Они выполняли сложнейшие когнитивные и физические тесты под присмотром камер и датчиков. Но всё мое внимание было приковано к фигуре, стоявшей в самом центре этого стерильного ада. Это был Аянокоджи-кун. За то время, что мы не виделись, он заметно изменился. Он стал выше, его плечи стали шире, а черты лица приобрели пугающую, почти неестественную четкость и взрослость. Простая белая форма сидела на нем безупречно, подчеркивая его физическую мощь. Его присутствие в зале было настолько доминирующим, что казалось, само пространство вокруг него сжимается под весом этой тяжелой, подавляющей ауры. Он стоял абсолютно неподвижно, наблюдая за процессом с тем самым выражением лица, которое Такахаши-сан назвала эталонным. В этот момент один из мальчиков, не выдержав темпа упражнения, споткнулся и упал на колени. Его планшет отлетел в сторону, и я увидела, как лицо ребенка исказилось от парализующего страха перед неминуемым наказанием. Ребенок не плакал — здесь, очевидно, слезы были запрещены, — он лишь замер, сжавшись в комок под взглядом Инструктора. Я подошла вплотную к стеклу, и мои пальцы коснулись холодной поверхности. Я видела человека, которого любила, но сейчас он выглядел как совершенное и безжалостное продолжение этой системы. Глядя на то, как он медленно поворачивает голову в сторону упавшего ребенка, я почувствовала, как внутри меня закипает ледяная ярость, направленная на женщину, стоящую за моей спиной. — Вы называете это достижением, Такахаши-сан? — произнесла я, не оборачиваясь. Мой голос был тихим, но в нем отчетливо слышалось каждое слово. — Вы создали идеальное оружие, окружив его сломленными детьми. Но посмотрите внимательнее. Аянокоджи-кун не выглядит, как существо, которое потеряло остатки своей человечности. Такахаши-сан набрала в легкие воздуха, явно собираясь прочитать лекцию о том, как их методы закаляют характер через преодоление слабостей. Но я её не слушала. Я смотрела только на Аянокоджи-куна, стараясь уловить малейшее изменение в его поведении. Он медленно сократил дистанцию и остановился рядом с упавшим мальчиком. Аянокоджи-кун не стал повышать голос и не смотрел на него с тем холодным превосходством, которого требовал устав Инструктора. Вместо этого он спокойно наклонился и положил руку на плечо ребенка. Его губы едва заметно шевелились — он что-то тихо говорил ему, так, чтобы микрофоны в зале не смогли разобрать слов за фоновым шумом вентиляции. В этот момент я увидела то, что искала. В его взгляде промелькнула та самая искра, которую он обрел за годы в нашей школе. Это была не просто жалость, которую можно спутать со слабостью. Это было глубокое, осознанное понимание. Он поддерживал этого ребенка не по программе, а как человек, который сам прошел через каждую ступень этого ада и знал цену каждому движению. Мальчик поднял голову, и в его глазах страх перед системой внезапно сменился странной, почти лихорадочной решимостью. Ребенок нашел в нем опору. «Ты всё тот же», — подумала я, чувствуя, как уходит сковывавшее меня напряжение. — «Ты не стал послушным инструментом своего отца. Используя опыт, полученный среди нас, ты помогаешь им выживать. Даже в этих стенах ты остаешься человеком, Аянокоджи-кун» Я повернулась к Такахаши-сан. Она выглядела озадаченной, словно пыталась проанализировать это отклонение от протокола, но не находила подходящего объяснения в своих отчетах. — Видите это, Такахаши-сан? — спросила я, и мой голос теперь звучал ровно. — При всех ваших нечеловеческих экспериментах он остался таким же, каким я помню. Те крохи эмоций, что он приобрел никуда не делись и теперь благодаря им Аянокоджи-кун помогает детям сохранить рассудок. Такахаши-сан даже не взглянула на стекло. Её внимание было приковано к планшету, где в реальном времени отображались показатели пульса и мозговой активности Аянокоджи-куна. — Аянокоджи-сенсей поначалу был разочарован теми изменениями, которые произошли с ним в вашей школе, — произнесла она, листая графики. — Но позже он пришел к важному выводу: абсолютно бездушный лидер не способен вести за собой нацию. Киётака сохранил этот «эмоциональный фактор», и именно это сделало его гораздо опаснее любого из наших предыдущих образцов. Посмотрите внимательнее, Сузуне-сан. Он манипулирует доверием этих детей с такой точностью, на которую не способен никто другой. Она наконец подняла голову, и в её глазах вспыхнул фанатичный блеск. — Очень скоро он возглавит наш политический блок. Он станет идеальным премьер-министром: лидером, который будет искренне улыбаться людям и внушать им надежду, пока его разум просчитывает их полное уничтожение ради высшего блага страны. Это и есть его предназначение. Я слушала её, и чувство беспомощности медленно заполняло меня. У меня был компромат Киджимы-сана и санкции на национализацию, но я понимала: прямо сейчас я не смогу просто выбить эту дверь и увести его. Охрана комплекса была слишком многочисленной, а по всем официальным документам Аянокоджи-кун находился здесь «добровольно», как высокопоставленный сотрудник. Любая попытка силового вывода превратилась бы в катастрофу, которую мой отец не смог бы замять. Я медленно подошла к стеклу, почти вплотную. Мои пальцы дрожали, когда я положила ладонь на холодную, безупречно гладкую поверхность. Между нами было несколько сантиметров бронированного слоя, который не пропускал ни звуков, ни тепла. «Я здесь, Аянокоджи-кун. Я нашла тебя», — билась в моей голове одна-единственная мысль. Я пыталась передать ему всё свое тепло, всю решимость через эту непробиваемую преграду. — «Я найду способ вытащить тебя отсюда, чего бы мне это ни стоило. Пожалуйста, просто не сдавайся». За стеклом он внезапно замер. Он только что помог ребенку подняться и стоял к нам спиной, но всё его тело внезапно напряглось. Несмотря на то, что со стороны зала стекло было абсолютно зеркальным и он не мог видеть ничего, кроме собственного отражения, Аянокоджи-кун медленно, с какой-то пугающей осознанностью обернулся в сторону смотровой комнаты. Его взгляд зафиксировался в одной точке — точно на том месте, где с другой стороны преграды лежала моя рука. В этот момент маска идеального инструктора, о которой так уверенно твердила Такахаши-сан, дала сбой. На долю секунды его лицо смягчилось. Это был тот самый взгляд, который я когда-то видела в библиотеке или во время спортивного фестиваля — взгляд, в котором за слоями безразличия читалось признание и глубокая, тщательно скрытая привязанность. Он не просто догадывался о моем присутствии. Он знал, что я стою здесь. — Ты чувствуешь меня… — прошептала я, и по моей щеке, вопреки всей моей выучке, скатилась одинокая слеза. Аянокоджи-кун не кивнул и не подал никакого знака, который могли бы зафиксировать камеры или датчики. Он просто смотрел в мою сторону еще несколько секунд, словно запоминая этот момент, а затем так же спокойно и методично вернулся к тренировке, отдавая следующую команду. Но этого короткого мига мне было достаточно. Теперь я знала, что его разум не поглощен «Белой Комнатой». — Нам пора идти, Сузуне-сан, — голос Такахаши-сан прозвучал сухо, она явно не заметила этой мимолетной перемены в поведении сына, интерпретировав его заминку как обычную проверку периметра. — Вы увидели достаточно. Я убрала руку от стекла. След от моего тепла на холодной поверхности быстро испарился, скрывая последнее доказательство нашего контакта, но внутри меня в этот момент что-то окончательно изменилось. Та неопределенность, которая преследовала меня с самого начала поездки, исчезла, уступив место тяжелой и непоколебимой решимости. — Вы правы, Такахаши-сан, — я вытерла слезу и повернулась к ней с той же ледяной решимостью, с которой вошла в этот кабинет. — Я увидела всё, что мне было нужно. И теперь я точно знаю, что Белая комната уже проиграла. Я вышла из смотровой комнаты, чеканя каждый шаг по стерильному полу. Такахаши-сан шла впереди, снова приняв образ уверенной хозяйки положения, но для меня она больше не была угрозой. Теперь она была лишь препятствием, которое подлежало устранению. Я знала, что за пределами этих стен уже приведен в действие сложный механизм, запущенный моим отцом и Киджимой-саном, и мой отчет станет последним элементом, необходимым для удара. «Я не просто разрушу это место», — думала я, глядя в затылок женщине, которая считала своего сына инструментом. — «Я сожгу всю вашу систему до самого основания, если это потребуется». Когда мы подошли к лифту, я снова проверила время. Тридцать минут, которые я отвела этой структуре, истекали. Я чувствовала в кармане холодный металл флешки и знала: как только я покину охраняемый периметр, мир, который они строили десятилетиями, начнет рушиться. Мой взгляд был устремлен вперед, и в нем не осталось места для жалости.

***

Когда мы вышли на поверхность, яркий естественный свет на мгновение ослепил меня после стерильных коридоров нижних уровней. Я глубоко вдохнула воздух, который больше не пах озоном и чистящими средствами, и почувствовала, как вместе с этим вдохом уходит то парализующее напряжение, которое сковывало меня внутри комплекса. Я села в машину рядом с матерью, которая уже ждала меня, делясь впечатлениями от оранжереи с водителем. Как только дверь захлопнулась, отрезая нас от безмолвных охранников и камер «Света будущего», я впервые за долгое время почувствовала, как мышцы моего лица расслабляются. На моих губах появилась улыбка. Это не была та хищная и холодная маска превосходства, которой я только что подавляла волю Такахаши-сан в её кабинете. Это была искренняя улыбка человека, который за бесконечными слоями лжи и бетонных стен наконец-то нашел то, ради чего стоило сражаться. Взгляд Аянокоджи-куна сквозь стекло стал для меня ответом на все вопросы: он не сдался, а значит, и я не имела права на слабость. Мама расслабленно откинулась на кожаное сиденье автомобиля, поправляя складки на своем платье. Она выглядела уставшей, но в то же время умиротворенной — так выглядит человек, который провел приятный день на выставке или завершил удачную светскую прогулку. — Какой длинный был день, правда? — произнесла она мягко, глядя на свои руки. — Эти дети в центре… они такие способные. Я под большим впечатлением. Мика-сан определенно знает, что делает, она создала уникальную систему. Надеюсь, твои «юридические формальности» не слишком её утомили. Было бы досадно, если бы твоя дотошность оставила у неё неприятный осадок. Я смотрела в окно на быстро удаляющиеся белоснежные корпуса института, которые теперь казались мне не научным центром, а огромным склепом. Мои пальцы всё еще хранили холод того бронированного стекла, за которым остался Аянокоджи-кун. — Да, мама, — ответила я сухо, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё еще вибрировало эхо того секундного взгляда, который он бросил на меня. — Всё прошло… продуктивно. Я узнала именно то, что хотела. Я не стала добавлять ничего лишнего. Мама видела лишь фасад — дисциплинированных детей и блестящие перспективы. Она не заметила ни дрожащих рук Мики Такахаши, ни того отчаяния, которое скрывалось за безупречной формой воспитанников. Для неё этот визит был лишь частью их высокого социального статуса, для меня же он стал моментом истины. Я знала, что у меня в сумочке по-прежнему лежит флешка с печатью Киджимы. Я не использовала её для атаки — не сегодня. Сегодня моей единственной целью было убедиться, что Аянокоджи-кун жив и не сломлен. И теперь, когда я получила этот ответ, тяжесть в груди сменилась холодной, расчетливой уверенностью. В салоне автомобиля повисла тяжелая, густая пауза. Я уже начала мысленно выстраивать цепочку взаимодействия с Ишигами-куном, прикидывая, как передать ему данные, не подставив отца. Но голос матери, внезапно изменившийся до неузнаваемости — ставший низким, вибрирующим от осознанной силы и полностью лишенным прежней светской наивности — буквально прорезал тишину. — Так ты довольна встречей с ним? — спросила она, не поворачивая головы и продолжая смотреть на проносящийся за окном пейзаж. — С Аянокоджи-куном? Я вздрогнула так сильно, что сумочка соскользнула с моих колен на пол. Тело обдало жаром, а затем ледяным потом. Я резко повернулась к матери, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мои глаза были расширены от абсолютного, парализующего шока. — О чем… о чем ты говоришь? — мой голос сорвался, я едва выдавила из себя слова. — Откуда ты знаешь это? Мама медленно, с достоинством истинной аристократки, повернулась ко мне. Её лицо больше не светилось мягким добродушием. Маска «счастливой меценатки» осыпалась, обнажив острый, расчетливый и пугающе глубокий взгляд женщины, которая не просто присутствовала в высших политических кругах, а десятилетиями выживала и интриговала в них. В этот момент передо мной сидел совершенно незнакомый мне человек. — Неужели ты действительно думала, Сузуне, что я настолько слепа? — она едва заметно усмехнулась, и эта усмешка была наполнена горьким опытом. — Ты считала, что я не замечу, как за этим местом скрывается настоящая тюрьма? Или ты всерьез полагала, что твой отец обсуждает государственные дела с Премьер-министром Киджимой, не советуясь при этом со своей женой? Я сидела в полном оцепенении, чувствуя, как мир вокруг меня рушится и пересобирается заново. Весь мой «тайный план» внезапно показался мне детской игрой в песочнице. — Значит… отец рассказал тебе всё? — прошептала я. — Но когда? — Сегодня утром, пока ты еще спала и видела сны о своем спасении, — мать поправила идеально уложенный локон. — Мы подробно обсудили твой «внезапный» интерес к моим благотворительным фондам. Твой отец был категорически против того, чтобы брать тебя с собой. Он опасался, что ты не выдержишь давления и сорвешься прямо в кабинете Мики-сан. Но я настояла. Я сказала ему, что никто не сыграет роль «наивной дурочки» лучше меня, если нужно прикрыть твое проникновение в четвертый сектор. Она поморщилась, и на её лице отразилось искреннее отвращение. — Хотя, должна признаться, с другой стороны было так тошно носить эту маску сегодня… Меня уже буквально мутит от этой фальшивой вежливости. Буэээ, — она сделала характерный жест, словно её сейчас вырвет, и пренебрежительно махнула рукой. — Вся эта стерильность, эти оды «прогрессу»… Если бы ты знала, как тяжело было не рассмеяться Мике-сан в лицо, когда она рассуждала о дисциплине. Я смотрела на неё и не узнавала. Женщина, которую я всю жизнь считала лишь красивым дополнением к отцу, оказалась едва ли не самым опасным игроком в этой машине. — Так значит… — я сглотнула, пытаясь осознать масштаб случившегося. — Весь этот визит… это была ваша с отцом постановка? Я смотрела на маму и чувствовала, как по спине пробегает холодок. Весь образ «легкомысленной благодетельницы», который я знала с самого детства — этот мягкий голос, увлечение садоводством, бесконечные разговоры о пустяках — рассыпался в прах прямо на моих глазах. Передо мной сидел профессионал, который годами выстраивал легенду в самом логове врага. — Я вошла в совет фонда Мики Такахаши три года назад по прямой просьбе твоего отца, — произнесла она, и её взгляд стал холодным, как хирургическая сталь. — Нам был необходим доступ к их закрытым финансовым отчетам и, что важнее, к логистике поставок медицинского оборудования. Всё это время я прилежно играла роль богатой, скучающей женщины, ищущей утешения в добрых делах. Мика-сан так гордится своим интеллектом, что даже не заметила, как я копировала её ключи доступа и запоминала графики смены охраны, пока она хвасталась мне своими детьми за чашкой чая. Я почувствовала, как немеют кончики пальцев. — Ты всё это время… шпионила для отца? — мой голос прозвучал почти шепотом. — Чтобы собрать компромат и передать данные Киджиме-сану? — Враги Аянокоджи Ацуоми должны быть крайне терпеливыми, Сузуне, — она пожала плечами с таким спокойствием, будто речь шла о покупке новой картины. — Мика Такахаши опасна, это правда. Но её главная слабость — самоуверенность. Она искренне верила, что я её «полезная идиотка», идеальная ширма для отмывания репутации фонда. Мама наконец повернулась ко мне, и на её лице отразилось нечто, похожее на искреннее одобрение. — А сегодня я видела, как ты прижала её к стенке в её собственном кабинете. У тебя стальной хребет, Сузуне. Я действительно горжусь тобой. Ты использовала карту Киджимы именно в тот момент, когда это было необходимо, чтобы перехватить инициативу. Я сглотнула, пытаясь переварить услышанное. Всё, что я считала своей личной битвой, своим секретным планом по спасению Аянокоджи-куна, оказалось вплетено в огромную политическую паутину, которую мои родители плели годами. — Значит, — я посмотрела ей прямо в глаза, — то, что я увидела его… это тоже было частью плана? Если так, то мы бы могли попытаться забрать его у них. Мама поправила зеркало заднего вида, проверяя, нет ли хвоста, хотя за рулем был их проверенный водитель. — Почему мы не попытались забрать его у них, говоришь? — мама повторила вопрос с горькой усмешкой. — Потому что Аянокоджи-кун — не вещь, которую можно украсть из сейфа. Его отец создал юридический купол, который не пробило бы даже прямое обвинение. Если бы мы вывели его силой полгода назад, его отец представил бы это как похищение государственного деятеля. Киджима-сенсей бы пал, твой отец пошел бы под суд, а Аянокоджи-куна вернули бы обратно в еще более глубокий бункер. Она повернулась ко мне, и её взгляд стал серьезным. — Нам нужно было, чтобы он «созрел» внутри системы как Инструктор. И нам нужно было, чтобы ты вошла туда. Ты единственный человек, на которого у Аянокоджи нет досье как на врага. Твой визит сегодня легализовал присутствие интересов Киджимы-сенсея в Секторе 4. Теперь, когда ты подтвердила его статус, мы можем нанести удар. Твоя роль в финале быть «лицом» национализации. Когда фонды арестуют, именно ты должна будешь встретить его у выхода. Не спецназ, не политики. Ты. Потому что только в тебе он не видел угрозы. Я долго молчала, переваривая информацию, а затем тихо спросила: — Нии-сан… Брат знал? Он знал, что ты всё это время была в игре? Что ты не просто «скучающая жена политика»? Она тихо рассмеялась, и в этом смехе прозвучала гордость. — Манабу — мой лучший ученик, Сузуне. Кто, по-твоему, научил его этой непроницаемой маске, которую он носил все годы в Кодо Икусей? Твой отец слишком прямолинеен для таких игр. Манабу — это моя школа. Она вздохнула, и её голос стал чуть мягче. — Он знал. Более того, именно Манабу настоял на том, чтобы мы не говорили тебе правду до сегодняшнего дня. Он хотел, чтобы твои эмоции в кабинете Мики-сан были настоящими. Если бы ты знала, что я тебя прикрываю, ты бы подсознательно расслабилась. Твой страх, твоя ярость, твоя любовь к этому мальчику — это было твое оружие. Манабу знал, что Мика-сан «просканирует» тебя насквозь. Ей нужно было увидеть искренне отчаявшуюся девушку, чтобы потерять бдительность. Я почувствовала укол обиды, смешанный с восхищением. Мой брат и моя мама разыграли меня как пешку, но именно это позволило мне дойти края доски и стать ферзем. — Значит, — подытожила я, — всё это время я была в безопасности под вашим присмотром? — Ты была в опасности, — отрезала мама. — Но ты была той опасностью, которую они не заметили. Мама сжала мою ладонь, и эта хватка была далека от материнской нежности — в ней чувствовалась стальная воля человека, привыкшего держать в руках чужие судьбы. — Твой друг, Аянокоджи-кун… он особенный, — произнесла она, и в её голосе промелькнуло нечто похожее на профессиональное уважение. — Я видела его показатели в отчетах, которые воровала из кабинета Мики-сан. Он — сердце этой машины. И если мы хотим уничтожить машину, мы должны сначала вытащить мотор. Но запомни: в этой игре нет места для жалости. Если он действительно тот, кем его считает отец, он поймет наш план и подыграет нам в нужный момент. Я смотрела на маму, и меня охватило странное чувство — смесь леденящего ужаса и восхищения. Я вдруг осознала, что всё это время самым опасным человеком в нашей семье был вовсе не прямолинейный отец и даже не гениальный Нии-сан. Мама действовала из глубочайшей тени, там, где не справлялись ни логика, ни авторитет. Она превращала человеческие слабости, чувства и даже саму любовь в высокоточное оружие. — Значит, мы — союзники? — тихо спросила я, пытаясь привыкнуть к этой новой реальности. Машина плавно сбросила скорость, подъезжая к их семейному особняку. Мама слегка наклонилась к зеркалу, поправляя прическу, и на моих глазах её лицо снова начало меняться. Жесткий взгляд смягчился, уголки губ приподнялись в кроткой улыбке — маска мягкой, чуть наивной добродетели вернулась на место, словно её и не снимали. — Мы — Хорикита, милая, — ответила она прежним, обволакивающим голосом. — Мы всегда защищаем то, что принадлежит нам. Это наш семейный кодекс. Машина остановилась. Водитель вышел, чтобы открыть дверь. — А теперь иди к себе и приведи мысли в порядок, — добавила мать, уже выходя из салона и снова становясь той самой женщиной, которую все считали лишь «тенью своего мужа». — Завтра нам предстоит сделать много работы, по получившей информации. Я осталась в салоне еще на несколько секунд, потому что понимала: завтра наступит конец эпохи Белой Комнаты. И теперь, когда за моей спиной стояла такая сила, поражение было невозможно. Я вышла из машины, чувствуя, как холодный ночной воздух наполняет легкие. Мир, который еще утром казался мне понятным миром, где я была одиноким борцом против системы — теперь стал во сто крат сложнее и опаснее. Но, к моему собственному удивлению, страх исчез. На его место пришла холодная, пульсирующая уверенность. Я посмотрела на силуэт нашего дома, где в окнах горел мягкий свет. Если за моей спиной стоят такие люди, как мой «суровый» отец, способный на политические шахматы с премьер-министром, и моя «наивная» мать, которая три года водила за нос Мику Такахаши, значит, Белая Комната уже обречена. Её фундамент начал трескаться в тот самый момент, когда они решили, что семья Хорикита — лишь удобная ширма. Я поднялась по ступеням, чувствуя вес флешки в кармане. «Аянокоджи-кун, — подумала я, вспоминая его взгляд в смотровой комнате. — Ты всегда говорил, что ты один в своей тьме. Что никто не сможет понять твои расчеты и разделить твое бремя. Ты ошибался. Ты недооценил тех, кто стоит за моей спиной. Ты думал, что Белая Комната — это вершина человеческой стратегии, но ты не учел силу людей, которые защищают своё». Я остановилась у двери своей комнаты, обернулась на темную аллею и, взяв телефон, набрала номер нужного мне человека. — Ало, Сакаянаги-сан… Да, это Хорикита Сузуне… Да, это по поводу Аянокоджи-кун. Мне нужна твоя помощь.

***

(От лица Аянокоджи Киётаки) Мой рабочий день в качестве инструктора подошел к концу. Теперь я мог вернуться в свою комнату и немного отдохнуть. Идя по знакомому пути, я еще раз прокрутил в голове прошедшие уроки. Дети из десятого поколения справлялись с заданиями без видимых трудностей. Несмотря на то что программа стала сложнее, их результаты оставались стабильными. Мне не нужно было вносить никаких изменений в план на завтра, так как всё шло именно так, как и было задумано руководством этого места. Однако, когда я вышел в главный коридор, я сразу заметил, что привычный порядок нарушен. Повсюду царила суета, которая была совершенно не характерна для персонала Белой комнаты. Ученые, которые обычно вели себя тихо и сдержанно, о чем-то громко переговаривались и выглядели растерянными. Но больше всего выделялось количество охраны. Патрулей было гораздо больше, чем обычно, и они стояли почти на каждом углу. Было очевидно, что в здании произошло что-то серьезное, из-за чего все протоколы безопасности были усилены до предела. Я шел дальше, не меняя выражения лица, и пытался понять причину такого переполоха. Вариант с поломкой оборудования отпадал, так как в коридорах не горел свет тревоги. Значит, проблема была в людях. Возможно, кто-то из учеников попытался сбежать или устроил бунт, с которым охрана не смогла справиться сразу. Или же кто-то извне узнал о существовании этого места и попытался проникнуть внутрь. В любом случае, ситуация выходила из-под контроля, и мне нужно было продумать свои действия на случай, если это коснется меня напрямую. Проходя мимо одного из технических отсеков, я замедлил шаг, когда до меня долетели обрывки разговора двоих сотрудников, стоявших в тени дверного проема. Их голоса звучали неровно и приглушенно. Из их сбивчивой речи стало ясно, что причиной текущего хаоса стали некие визитеры, прибывшие сегодня без предупреждения. По словам работников, эти гости полностью парализовали функционирование всех секторов, вынудив руководство прекратить текущие операции. Самым примечательным было упоминание моей матери, Такахаши. Она находилась в состоянии настолько глубокой паники, что была вынуждена лично связываться с моим отцом, чтобы доложить о случившемся. Тот факт, что женщина, привыкшая к строгому порядку этого места, потеряла самообладание, указывал на исключительность происходящего. Эта информация вызвала у меня чувство, которое можно было бы назвать подлинным интересом. Белая комната всегда представлялась мне структурой, которую невозможно остановить извне, однако сейчас кто-то сумел сделать это одним своим присутствием. Я невольно задался вопросом о личности этого человека. Мне было любопытно узнать, кто обладает достаточным влиянием и силой, чтобы диктовать свои условия в этих стенах. Еще больше меня занимал вопрос о том, какого рода угрозу он представлял, если смог повергнуть мою мать в подобный ужас. Тот, кто способен сокрушить саму систему Белой комнаты и напугать людей, стоящих у ее руля, определенно заслуживал моего пристального внимания. Проходя мимо поста связи, я замедлил шаг, когда мой слух зафиксировал разговор двоих охранников. Их голоса, несмотря на профессиональную выучку, выдавали крайнюю степень напряжения. — Прибыли представители фонда «Свет будущего». Лично Хорикита Аюми и её дочь, Хорикита Сузуне. — Мы вели наблюдение за младшей, пока она находилась в кабинете с Микой Такахаши. Когда они остались наедине, аудиоконтроль был невозможен. — Не знаю, о чем они говорили, но когда они вышли, Такахаши буквально побледнела. — Эта девчонка явно сказала ей что-то такое, от чего она впала в полный ужас. Никогда не видел хозяйку в таком состоянии. Она в панике звонила его Аянокоджи-сенсею, требуя немедленно вмешаться. Услышав имя Хорикиты Сузуне, я замер. Мое тело перестало слушаться, и я застыл посреди коридора, не в силах сразу осознать услышанное. В моей голове возникло четкое противоречие между тем, что происходит сейчас, и тем, что я планировал раньше. Я был уверен, что письмо, оставленное мной после окончания школы, и та аудиозапись, которую я отправил в ответ на её запросы через Министерство юстиции, стали окончательной точкой в наших отношениях. Я рассчитывал, что этих мер будет достаточно, чтобы заставить её прекратить поиски и оставить попытки выйти на мой след. Логика подсказывала, что она должна была отступить, приняв мой уход как нечто окончательное. Тот факт, что Хорикита не только не прекратила поиски, но и нашла способ проникнуть в самое сердце Белой комнаты, поверг меня в настоящий шок. Она не просто проигнорировала мои предупреждения, она стала достаточно сильной, чтобы на равных противостоять руководству этого места. Она пересекла черту и вошла в мой мир, который я считал полностью закрытым для неё. В глубине груди начало зарождаться странное чувство, которое я раньше никогда не испытывал. Это была гордость. Гордость за девушку, которая, несмотря на все мои действия и попытки её оттолкнуть, осталась верна себе. Она всё та же упрямая и прямолинейная личность, чья воля оказалась сильнее моих расчетов. Размышляя о ней сейчас, те чувства, которые я похоронил в своем сердце четыре года назад, снова давали о себе знать. Она достигла таких высот, которых не достигал никто другой. И от этой мысли, вопреки всей строгости этого места, уголок моего рта едва заметно приподнялся в легкой улыбке. Теперь, когда охрана подтвердила, что Хорикита действительно была в здании, странное чувство, возникшее у меня во время уроков, нашло объяснение. Тогда я ощущал легкое беспокойство, но сначала списал это на обычную усталость. Я думал, что мне просто показалось или это были лишь старые воспоминания, которые напомнили о себе спустя четыре года. Но реальность оказалась гораздо серьезнее. То знакомое присутствие, которое я чувствовал даже через толстые стены, не было игрой моего воображения. Хорикита и вправду сегодня была здесь, совсем рядом со мной. Она смогла войти в то место, которое я считал полностью закрытым от неё. Она заставила меня почувствовать её приближение еще до того, как я услышал её имя. Это доказало, что та связь, которую я так старательно пытался разорвать, всё еще жива и сохраняет свою силу.