Вечер в доме Хорикита

Машина затихла, и на мгновение в салоне воцарилась та особенная тишина, которая бывает только после долгой дороги — смесь усталости и предвкушения. Я бросила короткий взгляд на Киётаку-куна. Он уже вернул себе свой обычный, непроницаемый вид, хотя я знала, что за этой маской сейчас скрывается легкое любопытство — или, что более вероятно, он уже просчитывал сотни вариантов того, как пройдет этот вечер. Мы вышли из машины. Вечерний воздух поместья Хорикита был пропитан ароматом сосен и свежескошенной травы. На крыльце, в теплом круге света, нас уже ждали. Киётака-кун не заставил себя ждать. Он первым направился к матери, и я невольно залюбовалась его походкой — уверенной, но при этом лишенной всякой агрессии. Остановившись на идеальном расстоянии, он склонился в безупречном поклоне, демонстрируя то уважение к традициям, которое всегда так ценилось в нашем доме. — Киёми-сан, — его голос звучал ровно и мягко. — Благодарю вас за приглашение. Простите, что наше прибытие затянулось. Я ожидала, что мама ответит ему таким же сдержанным, благородным кивком, подобающим главе семьи. Но то, что произошло дальше, заставило даже меня на секунду лишиться дара речи. Мама буквально сорвалась с места. Вместо церемонного приветствия она стремительно сократила дистанцию и, прежде чем Киётака-кун успел хотя бы моргнуть, крепко обхватила его руками, прижимая к себе. — Ох, Киётака-кун! Наконец-то! — воскликнула она, и в её голосе было столько искренней, не поддельной радости, что это казалось почти неуместным в тишине поместья. — Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть. Ты совсем перестал о себе заботиться, такой худой! Я увидела, как плечи Киётаки-куна на мгновение окаменели. Его руки замерли в воздухе, не зная, куда деться, а на лице промелькнуло то редчайшее выражение крайнего замешательства, которое я научилась распознавать за годы нашего общения. Самый опасный человек, которого я знала, мастер манипуляций и стратегий, выглядел сейчас как школьник, попавший в объятия слишком любящей тетушки. Его невозмутимость дала глубокую трещину под напором материнской теплоты. — Сузуне-сама, с возвращением, — тихий голос Накамуры-сан отвлек меня. Она подошла ко мне, ее лицо светилось привычной спокойной добротой. — Как прошла ваша поездка? Вы не слишком утомились? Я перевела взгляд на экономку, стараясь сохранить лицо. — Здравствуй, Накамура-сан. Всё прошло более чем хорошо, — ответила я, и мой голос прозвучал суше, чем мне хотелось бы. — Дорога была спокойной, а Киётака-кун — на удивление аккуратным водителем. — Я так рада это слышать, — улыбнулась она, но я уже почти не слушала её. Мой взгляд снова метнулся к крыльцу. Мама всё еще не отпускала Киётаку-куна, что-то шепча ему и, кажется, даже поглаживая по спине, словно он был её собственным сыном, вернувшимся с войны. Киётака-кун стоял неподвижно, его взгляд метался по саду, словно он искал путь к отступлению, которого не существовало. Я почувствовала, как мои брови непроизвольно сдвинулись к переносице, а губы сжались в узкую линию. В груди шевельнулось странное, колючее чувство. Это было не просто раздражение от нарушения этикета. Это было… недовольство. «Мама, это уже чересчур», — подумала я, хмурясь всё сильнее. Слишком много тактильности. Слишком много внимания. И почему он просто стоит там и позволяет ей это делать? Я резко отвернулась, поправляя сумку на плече, чувствуя, как внутри закипает глухое, необъяснимое упрямство. — Накамура-сан, — позвала я, направляясь к входу и стараясь не смотреть на эту «трогательную» сцену. — Надеюсь, чай уже готов? Мне нужно смыть с себя дорожную пыль… и это неловкое зрелище. — Все приготовления завершены, Сузуне-сама, — негромко произнесла Накамура-сан, привлекая моё внимание. — Почти все члены семьи уже в сборе и ждут в малой гостиной. Кроме, разумеется, главы семейства. Я почувствовала, как внутри что-то привычно сжалось — смесь профессионального понимания и застарелой детской обиды, которую я так и не научилась искоренять до конца. — Где отец? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально официально. Накамура-сан виновато улыбнулась, сложив руки перед собой. — Боюсь, у господина Хорикиты внеочередное и крайне важное совещание среди верхушки партии «Граждан». Обстановка сейчас напряженная, вы ведь знаете… Боюсь, к ужину он не успеет. Я едва заметно кивнула. Партийные дела. В этом мире мало что менялось: политика всегда требовала жертв, и чаще всего этими жертвами становились семейные вечера. В этот момент к нам, наконец, подошли мама и «освобожденный» из её объятий Киётака-кун. Он выглядел на удивление собранным, хотя я заметила, как он едва ощутимым движением поправил воротник пиджака — единственный след того, что его только что едва не задушили в порыве чувств. — Сузуне, милая, — мама подошла ко мне, и на её лице всё еще сияла та самая лучезарная улыбка, которую она только что дарила Киётаке. — Ты выглядишь чудесно. Как доехала? Как дела в Министерстве? Я слышала, твоё последнее дело наделало много шума в прессе. Ты справляешься с нагрузкой? — Всё нормально, мама, — ответила я, позволяя ей коснуться моих плеч. — Работа идет своим чередом, нагрузка вполне ожидаемая. Я старалась отвечать вежливо, но не могла избавиться от странного ощущения. В том, как она смотрела на меня, была материнская забота, но… в том, как она приветствовала Киётаку-куна, было нечто большее. Какая-то искренняя, почти детская восторженность. — Знаешь, — добавила я, не удержавшись от легкой колкости в голосе, — мне на мгновение показалось, что приезд Киётаки-куна обрадовал тебя гораздо больше, чем возвращение родной дочери в отчий дом. Киётака-кун, стоявший чуть позади, сохранял абсолютное молчание, но я почти физически чувствовала его внимательный взгляд. Мама лишь звонко рассмеялась, ничуть не смутившись моего замечания. — Ох, Сузуне, ты как обычно всё преувеличиваешь! — Она шутливо пригрозила мне пальцем. — Конечно, я рада тебе. Но ты должна меня понять: свою дочь я вижу пусть и редко, но регулярно. А вот то, что моя дочь наконец-то приходит в этот дом не одна, а в компании такого молодого человека… Согласись, это событие не на каждый день. Не часто ты балуешь нас визитами со своим парнем. Я почувствовала, как жар мгновенно прилил к моим щекам, обжигая лицо. Это было сказано так просто, так обыденно, что на секунду я потеряла все свои навыки ведения дискуссий. — Мама! — выдохнула я, чувствуя, как самообладание трещит по швам. — Пожалуйста… просто не начинай. Он… мы… это не повод для таких комментариев. Я бросила быстрый, почти панический взгляд на Киётаку-куна, надеясь найти в его лице хоть какую-то поддержку или хотя бы привычное безразличие. Но он лишь слегка наклонил голову набок, и в глубине его глаз, кажется, на мгновение блеснула та самая «лукавая» искорка, которую я так опасалась увидеть. Пока я пыталась справиться с внезапным приступом смущения, Накамура-сан, до этого скромно стоявшая в стороне, сделала шаг навстречу Киётаке-куну. Её взгляд, обычно мягкий и услужливый, вдруг стал острым и проницательным — это был взгляд человека, который десятилетиями охранял покой семьи Хорикита и знал цену каждому слову. Киётака-кун, мгновенно почувствовав смену атмосферы, повернулся к ней. Он не выглядел застигнутым врасплох; напротив, он склонился в безупречном поклоне, выверенном до миллиметра. — Аянокоджи Киётака. Для меня большая честь познакомиться с вами, Накамура-сан, — произнес он своим ровным, глубоким голосом. — Я много слышал о вашей преданности этому дому. Прошу, позаботьтесь обо мне. Накамура-сан замерла, не сводя с него глаз. Несколько секунд она буквально сканировала его, словно пытаясь разглядеть за его беспристрастным лицом истинные намерения. Я невольно затаила дыхание — её одобрение в нашем доме значило едва ли не больше, чем официальное признание отца. Но затем напряжение в её плечах исчезло, а в уголках глаз собрались добрые морщинки. Она увидела в его взгляде ту редкую, скрытую искренность, которую он открывал далеко не каждому. — Что ж, Киётака-сама, — она мягко кивнула, и в её голосе зазвучало искреннее тепло. — Я действительно рада наконец увидеть вас своими глазами. Знаете, после стольких историй, которые рассказывала о вас Киёми-сама, и… — она бросила на меня быстрый, лукавый взгляд, — …особенно после того, как часто ваше имя упоминала в своих рассказах Сузуне-сама, я начала сомневаться, что вы существуете на самом деле. Пожалуйста, проходите в дом, вы здесь желанный гость. Я почувствовала, что мои щеки вспыхнули с новой силой. Упоминание Накамурой-сан моих «историй» стало последней каплей. — Накамура-сан! — почти вскрикнула я, чувствуя, как ситуация окончательно выходит из-под контроля. — Я думаю, всем нам пора за стол, пока ужин окончательно не остыл, а ваше воображение не зашло слишком далеко! Развернувшись на каблуках, я стремительно зашагала к дверям, стараясь не слышать тихого, едва уловимого смешка, который, я была уверена, позволил себе Киётака-кун. Едва мы переступили порог и оказались в прохладном, залитом мягким светом холле, тишину дома бесцеремонно нарушил звонкий, радостный крик. — Вернулись! Наконец-то вернулись! По полированному дереву пола застучали быстрые шаги. Из глубины коридора, словно маленькая комета, вылетела Азуми. Её лицо сияло от восторга, а копна волос растрепалась от бега. — Азуми, я же просила тебя не бегать по дому! — строго воскликнула я, инстинктивно выпрямляя спину. — Ты ведешь себя неподобающе! Но мои слова, как это часто бывало, пролетели мимо её ушей. Она даже не сбавила темпа. Более того, её целью была вовсе не я. Её взгляд был прикован к Киётаке-куну, который шел чуть позади меня. Азуми сократила расстояние в несколько мгновений. В её глазах плясали озорные огоньки, и в следующее мгновение она, вместо объятий, резко замахнулась, целясь кулаком прямо в живот Киётаки-куна. Это был стремительный, по-детски прямолинейный, но довольно сильный выпад. Я не успела даже охнуть, но Киётаке-куну не нужно было время на испуг. Всё произошло в долю секунды — так быстро, что человеческий глаз едва мог уловить промежуточные фазы движения. Он не отступил и не закрылся. Его рука, словно живая тень, метнулась вперед. Пальцы Киётаки-куна с математической точностью сомкнулись на тонком запястье Азуми, останавливая удар в паре сантиметров от его рубашки. Используя её же инерцию, он плавно развернул корпус. Это была чистая техника айкидо — мягкое перенаправление чужой агрессии. Киётака-кун чуть сместил центр тяжести, и Азуми, потеряв опору, через мгновение оказалась на коленях, аккуратно уложенная на пол. Его хват был крепким, но не причинял боли — он просто полностью лишил её возможности двигаться. — Тебе стоит быть чуть осторожнее, Азуми, — произнес он своим неизменным, спокойным голосом, глядя на неё сверху вниз. — Нападать на того, кто только что зашел с дороги, — не самая эффективная стратегия. К тому же, ты могла пораниться. Он отпустил её руку и протянул ладонь, чтобы помочь подняться. Я стояла рядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. С одной стороны, я была возмущена выходкой сестры, с другой — в очередной раз поражена тем, как легко Киётака-кун переключился из режима «гостя» в режим «защиты». В этом доме, наполненном теплом и запахом домашнего ужина, его отточенные движения выглядели чем-то чужеродным, напоминая о том, кем он был на самом деле. — Азуми! — я, наконец, обрела голос, подходя к ним. — Это уже переходит все границы! Извинись немедленно. Но Азуми, вместо того чтобы расплакаться или обидеться, лишь восторженно выдохнула, глядя на Киётаку-куна так, словно он только что показал ей величайшее чудо в мире. Азуми, проигнорировав мой строгий тон, ловко вскочила на ноги. На её лице не было и тени обиды — напротив, глаза горели неподдельным восторгом. Она бесцеремонно отряхнула колени и, сделав шаг к Киётаке-куну, широко улыбнулась. — Я тоже очень рада тебя видеть, Киётака-кун! — воскликнула она, и в её голосе прозвучало нескрываемое облегчение. — Знаешь, я так переживала, что за всё это время ты мог стать… ну, обычным. Но ты совсем не изменился с нашей последней встречи. Всё такой же быстрый! Киётака-кун слегка склонил голову, принимая её слова с той вежливой отстраненностью, которая была ему присуща. Однако в его взгляде, направленном на мою младшую сестру, промелькнуло нечто похожее на одобрение. — Рад слышать, Азуми, — спокойно ответил он. — Я тоже рад, что ты в добром здравии. И должен признать, твои рефлексы стали заметно острее. Твои боевые навыки сейчас… они практически ни в чем не уступают навыкам твоей сестры. Я невольно замерла, пораженная этим сравнением. Сравнить непоседливую Азуми со мной, посвятившей годы дисциплине и тренировкам? Это было либо тонкой лестью, либо пугающе честной оценкой её потенциала. Реакция Азуми не заставила себя ждать. На мгновение она онемела, переваривая услышанное, а затем её лицо буквально расцвело. Она выпрямилась, задрав подбородок, и её восторг стал почти осязаемым. — Ты слышала, Сузуне?! Слышала?! — она чуть ли не запрыгала на месте, сияя от гордости. — Сам великий Киётака-кун сказал, что я не хуже тебя! Ха! А ты вечно говорила, что я слишком отвлекаюсь на ерунду! Она выглядела так, будто только что выиграла национальный чемпионат. Этот короткий комплимент от Киётаки значил для неё больше, чем сотни похвал от учителей. Она буквально светилась, бросая на меня победные взгляды, в то время как я могла лишь тяжело вздохнуть, понимая, что теперь её самоуверенность взлетит до небес. — Не обольщайся, — пробормотала я, скрестив руки на груди, хотя в глубине души и сама была немного заинтригована его оценкой. — Техника без дисциплины — это просто трата сил. Киётака-кун просто вежлив с тобой. — Ой, да ладно тебе завидовать, сестренка! — Азуми показала мне язык и снова повернулась к Киётаке-куну, теперь уже готовая следовать за ним хвостиком хоть на край света. Я тихо вздохнула, чувствуя, как остатки моей напускной строгости окончательно разбиваются о непробиваемую жизнерадостность сестры. Пытаться что-то объяснить Азуми в такие моменты было абсолютно бесполезным занятием — всё равно что пытаться остановить лавину вежливыми просьбами. Хоть она и была моей родной кровью, характер у неё был совершенно иной. Она была настоящей непоседой, вечным двигателем, за которым было невозможно не то что уследить, а уж тем более заставить подчиниться жестким рамкам этикета. Услышав мой вздох, Киётака-кун слегка повернул голову в мою сторону. — Всё в порядке, Сузуне, тебе не нужно ни о чем переживать, — произнес он, и в его голосе послышались успокаивающие нотки. Затем он снова перевел взгляд на Азуми, и на его губах заиграла едва заметная, почти призрачная усмешка. — В её возрасте такая энергичность — это абсолютно нормально. К тому же, — он сделал короткую паузу, словно оценивая масштаб будущих «угроз», — для меня самого такие неожиданные атаки будут даже полезны. Нельзя позволять инстинктам заржаветь, даже в такой мирной обстановке. Я лишь покачала головой, понимая, что в этом споре я осталась в меньшинстве. Если уж сам «объект нападения» не видел в этом проблемы и даже находил в поведении Азуми пользу для своих тренировок, то мне оставалось только смириться. — Что ж, если ты не против, то и я не имею никаких возражений, — ответила я, чувствуя, как напряжение в плечах окончательно исчезает. — Идемте, нас уже заждались. Мы все вместе направились в сторону кухни. Стоило нам переступить порог, как в нос тут же ударил густой, дурманящий аромат множества блюд. Воздух был пропитан запахами свежего имбиря, соевого соуса, жареной рыбы и сладковатого мирина — этот коктейль ароматов мгновенно вызвал аппетит, напоминая о том, как долго мы были в пути. Я обвела взглядом стол, который буквально ломился от разнообразия. Здесь были десятки традиционных японских блюд, каждое из которых выглядело как маленькое произведение искусства. Мама и Накамура-сан явно провели здесь не один час. — Кажется, сегодня вы превзошли самих себя, — искренне произнесла я, рассматривая безупречную сервировку. Мама, которая как раз заканчивала расставлять последние пиалы, обернулась к нам. Её лицо светилось довольной и гордой улыбкой, а в глазах плясали искорки удовлетворения от проделанной работы. — Мы очень старались, Сузуне, — подметила она, бросив теплый, приветливый взгляд на моего спутника. — Мне очень хотелось, чтобы у Киётаки-куна остались только самые положительные эмоции от этого вечера. Я сделала всё, что в моих силах, чтобы сегодня порадовать вас обоих. Я наблюдала за тем, как Киётака-кун подошёл к столу. Его взгляд, обычно спокойный и немного отстранённый, на мгновение замер, словно он пытался запечатлеть в памяти каждую деталь этой картины. Я знала, что он видит не просто красиво расставленные тарелки — он замечает ту искреннюю самоотдачу, с которой мама и Накамура-сан подошли к этому вечеру. — Киёми-сан, — негромко начал Киётака-кун, и в его голосе я уловила интонацию, которую он редко использовал даже со мной — глубокую, почтительную искренность. — Честно говоря, я немного растерян. Я никогда не видел, чтобы к обычному ужину относились с таким вниманием и теплом. Он чуть заметно наклонился, рассматривая тончайшую нарезку и то, как гармонично подобраны цвета на блюдах. — Обычно еда — это просто привычка, что-то само собой разумеющееся. Но глядя на этот стол, я понимаю, сколько труда и, главное, заботы вы в это вложили. Это выглядит невероятно красиво. Знаете, в лучших ресторанах за такое оформление отдают огромные деньги, но там никогда не встретишь такой живой, домашней атмосферы. Спасибо вам большое, для меня это очень ценно. Мама буквально расцвела. Она прижала ладони к щекам, и на её лице появилось выражение такого чистого восторга, словно она только что получила самый желанный подарок в своей жизни. — Ох, Киётака-кун! Ну какие пустяки, что ты такое говоришь… — она счастливо заулыбалась, и в её глазах блеснула неподдельная гордость. — Нам с Накамурой-сан было только в радость постараться для тебя! Ты так красиво говоришь, право слово, я сейчас совсем засмущаюсь. Я смотрела на него и не могла избавиться от мысли, насколько естественно он это сказал. Никаких заумных фраз, никакой холодности — просто слова человека, который впервые по-настоящему оценил чей-то домашний уют. И это «спасибо» в конце прозвучало так просто и так правильно, что даже у меня внутри что-то потеплело. Киётака-кун тут же перевел свой внимательный взгляд на экономку. Накамура-сан замерла, сложив руки, и хотя она старалась сохранять профессиональную невозмутимость, я видела, как она едва заметно выпрямила спину под его взором. — Накамура-сан, — произнес он, слегка склонив голову. — Сузуне часто рассказывала мне о вас. Глядя на этот дом и на то, с каким вниманием здесь всё устроено, я понимаю, что именно благодаря вашим стараниям здесь так спокойно и хорошо. Спасибо вам за такой теплый прием. Я очень ценю, что вы вложили столько сил в то, чтобы мы чувствовали себя как дома. Я видела, как в глазах Накамуры-сан блеснули слезы — случай крайне редкий для неё. Она лишь коротко поклонилась, скрывая лицо, но её голос заметно дрогнул от радости: — Для меня это огромная честь, Киётака-сама. Пожалуйста, присаживайтесь к столу, не стойте в дверях. Я стояла рядом, чувствуя себя одновременно лишней и бесконечно гордой. Мой внутренний критик по привычке хотел ехидно заметить, что он просто мастерски подбирает слова, чтобы расположить к себе людей, но, взглянув на него, я поняла: он не лгал. Киётака-кун действительно ценил то, чего был лишен долгие годы. Для него эти слова не были «социальной вежливостью» или инструментом манипуляции — это было честное признание ценности их труда. Он видел искренность и отвечал на неё тем же. «Невероятно», — подумала я, занимая своё место. — «Он только что влюбил в себя всех женщин в этом доме меньше чем за десять минут. Даже отец, со всей его властью и опытом, не умеет так обезоруживать людей одним лишь спокойным признанием их заслуг». — Ну что ж, раз всё готово, — я постаралась вернуть голосу привычный деловой тон, хотя чувствовала, что мои щеки всё еще горят. — Киётака-кун, присаживайся. Если ты продолжишь в том же духе, мама заставит тебя съесть всё это в одиночку просто из чистой благодарности за твои слова. Азуми, которая уже успела устроиться на своем стуле и вовсю присматривалась к закускам, звонко рассмеялась: — И пусть ест! Он же худой, мама правильно сказала. Киётака-кун, садись со мной рядом! Будешь рассказывать, как ты так круто меня перехитрил в коридоре! — Накамура-сан, — я обернулась к экономке, когда мы начали рассаживаться, — а где же Нии-сан? Неужели его тоже вызвали на экстренное совещание в партию? Для меня было привычно, что отец может отсутствовать, но Нии-сан обычно старался быть дома к важным семейным датам, особенно когда речь шла о моем возвращении. Мама, опередив Накамуру-сан, загадочно улыбнулась, поправляя приборы. — О, не переживай, Сузуне. Манабу у себя в кабинете, он скоро спустится, как только закончит с парой документов. К тому же, он там не один. У него сейчас очень важный «гость», который помогает ему по работе. Мы с Киётакой-куном одновременно замерли. Я почувствовала, как между нами пробежала искра общего недоумения. Мы переглянулись, и в глазах Киётаки-куна я прочитала тот же вопрос, что возник и у меня. — Какой еще гость? — переспросили мы в унисон, снова переводя взгляд на маму. Мама лишь ехидно прищурилась, явно наслаждаясь нашей растерянностью. Она выглядела как человек, который приготовил главный сюрприз вечера и теперь смакует момент перед его разоблачением. — Сами всё сейчас увидите и поймете, — пропела она, кивнув в сторону коридора. В ту же секунду со стороны малой гостиной послышались размеренные, уверенные шаги, которые я узнала бы из тысячи. Но вторые шаги — более легкие и поспешные — заставили меня напрячься. Когда дверь на кухню открылась, первым вошел Нии-сан. Его лицо, как всегда, выражало спокойную строгость, но стоило мне перевести взгляд чуть правее, как я едва не выронила палочки из рук. Рядом с ним, чуть смущенно поправляя очки и прижимая к груди папку с бумагами, стояла… Тачибана Акане. Я застыла в полном шоке. Мой разум отказывался сопоставлять строгий домашний ужин в поместье Хорикита и присутствие бывшей секретарши студенческого совета, которая, судя по её виду, чувствовала себя здесь подозрительно привычно. — Тачибана-сан?.. — выдохнула я, чувствуя, как недоумение накрывает меня с головой. Я бросила быстрый взгляд на Киётаку-куна. Его лицо оставалось почти непроницаемым, но я заметила, как его брови едва ощутимо приподнялись. Для него, привыкшего просчитывать всё наперед, появление еще одной старой знакомой из школы в стенах этого дома явно стало той переменной, которую он не ожидал встретить так скоро. — Добрый вечер, — негромко произнес Нии-сан, обводя нас взглядом. — Вижу, вы уже познакомились с моим личным ассистентом. Хотя, насколько я помню, официальное представление вам не требуется. Тачибана-сан замерла в дверном проеме, и папка в её руках едва заметно дрогнула. Её глаза за стеклами очков расширились, когда она сфокусировала взгляд на Киётаке-куне. Казалось, в её голове в этот момент пронеслись все те школьные годы, когда этот «обычный» ученик путал все карты студенческому совету и заставлял Нии-сана действовать не по правилам. — А-аянокоджи-кун?.. — её голос прозвучал тонко и немного испуганно. Она явно не ожидала встретить «самого опасного человека из прошлого» в домашней, почти семейной обстановке дома Хорикита. — Что ты… то есть… Добрый вечер! Она комично выпрямилась, словно до сих пор была на посту секретаря, и отвесила быстрый, нервный поклон, едва не задев папкой косяк двери. Киётака-кун, сохранив идеальное спокойствие, поднялся со своего места. В его движении не было и тени той угрозы, которую Тачибана-сан привыкла ощущать от него в школе. Напротив, он выглядел на удивление… обычным и дружелюбным. — Добрый вечер, Тачибана-семпай, — произнес он, и в его голосе послышалась мягкая, едва уловимая ирония, понятная только нам троим. — Приятно видеть, что вы всё так же преданы делу. Признаться, я предполагал, что Манабу найдет себе лучшего помощника, но не думал, что встречу именно вас так скоро. Он сделал небольшую паузу и добавил с легким, почти незаметным прищуром: — Надеюсь, в этот раз моё присутствие не доставит вам столько же хлопот, сколько в школьные годы. Похоже, сегодня нам обоим не нужно следить за соблюдением устава, так что… давайте просто насладимся ужином. Тачибана-сан густо покраснела, не зная, как реагировать на такую «любезность». С одной стороны, это был комплимент её профессионализму, с другой — тонкое напоминание о том, как часто он обводил их вокруг пальца. Она бросила быстрый, ищущий поддержки взгляд на Нии-сана, но тот лишь едва заметно усмехнулся, явно довольный тем, как Киётака-кун разрядил (или, наоборот, подсветил) обстановку. Я смотрела на эту сцену, и шок внутри меня постепенно сменялся осознанием: этот вечер окончательно перестал быть «тихим семейным ужином». — Тачибана-сан, — я наконец обрела голос, стараясь звучать гостеприимно, несмотря на бурю в душе. — Проходите, пожалуйста. Кажется, мамин сюрприз удался даже лучше, чем она планировала. Мама, наблюдавшая за этим обменом репликами, довольно зажмурилась, словно дирижер, чей оркестр только что взял идеальную ноту. — Ну вот, все старые друзья в сборе! — радостно воскликнула она. — Садитесь скорее, пока чай не остыл, а Накамура-сан не начала ворчать на нас за нарушение графика! Я невольно улыбнулась, глядя на то, как Тачибана-сан, всё еще слегка путаясь в полах своего делового пиджака, наконец уселась по левую руку от Нии-сана. Она надулась, и на её лице отразилось то самое знакомое по школьным временам выражение комичного недовольства, которое всегда появлялось, когда Киётака-кун в очередной раз оказывался на шаг впереди. — Знаешь, Аянокоджи-кун, — начала она, бросив на него колкий взгляд через стекло очков, — я-то надеялась, что за эти годы ты хоть немного остепенился. Но нет! Ты всё такой же язвительный кохай, каким я тебя помню по студенческому совету. Твои манеры ничуть не изменились. Мама, разлившая в этот момент чай, с интересом притихла, явно наслаждаясь тем, как оживает атмосфера за столом. — Признаться, Тачибана-сан, я не ожидал услышать от вас таких прекрасных комплиментов в свой адрес в первый же вечер нашего воссоединения, — ровно произнес он. — Рад видеть, что ваша прямолинейность тоже осталась при вас. Это… освежает. Тачибана-сан едва не задохнулась от возмущения, её щеки вспыхнули ярким румянцем, а рука непроизвольно сжалась в кулак на скатерти. Было видно, что она хочет ответить что-то резкое, но статус «гостьи» и присутствие Нии-сана заставляли её сдерживаться, что только добавляло ей комичности. Я почувствовала, что мой предел терпения подошел к концу. Если позволить Киётаке-куну продолжать в том же духе, ужин превратится в словесную дуэль, в которой у бедной Тачибаны-сан нет ни единого шанса. Не говоря ни слова, я протянула руку и, прежде чем он успел среагировать, крепко ухватила его за щеку, слегка оттягивая её в сторону. — Киётака-кун, — произнесла я ледяным тоном, хотя в глубине души мне самой хотелось рассмеяться, — веди себя прилично. Мы в гостях у моих родителей, а не в кабинете студенческого совета. Перестань дразнить Тачибану-сан, пока она не решила подать на тебя в отставку из нашего круга общения. Киётака-кун замер, не пытаясь вырваться. Его лицо приняло то самое выражение «невинной жертвы», которое он использовал крайне редко, но всегда метко. Видя эту сцену — серьезную меня, растягивающую щеку «самого опасного человека», и возмущенную Тачибану-сан — Нии-сан внезапно издал короткий, сухой смешок. Это был не тот официальный смех политика, а искренний звук, который я слышала так редко. — Знаете, — произнес он, переводя взгляд с Киётаки на меня, а затем на нашу старую знакомую. — Я искренне рад видеть, что ни один из вас не изменился за эти последние семь лет. Мы так долго не собирались вместе, но кажется, будто этого перерыва и вовсе не было. Он посмотрел на Киётаку-куна долгим, понимающим взглядом. — Киётака, я рад, что ты здесь. Несмотря на твою манеру общения, в этом доме тебе всегда найдется место. А теперь, раз уж Сузуне привела тебя в чувства, давайте всё же приступим к еде. Мама удовлетворенно кивнула, глядя на нас. — Вот и замечательно! — воскликнула она. — Сузуне, отпусти уже бедного мальчика, а то у него одна сторона лица будет краснее другой. Накамура-сан, подавайте основное блюдо! Я смотрела на этот оживленный стол, и внутри меня разливалось странное, почти забытое чувство абсолютного покоя. Мама продолжала что-то весело обсуждать с Накамурой-сан, Азуми восторженно размахивала палочками, пытаясь привлечь внимание Киётаки-куна, а Тачибана-сан, хоть и продолжала ворчать, уже не выглядела такой напряженной под спокойным взглядом Нии-сана. В центре всего этого был он. Киётака-кун сидел рядом со мной, и хотя его лицо сохраняло привычную невозмутимость, в его жестах и мягком голосе чувствовалось нечто такое, чего не было раньше. Он не просто присутствовал здесь — он вписывался. Он стал тем недостающим элементом пазла, который сделал картину моей семьи по-настоящему полной. «Пожалуйста, пусть этот момент длится вечно», — пронеслось у меня в голове, и я невольно сжала край скатерти. Глядя на то, как он спокойно принимает заботу моей матери и уважение брата, я всем сердцем желала лишь одного: чтобы ему никогда больше не пришлось возвращаться в то холодное, стерильное место. Чтобы Белая комната осталась лишь призраком в его памяти, а не неизбежным будущим. Мне хотелось, чтобы он навсегда остался здесь, в этом теплом круге света, став частью моей семьи. По-настоящему. Навсегда. Но стоило мне подумать об этом, как в груди больно кольнуло. Тень реальности всегда следовала за нами по пятам. Мысль о том, что этот вечер — лишь короткая передышка, и нам скоро придется расстаться, вновь возвращаясь к борьбе с его прошлым, отозвалась во мне глубокой, тягучей печалью. Я посмотрела на его лицо, и мне стоило огромных усилий, чтобы не выдать своего смятения. Киётака-кун, словно почувствовав перемену в моем настроении, на мгновение отвлекся от разговора с Нии-саном и накрыл мою ладонь своей. Его рука была теплой и надежной. — Сузуне? — негромко позвал он, вопросительно приподняв бровь. Я быстро моргнула, прогоняя нахлынувшую грусть, и заставила себя улыбнуться. — Всё в порядке, — ответила я, чувствуя, как его прикосновение возвращает мне почву под ногами. — Просто… ужин действительно удался. Мама, грациозно отпив чай, поставила чашку на блюдце с едва слышным звоном. Этот звук для меня прозвучал как гонг, возвещающий о начале самого сложного этапа вечера. Она обвела нас своим фирменным, мягким, но проницательным взглядом, который не оставлял шансов на бегство. — Знаете, — начала мама, и в её голосе зазвучали те самые опасные нотки материнского любопытства, — глядя на то, как вы двое переглядываетесь… Мне становится безумно интересно. Сузуне в своих письмах была очень лаконична, когда дело касалось подробностей. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Нии-сан и Тачибана-сан одновременно замерли, превратившись в заинтересованных слушателей. — Мама, мы приехали обсудить дела и отдохнуть, а не устраивать допрос, — попыталась я вставить слово, надеясь перехватить инициативу. Но маму было не остановить. Она подалась вперед, подпирая подбородок ладонью. — Киётака-кун, скажи честно… Как такому спокойному и рассудительному юноше удается справляться с моей дочерью? Она ведь у нас с самого детства была колючей, как ёж. Чтобы она вот так, при всех, тянула кого-то за щеку — это же почти признание в любви государственного масштаба! Как давно вы… ну, понимаете друг друга без слов? — Мама! — вспыхнула я, чувствуя, как жар подбирается к корням волос. — Что за формулировки? «Признание масштаба»… Мы просто давно знакомы, и я всего лишь пресекала его неуместные шутки! Я бросила панический взгляд на Киётаку-куна, мысленно умоляя его не подливать масла в огонь. Но он, как назло, выглядел абсолютно невозмутимым, словно этот вопрос был частью обычного интервью. — Киёми-сан, — спокойно ответил он, игнорируя мои немые сигналы бедствия, — я бы не сказал, что я «справляюсь». Скорее, я просто научился ценить её прямолинейность. Это редкое качество. А что касается понимания… Наверное, после всего, через что мы прошли в школе, слова действительно стали второстепенными. — О-о-о, как романтично! — мама всплеснула руками, сияя от восторга. — «Слова стали второстепенными»! Сузуне, ты слышала? А ты мне писала только о «рабочих контактах» и «взаимной выгоде». — Потому что так оно и есть! — я почти выкрикнула это, стараясь не смотреть в сторону улыбающегося Нии-сана. — Киётака-кун просто… он любит выражаться туманно! Не ищи скрытый смысл там, где его нет! — И всё же, — не унималась мама, хитро прищурившись, — когда планируется следующее «событие»? Мы с отцом, конечно, люди современные, но поместье Хорикита давно не слышало звуков свадебного марша. Тачибана-сан, как вы считаете, они не слишком затягивают? Тачибана-сан, застигнутая врасплох, едва не подавилась чаем, а я готова была провалиться сквозь землю. — Мама, это уже за гранью! — я резко поднялась со стула, чувствуя, что если останусь здесь еще на минуту, то сгорю от стыда под прицелом её лукавого взгляда. — Киётака-кун, не отвечай ей! Она просто наслаждается моим смущением. Накамура-сан, скажите ей, что это нетактично! Накамура-сан, до этого момента бесшумно убиравшая пустые пиалы, на секунду замерла. Она перевела взгляд с раскрасневшейся меня на маму и, поправив идеально чистый фартук, мягко, но решительно кашлянула. В нашем доме этот звук часто значил больше, чем официальное вето отца. — Киёми-сама, — произнесла Накамура-сан, и в её голосе зазвучали те самые нотки доброй строгости, которые я помнила с детского сада. — При всем моем уважении, мне кажется, вы немного торопите события. Сузуне-сама и Киётака-сама только что проделали долгий путь, и их мысли сейчас заняты более насущными делами. Дайте молодым людям хотя бы допить чай в спокойствии, прежде чем планировать торжественные приемы. Мама на мгновение осеклась, встретившись взглядом с экономкой, и её ехидная улыбка сменилась виноватым, почти детским выражением лица. Против авторитета Накамуры-сан в вопросах приличия не могла устоять даже глава семьи. — Ох, Накамура-сан, ну ты как всегда… — пробормотала мама, нехотя возвращаясь к своему чаю. — Я же просто спросила. Но ты права, я иногда слишком увлекаюсь. Я почувствовала, как в груди разливается волна невероятного облегчения. Напряжение, сжимавшее мои плечи, наконец отпустило. «Накамура-сан, золото моё, святая женщина», — пронеслось у меня в голове. Я была готова прямо сейчас упасть ей в ноги от избытка чувств. — «Я обязана тебе по гроб жизни. Если бы не ты, она бы уже сейчас начала составлять список гостей и выбирать цвет салфеток для банкета». Я бросила на экономку взгляд, полный безграничной благодарности. Она ответила мне едва заметным, одобряющим кивком, после чего снова вернулась к своим обязанностям, как ни в чем не бывало. Киётака-кун, наблюдавший за этой короткой дипломатической победой, чуть склонил голову. Мне показалось, что он оценил этот маневр Накамуры-сан по достоинству — она одним коротким замечанием погасила пожар, который я не смогла потушить своими криками. — Спасибо, Накамура-сан, — негромко произнес он, и я была уверена, что в его словах тоже крылось облегчение. — Что ж, раз мы временно закрыли тему «свадебного марша», — я постаралась сесть на место с максимально достойным видом, хотя сердце всё еще бешено колотилось, — может быть, Нии-сан расскажет нам, как продвигаются его дела? Раз уж его ассистентка здесь, в нашем доме, работа явно идет полным ходом. Я перевела стрелки на брата, надеясь, что профессиональная тема будет куда безопаснее, чем мои личные отношения. Тачибана-сан, почувствовав, что внимание переключилось, тут же подобралась и снова открыла свою папку, готовясь к более привычному формату беседы. Мама театрально приложила ладонь к собору, и на её лице отразилось преувеличенное раскаяние. — Ох, Сузуне, из-за твоих попыток перевести тему у меня чуть совсем из головы не вылетело самое главное! — воскликнула она, и в её глазах заплясали опасные искорки. Прежде чем кто-то успел вставить хоть слово, мама резким, громким движением захлопнула папку, которую Тачибана-сан только что разложила перед Нии-саном. Звук хлопка был настолько неожиданным в тишине столовой, что Тачибана-сан подпрыгнула на месте. Мама, не теряя ни секунды, подалась вперед и заглянула ассистентке прямо в лицо, сократив дистанцию до минимума. Тачибана-сан, вжавшись всем телом в спинку стула и едва ли не сливаясь с ней от смущения, испуганно пискнула: — К-Киёми-сама?.. Что-то не так? Я… я допустила ошибку в отчетах? Мама лишь широко, почти торжествующе улыбнулась. — Ошибку? Ну что ты, дорогая. Просто ты так старательно делаешь вид, будто мы здесь собрались только ради политики партии «Граждан», — мама лукаво прищурилась. — Раз уж все присутствующие здесь, кроме наших припозднившихся гостей, в курсе событий, то было бы верхом несправедливости не просветить Сузуне и Киётаку-куна об этой «новости». Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Я перевела взгляд на Киётаку-куна — он сидел абсолютно неподвижно, но я видела, как он едва заметно прищурился, анализируя странное поведение матери и внезапную панику Тачибаны-сан. — О чем ты говоришь, мама? — спросила я, чувствуя, как недоумение нарастает с каждой секундой. — Какая еще новость? Киётака-кун хранил молчание, но его вопросительный взгляд, направленный на Нии-сана, был красноречивее любых слов. Мама, насладившись моментом, медленно повернула голову к моему брату. Её улыбка стала более мягкой, но в ней всё равно чувствовался вызов. — Ну же, Манабу, — произнесла она, выразительно приподняв бровь. — Долго ли ты еще собираешься скрывать это от своей сестры? Или ты ждал, пока она сама прочитает об этом в официальном пресс-релизе Министерства? Нии-сан, до этого сохранявший каменное спокойствие, медленно отложил палочки. Я увидела, как Тачибана-сан рядом с ним окончательно покраснела, уткнувшись взглядом в край стола и, кажется, мечтая раствориться в воздухе. В столовой воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном ветер колышет ветви сосен. — Нии-сан? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала. — Что происходит? Нии-сан медленно перевел взгляд с мамы на меня, а затем на Киётаку-куна. В его глазах не было привычной холодности — скорее, глубокое, осознанное спокойствие человека, который принял самое важное решение в своей жизни. — Все в порядке, мама, — негромко произнес он, и я заметила, как Тачибана-сан рядом с ним почти перестала дышать. — Я и так собирался сказать ей об этом сегодня. Просто ждал подходящего момента. Он выпрямил спину и посмотрел прямо мне в глаза. — Сузуне, Киётака. Я решил, что пришло время официально заявить о переменах в моей жизни. К концу этого года мы с Тачибаной собираемся пожениться. В столовой словно выкачали весь воздух. На мгновение время просто остановилось. Киётака-кун, который в этот момент как раз подносил ложку к рту, так и застыл в этой позе. Его рука неподвижно зависла в воздухе, а взгляд расфокусировался, словно его мозг наткнулся на задачу, решение которой не вписывалось ни в одну логическую схему. Я никогда не видела его настолько… выбитым из колеи. Что касается меня, то я, кажется, забыла, как закрывать рот. Я смотрела на брата, затем на пунцовую Тачибану-сан, затем снова на брата. Мой мозг лихорадочно прокручивал последние семь лет, пытаясь сопоставить образ строгого, непоколебимого Хорикиты Манабу и слово «свадьба». — По… пожениться? — наконец выдавила я, и мой голос сорвался на высокой ноте. — Нии-сан, ты сейчас серьезно? Это не какая-то сложная политическая метафора? — Я редко шучу такими вещами, Сузуне, — ровно ответил он, хотя в уголках его губ промелькнула тень улыбки. — Но… как?! Когда?! — я вскочила со стула, едва не опрокинув чай. — Тачибана-сан, почему вы молчали? Мы же виделись, мы переписывались! Нии-сан, ты же всегда говорил, что работа для тебя на первом месте, что личные привязанности могут мешать объективности… Вопросы посыпались из меня градом. Я чувствовала, как шок сменяется бурным восторгом, смешанным с легкой обидой от того, что я узнала об этом последней. — Это было совместное решение, — тихо добавила Тачибана-сан, наконец подняв взгляд, полный робкого счастья. — Мы просто хотели, чтобы всё было… официально и правильно. В этот момент Киётака-кун, наконец, медленно опустил ложку обратно в тарелку. Он издал негромкий выдох и посмотрел на моего брата с таким выражением лица, будто тот только что совершил невозможное — например, обыграл его в шахматы, даже не начиная партию. — Поздравляю, Манабу, — произнес Киётака-кун, и я услышала в его голосе искреннее, глубокое уважение. — Должен признать, это единственная переменная, которую я не смог просчитать до конца. Но… глядя на вас сейчас, я понимаю, что это, пожалуй, самый логичный и правильный исход. Мама, видя мою бурную реакцию и «зависание» Киётаки-куна, звонко рассмеялась, хлопая в ладоши. — Ну вот! Я же говорила, что новость будет стоящая! Азуми, детка, неси еще чая! Кажется, наш семейный ужин только что превратился в предсвадебный совет! Я снова посмотрела на брата. Он выглядел… счастливым. По-своему, по-хорикитовски, но абсолютно счастливым. И в этот момент я поняла, что все мои страхи о будущем и Белой комнате немного отступили. Если даже Нии-сан смог найти свое счастье вопреки всем правилам и обязательствам, значит, и у нас с Киётакой-куном есть шанс. — Значит, к концу года… — пробормотала я, снова садясь на место, чувствуя, как внутри всё трепещет. — Тачибана-сан, готовьтесь. Теперь я завалю вас вопросами о платье, и на этот раз Накамура-сан меня не остановит! Я смотрела на Нии-сана и Тачибану-сан, и в голове всё ещё не укладывалось, как эти два столпа дисциплины и официальности умудрились прийти к такому… человеческому решению. Мой взгляд невольно метнулся к Киётаке-куну. Он уже справился с первым шоком и теперь сидел, подперев подбородок рукой, с тем самым выражением лица, которое у него бывает при изучении особенно сложной шахматной задачи. — Значит, конец года, — повторила я, пробуя эти слова на вкус. — Это ведь всего через три месяца. Нии-сан, ты понимаешь, что подготовка к свадьбе такого уровня — это логистический кошмар? Учитывая твое положение в партии и репутацию нашей семьи… — Именно поэтому Тачибана уже составила предварительный график, — спокойно ответил Нии-сан, кивнув на ту самую папку, которую мама только что бесцеремонно захлопнула. — Мы планируем скромную церемонию для близких, а затем официальный прием. Тачибана-сан, чей румянец наконец начал спадать, робко добавила: — Я… я уже присмотрела несколько вариантов оформления, Сузуне. Если ты захочешь взглянуть и помочь мне с выбором… я буду очень признательна. Твой вкус всегда был безупречен. Я почувствовала, как к горлу подкатил комок. Тачибана-сан, которая в школе порой казалась мне препятствием на пути к брату, теперь просила моей помощи в качестве будущей родственницы. Это было так… правильно. — Конечно, я помогу, — быстро ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мы сделаем всё идеально. Киётака-кун тоже может помочь… если мы найдем ему применение, не связанное с анализом рисков. Киётака-кун слегка приподнял бровь. — Я могу заняться рассадкой гостей, — невозмутимо предложил он. — Учитывая политические трения в верхушке вашей партии, я смогу распределить людей так, чтобы вероятность конфликта за столом стремилась к нулю. Мама снова звонко рассмеялась, вытирая выступившие от смеха слезы. — Ох, Киётака-кун, ты невыносим! Даже свадьбу готов превратить в стратегическую операцию. Но знаешь, мне это нравится. Нам в семье как раз не хватало такого холодного ума. Она вдруг замолчала и посмотрела на нас с Киётакой-куном уже без тени ехидства, с какой-то тихой, глубокой нежностью. — Знаете, дети… Видеть вас всех здесь, живых, здоровых и… вместе — это лучший подарок, который я могла получить. Манабу нашел свою опору в Тачибане-сан. А ты, Сузуне… — она перевела взгляд на мою руку, которую Киётака-кун всё ещё слегка сжимал под столом. — Кажется, ты тоже нашла того, кто понимает твоё молчание лучше, чем чьи-либо крики. В столовой снова воцарилась тишина, но на этот раз она не была напряженной. Это была тишина понимания. Я посмотрела на Киётаку-куна. Он не ответил маме словами, но я почувствовала, как его пальцы чуть крепче сжали мою ладонь. В этом простом жесте было больше обещания, чем в любом свадебном марше. — Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как на душе становится легко. — Раз уж тайное стало явным, давайте наконец поедим. У меня такое чувство, что после этой новости мне понадобятся силы, чтобы переварить всё остальное. — И то верно! — подхватила Азуми, которая всё это время завороженно переводила взгляд с одного взрослого на другого. — Нии-сан, а можно мне будет нести шлейф платья Тачибаны-сан? Я обещаю не бегать! Честно-честно! Вечер продолжался под звон приборов и уютный шум разговоров. И в этот момент, глядя на улыбающегося брата и спокойного Киётаку-куна, я впервые за долгое время по-настоящему поверила: что бы ни готовило нам прошлое, наше «сейчас» — это крепость, которую не так-то просто разрушить. *** (От лица Аянокоджи Киётаки) Я откинулся на спинку глубокого кресла в гостиной, чувствуя непривычную мягкость домашней одежды, которую мне одолжил Манабу. После строгого костюма эти вещи казались почти невесомыми, но даже они не могли полностью избавить меня от груза ответственности, который я добровольно взвалил на себя за ужином. На коленях у меня лежал ноутбук Сузуне. На экране светилась сложная интерактивная таблица — чертеж банкетного зала поместья, который я превратил в своего рода поле для тактической игры. Рассадка гостей на свадьбе такого уровня — это не просто вопрос этикета. Это уравнение с сотнями переменных. Я медленно просматривал список имен, предоставленный Тачибаной-сан. Каждое имя вызывало в памяти досье: темперамент, политические взгляды, старые обиды и текущие межличностные связи. Министр обороны не должен сидеть рядом с представителем оппозиции, чью правку он отклонил на прошлой неделе. Кузина Тачибаны-сан склонна к излишней эмоциональности после второго бокала шампанского, поэтому её место должно быть подальше от консервативных старейшин рода Хорикита. Я учитывал даже углы обзора: кто должен видеть Манабу в лицо, чтобы проникнуться его авторитетом, а кто — сидеть достаточно близко к выходу, чтобы чувствовать себя в безопасности. Мои пальцы быстро порхали по тачпаду, перемещая виртуальные таблички с именами. Я создавал буферные зоны из «нейтральных» гостей и формировал группы так, чтобы возможные конфликты гасились сами собой, не успев начаться. Это была чистая аналитика, та самая работа, к которой я привык, но в этот раз она имела иной привкус. Я делал это не для того, чтобы манипулировать результатом, а для того, чтобы в этот важный для Манабу и Тачибаны день ничто не омрачило их счастья. Наконец, последняя переменная нашла своё место. Схема была идеальной. Вероятность возникновения открытой неприязни за столами была сведена к статистической погрешности в 0,4%. Я коротким движением закрыл ноутбук. Тихий хлопок крышки прозвучал в пустой гостиной как финальная точка в долгой партии. Я закрыл глаза и устало вздохнул, позволяя напряжению последних часов выйти вместе с этим выдохом. В поместье воцарилась ночная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Работа была закончена, и на мгновение я позволил себе просто быть — без расчетов, без планов, в этом странном, но уютном доме, который постепенно переставал казаться мне чужим. Я прикрыл глаза, и в тишине гостиной мысли невольно потекли в русло, от которого я старался отгородиться весь вечер. Завтра всё это закончится. Завтра я буду вынужден покинуть этот дом, оставить эту семью и людей, которые за такое короткое время стали для меня почти родными. И, что самое трудное, я должен буду оставить Сузуне. Вспоминая всё то время, что мы провели бок о бок, я поймал себя на мысли, что ни о чем не жалею. Ни об одном принятом решении, ни об одном риске. За эти месяцы я увидел столько нового и интересного; я увидел ту Японию, которую никогда и ни за что не смог бы познать, останься я в тех стерильных обстоятельствах, что уготовила мне судьба изначально. Мир оказался гораздо сложнее и ярче, чем любые теоретические выкладки. Мои губы тронула едва заметная усмешка. Если бы кто-то семь лет назад — в тот самый день, когда я впервые увидел эту черноволосую, колючую и крайне неблагодарную девушку на автобусной остановке у стен Кодо Икусей — сказал мне, насколько сильно эта особа изменит мою жизнь… Я бы наверняка посчитал этого человека сумасшедшим. Я бы просто посоветовал ему рассказывать эти басни кому-нибудь другому, более впечатлительному. Тогда она была лишь инструментом, еще одной переменной в уравнении выживания. А теперь… теперь она была центром мира, который я построил сам. Я снова посмотрел на закрытый ноутбук. В этой планировке гостей была логика, но в моих чувствах к ней логики не было никакой. И, пожалуй, это было самое ценное, чему я научился за пределами Белой комнаты. Я узнал, что жизнь — это не только расчет траекторий, но и умение ценить моменты, которые невозможно повторить. И даже осознание неизбежной разлуки не могло перечеркнуть ту благодарность, которую я испытывал к этой «неблагодарной» девушке за то, что она сделала меня живым. И теперь, когда срок моего договора с отцом неумолимо подходил к концу, я почувствовал, как в груди что-то странно и тяжело сжалось. Это ощущение не было похоже ни на что из того, что я испытывал раньше — ни на холодный расчет в моменты опасности, ни на физическую усталость после тренировок. Я замер, прислушиваясь к этому новому резонансу внутри себя. Потребовалось еще несколько секунд анализа, чтобы подобрать верное определение. Это была печаль. Настоящая, глубокая печаль, смешанная с горькой тоской. Я поймал себя на мысли, что уже начал тосковать по этой семье, по их шумным спорам, по мягкой улыбке Киёми-сан и даже по ворчанию Накамуры-сан. И, конечно, по ней. Внутри крепло иррациональное, почти детское желание — я хотел остаться здесь еще хотя бы на чуть-чуть. Еще немного побыть в обличии простого парня, чьи главные заботы ограничиваются правильной рассадкой гостей на свадьбе. Мне хотелось встречать завтрашний день так, как его встречают все обычные люди: с планами на будущее, с чашкой чая в кругу близких и с уверенностью, что за порогом тебя не ждет холодная клетка идеального эксперимента. Я посмотрел на свои руки в домашней одежде Манабу. На мгновение мне показалось, что если я очень сильно захочу, то смогу просто раствориться в этом уюте, стать его частью навсегда. Но тиканье часов в углу гостиной жестоко напоминало о том, что время — это единственная переменная, которую даже я не в силах остановить. Завтра солнце взойдет как обычно, но для меня оно будет светить уже совсем иначе. И всё же, эта тоска… она была доказательством того, что я всё-таки стал человеком. А за это стоило заплатить любую цену. Я почувствовал странное, непривычное жжение в уголке правого глаза. Прежде чем я успел осознать, что происходит, крохотная, почти невесомая слезинка скатилась по щеке. Одна единственная капля, которая стала для меня неоспоримым доказательством — я меняюсь. Этот заложенный годами механизм «идеального хладнокровия» дал сбой, проиграв обычным человеческим чувствам. В этот самый момент тишину гостиной нарушил тихий скрип двери. — Киётака-кун? — раздался знакомый голос, в котором послышались нотки легкого беспокойства. Я инстинктивно, быстрым и незаметным движением смахнул влагу с лица, возвращая себе привычный вид ещё до того, как она вошла в круг света от лампы. Из-за двери показалась Сузуне. На ней была домашняя пижама, а её длинные черные волосы были аккуратно спрятаны под белым полотенцем. По комнате тут же поплыл тонкий аромат её шампуня и свежести — явное свидетельство того, что она только что вышла из душа. Без своего строгого рабочего костюма, в этом домашнем образе, она казалась удивительно хрупкой и настоящей. Она подошла ближе и, не дожидаясь приглашения, опустилась на диван рядом со мной. Прежде чем я успел что-либо сказать, Сузуне внезапно протянула руки и обхватила моё лицо ладонями. Её пальцы были теплыми, мягкими и удивительно маленькими по сравнению с моими. Она заставила меня повернуть голову и посмотрела прямо мне в глаза — пристально, глубоко, словно пытаясь пробиться сквозь все мои барьеры. — Киётака-кун, — негромко повторила она, и в её голосе прозвучала такая искренняя тревога, от которой у меня перехватило дыхание. — Всё нормально? У тебя взгляд… какой-то потерянный. В этот момент все мои логические построения, все схемы рассадки и планы на завтра рухнули. Мой разум, обычно холодный и расчетливый, теперь был заполнен только ей одной. Я чувствовал её нежность, её тепло, исходящее от влажной кожи после душа, и это прикосновение её ладоней к моим щекам казалось мне сейчас самым важным событием в жизни. Это тепло было настоящим, в отличие от того холода, который ждал меня впереди. Вместо того чтобы ответить что-то дежурное, вместо того чтобы снова надеть маску безразличия, я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Я резко подался вперед и крепко обнял её. Я прижал её к себе так сильно, словно она была единственным якорем, удерживающим меня в этом мире. В этот момент я отчетливо осознал: я не хочу её отпускать. Ни завтра, ни когда-либо еще. Я хотел застыть в этом мгновении, остаться в этом доме, в этом обличии обычного парня, лишь бы только чувствовать её рядом. «Как же я буду жить без неё дальше?» — эта мысль пронзила меня, словно острое лезвие. — «Как я смогу снова дышать тем мертвым воздухом, когда здесь, рядом с ней, я наконец-то почувствовал, что значит быть живым?» Сузуне на секунду застыла, явно ошеломленная моим внезапным порывом. Её тело напряглось, а из груди вырвался тихий вздох удивления. — Что произошло?.. Киётака-кун? — прошептала она мне в плечо, и в её голосе слышалось полное замешательство. Но спустя мгновение напряжение ушло. Она расслабилась и медленно, осторожно обняла меня в ответ. Её руки сомкнулись у меня на спине, и я почувствовал, как она начала мягко, успокаивающе гладить меня, словно маленького ребенка. — Всё хорошо, — тихо произнесла она, и я почти физически ощутил её мягкую улыбку, прижатую к моей шее. — Слышишь? Всё хорошо. Я здесь. Я рядом. Этот простой жест — это неторопливое поглаживание по спине и слова, полные безусловной поддержки — тронули меня до глубины души. Это было не просто утешение; это было принятие. Она видела мою слабость, видела ту трещину, которую я так тщательно скрывал от мира, и не отвернулась. Напротив, она прижала меня к себе еще крепче, даря мне ту самую защиту, которую я годами выстраивал для других, но никогда не получал сам. В ту минуту я понял, что даже если завтра мне придется уйти, эта секунда тепла останется со мной навсегда, как самое драгоценное сокровище, которое невозможно отнять. Сузуне прижала мою голову к своей груди, и я почувствовал, как её сердце бьется в унисон с моим — быстро, тревожно, но в то же время удивительно сильно. — Я знаю, Киётака-кун, — прошептала она, и её голос, обычно такой твердый, сейчас вибрировал от сдерживаемых слез. — Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Поверь, я чувствую то же самое. Эта тишина в доме… она уже кажется мне пустой с мысли о том, что завтра тебя здесь не будет. Она нежно коснулась губами моей макушки. Это был жест такой запредельной близости, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Её пальцы медленно, почти невесомо перебирали мои волосы, распутывая узлы того напряжения, в котором я жил годами. — Всё нормально, слышишь? — продолжала она, не прекращая своих ласковых движений. — Как бы далеко ты ни был, в какие бы стены тебя ни заперли… я всё равно продолжу любить тебя. Ничего не изменится. Сколько бы лет нам ни пришлось провести в разлуке, моё отношение к тебе останется прежним. Ты — часть меня, и это невозможно вытравить никакими приказами твоего отца. Я слушал её, и внутри меня боролись два полярных чувства: бесконечная благодарность и ледяной страх за неё. Я знал, что такое Белая комната. Я знал, какой долгой может быть эта тьма. — Сузуне, — я заставил себя заговорить, хотя голос звучал глухо. — Не бери на себя такую огромную ношу. Ждать меня… это значит обречь себя на годы неопределенности и боли. Ты достойна нормальной, спокойной жизни. Жизни, в которой нет теней моего прошлого. Без меня тебе будет… проще. Я хотел, чтобы она была свободна. Я хотел, чтобы она не стала заложницей моей судьбы. Но Сузуне лишь на мгновение замерла, а затем чуть отстранилась, чтобы снова заглянуть мне в глаза. В её взгляде не было сомнений — только та стальная решимость, которая когда-то заставила меня обратить на неё внимание. — Ты очень сильно ошибаешься, Киётака-кун, если думаешь, что в этом мире существует мужчина, способный заменить тебя, — твердо произнесла она, и на её губах появилась слабая, горькая улыбка. — Ты можешь просчитать сотни вариантов рассадки гостей или исходы политических игр, но здесь… — она прижала мою ладонь к своему сердцу, — здесь твои расчеты бессильны. Я уже выбрала. И если ценой этого выбора будет ожидание длиной в жизнь, значит, я заплачу эту цену. Она снова притянула меня к себе, и в этой ночной тишине гостиной я понял: она не просто «неблагодарная особа», изменившая мою жизнь. Она — единственный человек, ради которого я готов буду пройти сквозь любой ад, лишь бы однажды снова вернуться в этот дом. К ней. Сузуне мягко, но настойчиво обхватила моё лицо ладонями и чуть приподняла мою голову, заставляя снова встретиться с ней взглядом. Её глаза, всё еще влажные, светились той самой заботой, которую я раньше видел только в фильмах об обычных семьях. — Ну как? — прошептала она, внимательно изучая моё лицо, словно проверяя, не осталось ли на нём следов той единственной слезы. — Ты немного успокоился, Киётака-кун? Я почувствовал, как ком в горле постепенно исчезает, оставляя после себя лишь приятную пустоту. Я не доверял своему голосу, поэтому просто молча кивнул, подтверждая, что буря внутри меня утихла, сменившись странным, почти мистическим спокойствием. — Вот и славно, — Сузуне чуть отстранилась, и на её губах промелькнула её привычная, немного лукавая полуулыбка. — Раз уж ты пришел в себя, то мне как раз не помешает твоя помощь. Ты ведь не против поработать ещё немного, прежде чем мы разойдемся по комнатам? Я слегка нахмурился, не совсем понимая, о какой «работе» может идти речь в двенадцатом часу ночи в пустой гостиной. — Какая именно помощь тебе нужна? — спросил я, ожидая чего угодно: от проверки очередного отчета до обсуждения завтрашнего маршрута. Вместо ответа Сузуне грациозно потянулась к кофейному столику и достала оттуда фен и большую массажную расческу, которые, видимо, принесла с собой из душа. Она покрутила их в руках, глядя на меня с нескрываемым ожиданием. Полотенце на её голове чуть съехало набок, открывая вид на тяжелые, влажные пряди волос. — Не поможешь мне причесаться и высушить волосы? — спросила она, и в её голосе не было и тени приказа, только тихая, почти интимная просьба. — Самой мне всегда неудобно с такой длиной, а ты сегодня так ловко управлялся с рассадкой гостей… Думаю, с феном ты справишься не хуже. Я посмотрел на фен, затем на её бесконечные черные волосы, которые в свете лампы отливали синевой. Это было так просто и в то же время так бесконечно далеко от всего, чему меня учили. Но внутри не возникло ни капли сомнения или желания отказать. Напротив, идея коснуться её волос снова, в этой домашней обстановке, казалась мне самым правильным завершением вечера. — Конечно, — ответил я, не раздумывая ни секунды. — Садись удобнее. Я всё сделаю. Я взял из её рук фен, чувствуя, как между нами снова воцаряется та удивительная гармония, которую не смог бы просчитать ни один алгоритм в мире. Сузуне послушно развернулась, устроившись на ковре у моих ног так, чтобы мне было удобно дотянуться до её плеч. Я взял расческу, и на мгновение моя рука дрогнула. Работа с тонкими механизмами или сложными схемами никогда не вызывала у меня трепета, но эти пряди… они казались чем-то бесконечно более хрупким и ценным. Я начал с кончиков, как когда-то читал в какой-то случайной книге, медленно и бережно распутывая влажные черные пряди. Каждое моё движение было наполнено несвойственной мне осторожностью. Я боялся причинить ей даже малейший дискомфорт, бояться натянуть хоть один волосок. Затем я щелкнул выключателем фена. Негромкий гул заполнил гостиную, отсекая нас от остального огромного дома, создавая кокон, в котором существовали только мы двое. Я пропускал её волосы сквозь пальцы, направляя поток теплого воздуха. Они были тяжелыми, прохладными у корней и удивительно шелковистыми на ощупь. С каждым движением по комнате всё сильнее разливался аромат её шампуня — смесь горной свежести и чего-то неуловимо сладкого. Сузуне прикрыла глаза, её плечи расслабились, а голова чуть откинулась назад, подставляясь под мои руки. В этом жесте было столько доверия, что у меня снова защемило в груди. Она, всегда такая собранная, всегда готовая к отпору, сейчас была абсолютно беззащитна передо мной, доверив мне не только свои мысли, но и это простое, интимное действие. Я действовал методично. Прядь за прядью, я высушивал её локоны, пока они не начали рассыпаться под моими пальцами живым, блестящим шелком. Я ловил себя на том, что это занятие приносит мне странное удовлетворение. Это не было «задачей», которую нужно выполнить идеально. Это был акт заботы, способ сказать ей то, что я не решался облечь в слова. «Я здесь. Я рядом. Я ценю каждое мгновение», — читалось в каждом плавном движении расчески. Когда последняя прядь стала сухой и теплой, я выключил фен. В наступившей тишине было слышно только наше дыхание. Я еще несколько секунд продолжал просто расчесывать её волосы, наслаждаясь тем, как они послушно ложатся на её спину, прежде чем окончательно отложить инструмент. Я не удержался и на секунду прижал ладонь к её макушке, чувствуя тепло, исходящее от её кожи. Сузуне не шевелилась, словно тоже не хотела разрушать магию этого момента. — Почти готово, — негромко произнес я, и мой голос в этой тишине показался мне на удивление мягким. Сузуне медленно открыла глаза и, слегка потянувшись, взяла со столика небольшое ручное зеркало. Она повернулась вполоборота, придирчиво рассматривая, как ровно и гладко легли её иссиня-черные волосы, теперь рассыпавшиеся по плечам тяжелым шелком. На её губах заиграла та самая знакомая, чуть высокомерная усмешка, с которой она когда-то критиковала мои ответы на уроках. — Ну что ж, — произнесла она, картинно поправляя одну из прядей у лица и стреляя в меня лукавым взглядом через плечо. — Должна признать, для первого раза в твоей жизни это… в принципе, не так уж и плохо. Хотя над объемом у корней тебе еще стоит поработать, Киётака-кун. Если решишь сменить сферу деятельности, в парикмахерскую тебя, может, и возьмут — помощником младшего мастера. Она явно пыталась вернуть нашу привычную атмосферу легких пикировок, стараясь этой привычной издевкой замаскировать ту эмоциональную бурю, что бушевала в нас обоих всего десять минут назад. Она ждала, что я отвечу что-то в своем духе — что-нибудь сухое о том, что мои услуги стоят слишком дорого для её оценки. Но мне было не до смеха. Глядя на то, как свет лампы играет на её волосах, которые я только что держал в руках, я чувствовал, как внутри всё замирает от осознания простой и жестокой истины: следующего раза уже не будет. Завтра не будет этого фена, этого запаха шампуня и этой возможности просто коснуться её. Я не стал подыгрывать ей. Вместо этого я посмотрел ей прямо в глаза, и мой серьезный тон мгновенно стер с её лица остатки ироничной улыбки. — Если бы на то была моя воля, Сузуне, — негромко, но предельно твердо произнес я, — я бы помогал тебе с волосами каждый день. Утро за утром. Столько лет, сколько бы ты позволила. Слова повисли в воздухе, тяжелые и искренние. Зеркало в её руке слегка дрогнуло. Весь её защитный сарказм рассыпался в прах под тяжестью этого признания. Она поняла, что я не шучу и не пытаюсь быть любезным. Это было моё «прощай», замаскированное под несбыточное желание. Сузуне закусила губу, и я увидел, как её взгляд затуманился. Она медленно отложила зеркало и снова повернулась ко мне, теперь уже без всяких масок. — Каждый день… — едва слышно повторила она, и в этом шепоте было столько боли и надежды одновременно, что мне на секунду захотелось нарушить все клятвы и просто остаться. Тишину, сгустившуюся после моих слов, нарушил мягкий звук шагов по ковру и едва слышный вздох. — Вот как… — раздался голос Киёми-сан. Мы оба вздрогнули и обернулись. Она стояла в дверном проеме, кутаясь в длинный шелковый халат. В её взгляде больше не было того искристого озорства, с которым она допрашивала нас за ужином. Теперь на её лице застыло выражение глубокого, почти скорбного понимания. Она видела нас — не просто двух студентов, а двух людей, которые отчаянно пытаются надышаться друг другом перед тем, как кислород перекроют. Сузуне тут же выпрямилась, и я заметил, как её пальцы судорожно сжали край пижамы. — Мама! — в её голосе прозвучало неприкрытое раздражение, смешанное с обидой. — Ты… как долго ты там стоишь? Разве нетактично прерывать чужие разговоры в такой час? Мама не обиделась на резкость дочери. Она медленно прошла вглубь гостиной и присела на край дивана, совсем рядом с нами. — Прости, дорогая, — тихо ответила она, глядя на нас обоих с такой теплотой, от которой мне стало почти больно. — Я просто шла на кухню за водой, но… невозможно было не заметить, как мило вы тут общались. И как сильно… Она запнулась на мгновение, переводя взгляд на меня. В её глазах я прочитал знание. Она знала о договоре с отцом. Она понимала, что завтра для меня наступит вечная зима Белой комнаты, и этот уютный дом превратится в недосягаемое воспоминание. — …как сильно вы дорожите каждой секундой, — закончила она, и её голос чуть дрогнул. Сузуне хотела что-то возразить, снова выстроить стену из логики и сарказма, но мама мягко накрыла её руку своей. — Не злись, Сузуне. В мире не так много моментов абсолютной искренности, чтобы их прятать. Киётака-кун… — она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде была поддержка, которой я не ожидал встретить в семье Хорикита. — Я видела много людей, которые умеют красиво говорить. Но я впервые вижу того, кто готов отдать всё своё будущее за право просто расчесывать волосы любимому человеку. Она тяжело вздохнула и придвинулась ближе, словно пытаясь своим присутствием отодвинуть неминуемое завтра. В этот момент она не была «хозяйкой поместья» или «матерью гениальных детей». Она была просто женщиной, которая видела, как рушится счастье её дочери, и не могла молчать. Киёми-сан на мгновение отвела взгляд в сторону темного окна, словно всматриваясь в тени, которые отбрасывал сад. Её голос стал ровным, лишенным прежней игривости, приобретая ту самую стальную массу, которая выдавала в ней супругу одного из ключевых идеологов партии «Граждан». — Я знаю о «Белой комнате», Киётака-кун, — произнесла она, и это название в тишине гостиной прозвучало как приговор. — О планах твоего отца на твоё будущее, о роли «идеального лидера», которую тебе уготовили… Я в курсе всего. Я не шелохнулся. Меня это не удивило. Было бы верхом наивности полагать, что женщина такого положения, вращающаяся в высших эшелонах власти, останется в неведении о самом амбициозном и пугающем проекте десятилетия. Осведомленность Киёми-сан была логичным следствием её статуса; в мире большой политики секреты такого масштаба всегда оставляют след в кулуарах. — Видеть великого «Шедевра», — она выделила это слово легкой, почти незаметной иронией, — плод самых жестких тренировок и холодного расчета, таким ласковым и бережным с моей дочерью… Это зрелище, которое стоит многого. Признаться, это очень мило. Она внимательно следила за моей реакцией, ожидая, возможно, что я снова надену маску бесстрастного инструмента. Но я лишь слегка наклонил голову, принимая её слова. Скрывать очевидное не имело смысла, особенно здесь, в кругу этой семьи. — Я не стану этого отрицать, — ответил я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Сузуне куда важнее для меня, чем она сама привыкла думать. И уж точно важнее любого плана, который составил для меня отец. Сузуне, которая до этого момента сидела неподвижно, затаив дыхание, внезапно дернулась. Я почувствовал, как её плечо, прижатое к моему, напряглось. Она не проронила ни слова, но я видел, как алая краска стремительно заливает её лицо, шею и даже кончики ушей. В этом полумраке гостиной её смущение было почти осязаемым — она была готова провалиться сквозь землю от такой прямолинейности, но в то же время не спешила отстраняться. Киёми-сан мягко улыбнулась, заметив реакцию дочери. — Слышишь, Сузуне? — мама ласково коснулась её колена. — Кажется, наш «Шедевр» только что признал поражение перед твоим упрямством. Я посмотрел на Сузуне. Она всё еще молчала, уткнувшись взглядом в свои колени, но её рука, лежавшая рядом с моей, едва заметно дрожала. Для нас обоих это был момент истины, произнесенный в присутствии свидетеля, который понимал всю тяжесть и цену этих слов. Киёми-сан долго смотрела на нас, и в её взгляде я прочитал то, о чем боялся спросить сам себя. Она видела меня насквозь — не как гения или проект, а как юношу, который стоит на краю обрыва. — Киётака-кун, — тихо начала она, и её голос в пустой гостиной прозвучал почти как шепот. — Твоё время… твоя свобода… она действительно подходит к концу? Завтра всё это исчезнет? Я почувствовал, как рука Сузуне в моей ладони мелко дрогнула. Я не мог лгать этой женщине. Не после того, как она впустила меня в свой дом и свое сердце. — Да, — ответил я. Мой голос был ровным, но в нём больше не было привычной пустоты. — Завтра мне придется вернуться. Мой путь здесь заканчивается. В комнате стало так тихо, что я слышал собственное сердцебиение. Киёми-сан грустно улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли за меня, что мне на мгновение стало трудно дышать. Я медленно поднялся с дивана и повернулся к ней всем корпусом. Слова, которые я должен был сказать Я глубоко вздохнул, стараясь подобрать самые простые слова. Мне не нужны были сложные фразы, чтобы выразить то, что горело внутри. — Киёми-сан… я хочу поблагодарить вас. За этот вечер. За этот ужин. За то, что вы просто позволили мне быть здесь, — я сделал небольшую паузу, глядя на её доброе лицо. — Всю свою жизнь я был один. Я никогда не знал, что это такое — сидеть за общим столом, спорить о пустяках и чувствовать, что тебя действительно ждут. Я замолчал, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое и одновременно светлое. — С самого моего рождения в моей жизни была только пустота там, где должна была быть мать. Я не знал этого чувства. Но сегодня… благодаря вам… я хотя бы на несколько часов понял, каково это — иметь маму. Вы дали мне то, чего у меня никогда не было и, скорее всего, больше никогда не будет. Я сделал шаг вперед и, сложив руки по швам, низко склонился перед ней. Это не был формальный поклон вежливости, который я практиковал годами. Это был жест человека, который отдает последнюю дань уважения самому дорогому, что он встретил на своем пути. — Благодарю вас за вашу доброту и заботу, Киёми-сан. Я обещаю вам: что бы ни случилось завтра, куда бы меня ни заперли и какие бы стены ни выстроили вокруг… я никогда и ни за что не забуду этот вечер. И я никогда не забуду вас. Я оставался в поклоне еще несколько секунд, чувствуя, как по коже пробегает холодок от осознания того, что эти слова — самое честное, что я когда-либо произносил. Я был благодарен не за еду или крышу над головой. Я был благодарен за то, что на один вечер я перестал быть «шедевром» и просто стал частью чьей-то семьи. Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и честные. Я всё еще стоял в поклоне, глядя в пол, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Тишина в гостиной стала почти осязаемой. Вдруг я почувствовал мягкое прикосновение к своим плечам. Киёми-сан не просто попросила меня подняться — она мягко заставила меня выпрямиться, и когда я встретился с ней взглядом, то увидел, что её глаза блестят от слез. Она не пыталась их скрыть. На её лице не было жалости, только какая-то бесконечная, всепоглощающая нежность. — Ох, Киётака-кун… — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Глупый ты мальчик. Ты благодаришь меня за то, что должно быть у каждого ребенка по праву рождения. Она вдруг сделала шаг вперед и, прежде чем я успел что-то сообразить, обхватила моё лицо своими теплыми ладонями. Её пальцы пахли домашним уютом и чем-то неуловимо добрым. — Послушай меня внимательно, — твердо произнесла она, глядя мне прямо в душу. — Материнство — это не про кровь. Это про то, кому ты отдаешь частичку своего тепла. И если сегодня ты почувствовал, что у тебя есть дом и мать, то знай: двери этого дома всегда будут открыты для тебя. Сколько бы замков на тебя ни повесили, здесь тебя всегда будут ждать. Не как «проект», а как моего сына. Она порывисто прижала меня к себе, и на этот раз мои плечи не окаменели. Я почувствовал, как внутри что-то окончательно надломилось, смывая остатки той ледяной брони, которую я строил годами. Я перевел взгляд на Сузуне. Она сидела на диване, обхватив себя руками, и по её щекам беззвучно катились слезы. Она не всхлипывала, не пыталась что-то сказать — она просто смотрела на нас, и в её глазах была такая смесь боли и безграничной гордости за меня, что мне стало почти больно. Она видела, как я, человек, который никогда не просил о помощи, наконец-то признал свою нужду в тепле. И в этом молчаливом признании между нами возникла связь куда более крепкая, чем любая клятва. Киёми-сан отстранилась, ласково смахнув слезинку с моей щеки, о существовании которой я даже не подозревал. — А теперь, — она постаралась улыбнуться, хотя её губы всё еще дрожали. — Идите оба отдыхать. Завтра будет тяжелый день, но помните: вы не одни. У вас есть мы. И если что нибудь случится, мы защитим вас любой ценой. Мы медленно пошли к лестнице. В холле было темно, лишь лунный свет ложился на полированный пол длинными серебристыми полосами. Сузуне шла рядом, и когда наши руки случайно соприкоснулись, она крепко переплела свои пальцы с моими. Мы не говорили ни слова. Слова были не нужны. В этой ночной тишине, наполненной ароматом сосен и уходящего тепла, я впервые в жизни не чувствовал страха перед завтрашним днем. Потому что теперь у меня было то, ради чего стоило вернуться из любой тьмы. У меня была семья.