Тень четвертого поколения

Тяжелые двери «Рюгина» поддались с тихим, маслянистым стоном. Внутри больше не было музыки, блеска элиты или аромата высокой кухни. Зал пропитала гнетущая смесь: озон от работающих глушилок, резкий антисептик и тяжелый, бьющий в нос металлический запах свежей крови. Цукиширо шел первым. Его шаги по окровавленному ковру были мягкими, почти бесшумными. За ним следовали двое оперативников — люди, прошедшие через горячие точки и видевшие немало грязи. Но даже они, едва переступив порог, непроизвольно замедлили ход. Один из них, высокий мужчина со шрамом на подбородке, остановился у перевернутого стола. Он медленно провел лучом фонарика по стене, где багровые брызги сложились в жуткий, почти художественный узор. — Это не драка, — негромко произнес он, и его голос в тишине прозвучал слишком резко. — Глава, вы уверены, что здесь не работала группа зачистки? Трое против одного… так не бывает. Это выглядит как бойня в замкнутом пространстве. Второй оперативник присел на корточки у входа в вип-зону, изучая вмятину на стальном корпусе декоративной колонны. Рядом валялись обломки штык-ножа. — Посмотрите на угол атаки, — он указал на запекшийся след. — Наемники класса «S». Профессионалы ликвидации. Но их не просто устранили, а как будто бы их «разобрали», как детский конструктор. У того, что со стальными когтями, предплечье раздроблено в труху. Словно по нему ударили гидравликой, а не человеческим кулаком. И всё это сделал парень с колотой раной? Судя по количеству крови на полу, он должен был потерять сознание еще в середине процесса. Мужчины переглянулись. В их глазах, привыкших к насилию, читалось не просто удивление, а иррациональный, холодный холодок. — Что это за монстр такой, Цукиширо-сан? — спросил первый, незаметно вытирая вспотевшие ладони о брюки. — Мы видели досье, слышали про Белую комнату… Но обычный человек из плоти и крови не может быть настолько силен. В этом вообще нет ничего… человеческого. Цукиширо остановился в самом центре зала, как раз там, где Киётака нанес последний удар. Он медленно поправил очки, и в их стеклах холодным блеском отразились лампы ресторана. — Ваша ошибка в том, что когда вы говорите «человек», вы сразу думаете о слабостях, — мягко начал Цукиширо. Его голос звучал пугающе спокойно. — Для вас это страх, боль, какие-то сомнения. Всё это мешает действовать, тянет за руку и заставляет медлить. Он указал кончиком трости на разбитый в щепки паркет. — А то, что вы видите здесь — это работа без лишних помех. Аянокоджи Киётака не «дрался» с ними так, как это делаете вы. Он просто решал задачу. Эти наемники были для него как препятствия на дороге, которые нужно просто убрать, чтобы пройти дальше. Цукиширо подошел к шкафу и коснулся вмятины. — Вы бьете и боитесь, что рука заболит. Уклоняетесь, потому что не хотите получить сдачи. Он — нет. Когда он бил, ему было плевать, сломает он кулак или нет. Ему был важен только результат. Вас это пугает, потому что он показывает, какими ничтожными могут быть ваши навыки на фоне того, из кого вытравили всё лишнее. — Но он же весь в крови! — возразил оперативник. — Любой бы на его месте давно вырубился от шока. — Шок случается, когда тело не понимает, что происходит, — ответил Цукиширо с едва заметной усмешкой. — Но для него не бывает сюрпризов. Для него всё идет по плану. Ранение — это просто помеха, которую он учитывает и идет дальше. Он не борется с болью. Он просто не обращает на неё внимания, как на ненужный шум. Цукиширо повернулся к выходу, жестом приказав людям начинать уборку. — Вы хотите увидеть в нем человека, чтобы вам самим было не так страшно. Чтобы сказать: «Он просто лучше нас тренирован». Но правда в том, что он уже давно не один из нас. Он — сломанное совершенство. И то, что он способен на такую жуть ради… — Цукиширо на миг замолчал, вспомнив, как Киётака смотрел на Хорикуту. — Ради какой-то девчонки… Это делает его в сто раз опаснее любого бездушного робота. Глава службы безопасности отвел взгляд от кровавых пятен и посмотрел вглубь зала. Там, среди хаоса из разбитого фарфора и щепок, стоял один уцелевший стол. Возле него двигалась фигура в безупречной, хотя и простой форме сотрудника. Это был молодой человек лет двадцати трех. В его движениях не было суеты или страха — только методичное, почти медитативное спокойствие. Он протирал лакированную поверхность стола так тщательно, словно от этого зависела судьба заведения. Его лицо было из тех, что называют «лицом в толпе»: правильные, но совершенно не запоминающиеся черты, спокойный взгляд темных глаз, атлетичное, но скрытое свободным кроем одежды телосложение. Цукиширо направился к нему. Оперативники, почувствовав перемену в настроении шефа, инстинктивно подобрались. Молодой человек не поднимал головы, пока кончик трости Цукиширо не замер в сантиметре от его руки. Только тогда он остановился. — Простите, господа, — голос был спокойным, чистым и лишенным всякого подобострастия. — Мы закрыты. Сегодня произошел… технический сбой в обслуживании. Администрация приносит извинения. Он хотел было продолжить работу, но Цукиширо не убирал трость. — Мы не задержимся, — произнес глава, и в его голосе проступила опасная сталь. Атмосфера в зале мгновенно загустела. Оперативники, повинуясь чутью, положили руки на оружие. Молодой человек за столом не вздрогнул, не напрягся — он просто замер, и эта неподвижность была подозрительно профессиональной. — На самом деле, — продолжил Цукиширо, — я пришел не за извинениями. Я пришел к тебе. Молодой человек медленно выпрямился. Теперь, когда он стоял в полный рост, стало ясно, что он одного возраста и схожей комплекции с тем, кто устроил здесь этот разгром. В его осанке не осталось и следа от услужливого персонала. — Ты проделал отличную работу, — Цукиширо внимательно изучал его лицо. — Жизнь в тени пошла тебе на пользу. Ты научился мастерски имитировать обывателя, Куробане Широ. Почти убедительно. Но только «почти». Швейцар на мгновение замер, а затем в тишине пустого зала раздался его негромкий, на удивление мягкий смешок. Он выпрямился, небрежно перекинул салфетку через руку и посмотрел на Цукиширо с вежливым, почти искренним недоумением. — Простите, господин, но вы, должно быть, ошиблись адресом, — произнес он, и в его голосе не было ни капли той твердости, что звенела в словах Цукиширо. — Мое имя — Идзуми Миямото. Я работаю в «Рюгине» уже второй год, и администрация может подтвердить мою личность, если это потребуется. А Куробане… звучит как фамилия какого-нибудь актера старого кино, но я, признаться, слышу её впервые. Он потянулся к столу, чтобы забрать оставленный кем-то бокал, однако Цукиширо даже не шелохнулся, продолжая сверлить его взглядом. — Хватит строить из себя дурачка, это тебе не идет, — холодно перебил его глава. — Я прекрасно осведомлен о том, что в Белой комнате тебя учили менять личности и маски так же легко, как другие меняют одежду. Ты можешь называть себя кем угодно, хоть Идзуми, хоть кем-то еще, но не надейся, что этот спектакль сработает против человека, который видел тебя еще в колыбели и буквально вырастил своими руками. Миямото набрал в грудь воздуха, явно собираясь выдать еще одну заготовленную вежливую фразу о том, что произошла ошибка, но Цукиширо не дал ему вставить и слова. — Твои повадки, то, как ты держишь дистанцию, и даже эта твоя фальшивая услужливость — всё это я знаю наизусть, поскольку сам одобрял программу твоего обучения, — продолжал он, сокращая расстояние между ними. — Ты можешь обмануть полицию, налоговую или своих коллег по ресторану, но ты не сможешь стереть то, что было вбито в твои рефлексы с самого детства. Для меня ты всегда останешься Куробане Широ, как бы глубоко ты ни пытался зарыть это имя. (Примечание автора: Имя Широ (白) записано иероглифом, означающим «белый» — слово, которое в японской символике несёт сразу несколько смыслов: чистоту и невинность, тишину и холод, а в традиционном контексте иногда даже ассоциируется со смертью и трауром. Поэтому само имя уже содержит в себе двойственность: на первый взгляд он кажется светлым и спокойным, но в этом свете есть и холодная, почти погребальная нота. Фамилия Kurobane (黒羽) состоит из двух кандзи: 黒, означающего «чёрный», и 羽, «перо» или «крыло». Чёрный — это символ тьмы, скрытого зла и неизвестности, прямой контраст к белому имени, тогда как крыло вызывает образы ворон и падших ангелов, хищной птицы и предвестника беды. В эстетике это не просто зло — это наблюдающая тень, тихая и внезапная, которая появляется на горизонте. Вместе Shiro Kurobane (白 黒羽) читается как «Белый, принадлежащий Чёрному Крылу» или как «Свет, несущий тьму», и именно этот контраст формирует центральный образ: имя приносит холодную чистоту, фамилия — подвижную, угрожающую тень. В тексте это можно передать как предание: его назвали Широ, словно желая подчеркнуть чистоту, но фамилия Куробанэ, «чёрное крыло», словно предрекла, что однажды он станет тенью, парящей над чужими судьбами. Такой баланс света и тьмы даёт персонажу внутреннюю напряжённость: внешний вид и первоначальные ожидания обманчивы, а истинная природа проявляется постепенно, в деталях и поступках.) Широ открыл было рот, чтобы снова возразить, но под тяжелым, немигающим взглядом Цукиширо его уверенность внезапно дала сбой. Он так и остался стоять с полуоткрытым ртом, чувствуя, как заготовленные аргументы рассыпаются в прах. Маска «обычного официанта» на его лице медленно начала сползать, обнажая не страх, а тяжелую, давящую усталость. Он промолчал, и эта тишина стала самым красноречивым признанием, которое только мог услышать Цукиширо. — Вот так-то лучше, — негромко добавил глава, заметив, как Широ наконец отвел взгляд. — Давай оставим пустые споры тем, у кого есть время на игры. Нам нужно поговорить о делах, которые касаются не только твоего прошлого, но и твоего будущего. При упоминании фамилии Куробане один из оперативников, тот, что со шрамом, нахмурился и на мгновение отвел взгляд, словно пытаясь выудить что-то из глубин памяти. — Куробане… — негромко повторил он, пробуя слово на вкус. — Постойте, я определенно слышал это раньше, когда мы изучали старые отчеты по четвертому поколению. Кажется, эта фамилия проскакивала в закрытых досье еще до того, как проект «Бета» был официально законсервирован. Второй помощник, который до этого внимательно изучал следы борьбы, медленно поднялся и посмотрел на Широ с зарождающимся подозрением. — Ты прав, я тоже это помню, — подхватил он, и его голос стал на тон серьезнее. — Если мне не изменяет память, в четвертом поколении, которое считалось самым жестким за всю историю Белой комнаты, выжить удалось не только Аянокоджи. Был еще один ребенок, который прошел через ту же программу тренировок и показал результаты, практически идентичные показателям «шедевра». Первый оперативник резко обернулся к коллеге, и в его глазах вспыхнуло узнавание. — Точно! Номер два четвертого поколения. Куробане Широ. Тот самый пацан, который бесследно исчез сразу после финальных тестов, — он снова перевел взгляд на молодого человека, который всё так же неподвижно стоял у стола. — Я ведь видел то фото в досье… много лет назад. Ребенок на снимке был совсем другим, но этот взгляд… его ни с чем не перепутаешь. Второй оперативник невольно сделал шаг назад, словно расстояние могло защитить его от осознания реальности. Он посмотрел на разгромленный зал, на тела наемников и на спокойного молодого человека перед собой, после чего все детали в его голове наконец сложились в единую картину. — Значит, вот оно что, — выдохнул он, и в его голосе проступил неподдельный шок. — Мы всё это время искали призрака, а он стоял здесь и подливал вино в бокалы. Ты и есть тот самый выживший. Номер два из четвертого поколения Аянокоджи. Оба оперативника замерли, глядя на Широ с какой-то новой, почти суеверной опаской. Для них, знавших внутреннюю кухню Белой комнаты, этот молодой человек в форме сотрудника ресторана мгновенно перестал быть просто «свидетелем». Теперь они понимали, что перед ними стоит личность, чья ценность и опасность были сопоставимы лишь с самим Аянокоджи Киётакой. Широ, услышав свои старые регалии, лишь плотнее сжал губы. Он ничего не ответил, но по тому, как изменилась его осанка, стало ясно, что скрываться больше нет смысла. Личность Идзуми Миямото окончательно рассыпалась, оставив на своем месте того, кем он был рожден и обучен быть. Теперь, когда маска окончательно сползла, оперативники невольно присмотрелись к его фигуре, которую раньше считали заурядной. Несмотря на то что на парне была обычная форменная одежда, она больше не могла скрыть пугающую симметрию его тела и ту специфическую плотность мышц, которая бывает только у тех, кто прошел через предельные нагрузки. Это был не просто швейцар, а еще одна аномалия, порожденная Белой комнатой, и осознание этого заставило профессионалов, видевших сотни смертей, почувствовать холод в груди. Воздух в зале словно загустел, превратившись в невидимую стену. Широ медленно опустил взгляд на свои руки, которыми только что протирал стол, а затем его голова чуть заметно наклонилась вбок. — Кто именно из вас… — начал он, и его голос теперь звучал так тихо, что оперативникам пришлось прислушиваться, — только что назвал меня «номером два»? В этом вопросе не было ни гнева, ни обиды, только ледяное, почти механическое любопытство, от которого по спине пробежала дрожь. Один из подчиненных Цукиширо хотел было что-то ответить, но не успел даже разомкнуть губ. Движение Широ было настолько быстрым, что человеческий глаз зафиксировал лишь смазанную тень. — Гх… ААААААААА!!! В ту же секунду зал огласил сдавленный крик, перешедший в хрип. Прежде чем кто-то успел выхватить оружие, столовый нож и тяжелая вилка, подхваченные Широ со стола, уже пробили ладони обоих оперативников, намертво пригвоздив их руки к деревянной поверхности столешницы. Мужчины замерли, парализованные резкой, острой болью и шоком от того, с какой легкостью это было проделано. Кровь начала быстро пропитывать скатерть, а Широ, даже не изменившись в лице, чуть сильнее нажал на рукоять ножа, заставляя одного из них согнуться. — Я очень не люблю, когда в моем присутствии используют старые порядковые номера, — произнес он, глядя прямо в расширенные от ужаса зрачки оперативника. — Считайте это коротким уроком вежливости. В следующий раз я посоветую вам гораздо тщательнее следить за своими языками, если, конечно, вы хотите сохранить возможность ими пользоваться. Он отпустил рукояти и отступил на шаг, возвращаясь в свою привычную, расслабленную позу, хотя в его глазах всё еще отчетливо читалась готовность продолжить в любой момент. Пока оперативники захлебывались криками, пытаясь осознать случившееся и не смея выдернуть столовые приборы из собственных ладоней, Широ совершенно спокойно отодвинул свободный стул. Громкий скрежет ножек по паркету на мгновение перекрыл стоны раненых. Он сел прямо напротив Цукиширо, по-хозяйски закинул ноги на край стола, едва не задев окровавленную скатерть, и достал из кармана пачку сигарет. Щелчок зажигалки прозвучал в тишине зала на удивление отчетливо. Широ глубоко затянулся, выпустив густое облако дыма прямо в лицо главе службы безопасности, и прищурился, глядя на него сквозь серую дымку. — Раз уж мы закончили с этой нелепой комедией и маски сброшены, я не вижу смысла и дальше разыгрывать из себя идиота, — произнес он, и в его голосе теперь не осталось ни капли былой вежливости. — Давай сразу к делу, Цукиширо. Ты притащился сюда явно не для того, чтобы проверять качество моего обслуживания или вспоминать мои детские успехи. Цукиширо, вопреки ожиданиям, не разозлился. Напротив, он тихо, почти искренне рассмеялся, и этот смех, прозвучавший на фоне приглушенных всхлипов его собственных людей, казался по-настоящему пугающим. — Должен признать, я искренне впечатлен, — сказал глава, медленно кивая своим мыслям. — Приятно видеть, что годы, проведенные вне стен комнаты, не превратили тебя в мягкотелого обывателя. Твоя хватка ничуть не ослабла, и я рад убедиться, что ты всё еще в строю и сохранил свою… специфическую манеру общения. Широ снова затянулся, стряхнув пепел прямо на пол, и его взгляд стал еще холоднее. — Можешь засунуть эти комплименты себе в задницу, они меня ни капли не трогают, — отрезал он, перебивая собеседника. — Мне плевать, что вы там думаете о моей форме или о том, как я провожу свое свободное время. Говори прямо: зачем ты здесь и что тебе от меня нужно. Я очень сомневаюсь, что ты рискнул прийти сюда только ради того, чтобы выразить свое восхищение. Цукиширо на мгновение прищурился, и его улыбка стала чуть более натянутой, приобретя оттенок холодного поучения. Он медленно постучал набалдашником трости по полу, призывая к порядку. — Ты всё такой же неблагодарный, щенок, — негромко произнес он, и в этом обращении сквозило явное пренебрежение. — Тебе стоило бы поучиться манерам и выражаться поуважительнее в присутствии старших. То, что ты являешься потомком одного из легендарных мечников в истории этой страны, бесспорно, внушает почтение, но это не дает тебе права так высоко задирать нос перед теми, кто стоит выше тебя в социальной иерархии. Широ лишь пренебрежительно фыркнул, выпустив очередную струю дыма в сторону. Он даже не посмотрел на Цукиширо, сосредоточившись на кончике своей сигареты. — Можешь оставить эти лекции по истории для своих внуков, если они у тебя когда-нибудь появятся, — бросил он, лениво отмахнувшись. — Мне глубоко плевать, кто сидит передо мной: мэр города, высокородный аристократ или сам премьер-министр. Для меня все люди одинаковы, когда они истекают кровью или совершают ошибки. Моя родословная — это просто строчка в документе, которая не имеет к реальности никакого отношения, так что не пытайся давить на то, что мне безразлично. Цукиширо несколько секунд молча изучал Широ, словно взвешивая его слова, а затем его лицо снова приняло привычное маскулинное спокойствие. — Твое упрямство всегда было твоим главным врагом, но именно оно позволило тебе выжить, — он обвел рукой руины ресторана, разбитый фарфор и замерших в агонии оперативников. — Впрочем, я пришел сюда не для того, чтобы спорить о твоем происхождении. У меня есть запрос, который Аянокоджи-сенсей отправил тебе ранее. Судя по тому, какой погром ты здесь устроил, и в каком состоянии сейчас находятся те, кто пытался тебе помешать, я могу сделать вывод, что ты принял эту работу с большим воодушевлением. Широ наконец перевел взгляд на Цукиширо. В его глазах не было радости от выполненного задания, только холодная решимость человека, который точно знает, во что ввязался. — Ты же знаешь, — сухо ответил Широ, — что когда дело касается просьб старика Аянокоджи, слово «радость» — последнее, что приходит на ум. Я просто делаю то, что должен, чтобы закрыть счета. И раз уж ты здесь, значит, пора переходить к следующему этапу. Цукиширо недовольно поджал губы и покачал головой, глядя на остывающие тела наемников. — Должен признать, твои методы не просто рискованны, они отдают трусостью, — произнес он, и в его голосе проступило искреннее раздражение. — Мне и Аянокоджи-сенсею пришлось задействовать все связи, чтобы замять этот инцидент и подчистить хвосты в «Рюгине». Использовать троих первоклассных исполнителей в качестве пушечного мяса только для того, чтобы прощупать Киётаку… Это была на редкость глупая и расточительная затея. Широ выпустил струю дыма, лениво наблюдая за тем, как она растворяется под потолком, и перевел на Цукиширо тяжелый, немигающий взгляд. — Слушай, — Широ намеренно выделил это «ты», отбрасывая остатки формальностей. — Приказа схватить Киётаку здесь и сейчас не поступало. Мне велели наблюдать за ним и вмешиваться только в крайнем случае, если возникнет реальная угроза его возвращению в Белую комнату. Он обвел рукой зал, масштаб разрушений в котором внушал тихий ужас даже бывалым оперативникам. На его губах заиграла хищная, пугающе холодная улыбка. — Накинуться на Киётаку в лоб, не имея четкого плана — это не храбрость, а чистое самоубийство. Если бы я сам полез на него прямо сейчас, то, скорее всего, остался бы без головы еще у двери. Моей целью было изучить его. Мне нужно было увидеть, как он двигается, как реагирует на боль и насколько быстро принимает решения в критической ситуации. Широ затушил сигарету о край стола, прямо рядом с рукой одного из раненых помощников, который вздрогнул от жара, но не издал ни звука. — И судя по тем данным, которые я собрал сегодня, мои опасения были более чем обоснованными. Он не просто сохранил форму, он стал опаснее, потому что теперь у него есть то, чего не было раньше. А эти трое… — Широ кивнул на мертвых наемников. — Считай это необходимыми расходами на разведку. Теперь я хотя бы знаю, с чем мне придется иметь дело, когда придет время настоящего финала. Цукиширо тяжело вздохнул и, хоть и с явной неохотой, едва заметно кивнул, признавая правоту собеседника. — Ладно, — сухо бросил он. — Я не стану лезть в твои методы, пока они приносят результат. С этими словами он резко, без малейшего предупреждения, схватился обеими руками за рукояти ножа и вилки, все еще торчавших из стола. Одним быстрым движением он выдернул приборы из пробитых ладоней своих подчиненных. По залу разнесся сдавленный хрип — оба оперативника повалились на колени, едва сдерживая стоны от новой вспышки боли. — Благодарим… Цукиширо-сан… — прохрипели они, трясущимися руками доставая из подсумков кровоостанавливающие бинты. Даже в таком состоянии их верность системе, граничащая с безумием, заставляла их благодарить начальника за это «освобождение». Цукиширо даже не взглянул на них. Его внимание снова было приковано к Широ. — Киётаке уже сообщили точное время, когда он должен добровольно явиться в Белую комнату, — произнес он, и его голос снова стал деловым. — Мы рассчитываем на его благоразумие. Однако, если план по его мирному возвращению провалится… тогда тебе всё же придется вмешаться и закончить начатое. Широ медленно поднялся со стула, разминая плечи, и бросил сигаретный бычок в лужу разлитого вина. На его лице промелькнула холодная, расчетливая ухмылка. — Надеюсь, ты и твой хозяин помните, что задаром я на вас батрачить не стану, — сказал он, глядя Цукиширо прямо в глаза. — Если мне придется тащить его на себе, мой гонорар вырастет втрое. Считай это наценкой за риск остаться инвалидом после встречи с «шедевром». Цукиширо досадно поморщился, словно от зубной боли, и поправил очки. — Ты невыносим. Даже если мы выплатим тебе такие баснословные деньги, ты всё равно спустишь их за месяц на дешевых женщин и азартные игры. Ты тратишь свой талант на то, что того не стоит. Широ лишь равнодушно пожал плечами, направляясь к выходу из зала мимо раненых охранников. — Куда и на что я трачу свои деньги — это уже точно не твое дело, старик, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Моя жизнь, мои пороки. Главное, что когда придет время, я сделаю свою работу. А ты просто готовь чемодан с наличкой. Цукиширо проводил взглядом уходящего Широ, но прежде чем тот скрылся за порогом, он негромко, почти самому себе, бросил вслед последнюю фразу. В пустом, разгромленном зале его голос прозвучал странно — в нем больше не было холодного расчета, только искреннее, пугающее предвкушение. — Знаешь, — произнес он, и Широ на секунду притормозил в дверном проеме, — если говорить совсем честно, я бы не хотел, чтобы возвращение Киётаки прошло гладко. Широ не обернулся, но по его замершим плечам было ясно, что он слушает. Цукиширо подошел к окну, глядя на ночной город, и на его лице отразился блеск далеких огней. — Мне было бы до безумия интересно вновь взглянуть на вашу битву, — продолжал он, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Только представь: «Шедевр» Белой комнаты, которого тренировал сам «Белый призрак», против «прямого потомка величайшего мечника эпохи Бакумацу, легендарного капитана первого отряда Синсэнгуми — Окиты Соджи». Цукиширо медленно повернулся, обводя взглядом руины ресторана, словно уже видел здесь контуры предстоящего сражения. — Это не просто столкновение двух учеников. Это битва двух наследий, двух разных философий уничтожения. Если этот бой состоится, он станет поистине величайшим событием за всю историю Белой комнаты. И, пожалуй, единственным оправданием всех тех ресурсов, что мы на вас затратили. Широ лишь коротко хмыкнул, не удостаивая старика ответом, и окончательно растворился в ночной тени коридора. Цукиширо остался один. Он стоял среди крови и осколков, и на его губах застыла мечтательная, почти безумная улыбка человека, который только что анонсировал конец света.

***

Вечер следующего дня наступил незаметно, принося с собой долгожданную прохладу и странное чувство облегчения. Вчерашний хаос в «Рюгине» казался чем-то бесконечно далеким, словно кадры из старого кино, хотя я знала, что отголоски того инцидента еще долго будут преследовать нас в сводках новостей и министерских отчетах. Но сейчас, глядя в окно автомобиля, я хотела думать только о настоящем. Дорога мягко стелилась под колеса, а мерный, почти гипнотический гул мотора в тишине салона действовал на меня умиротворяюще. Киётака-кун уверенно держал руль, полностью сосредоточившись на шоссе. В его позе, обычно собранной и готовой к любому выпаду судьбы, чувствовалось редкое, почти осязаемое спокойствие. Я поймала себя на том, что уже несколько минут просто наблюдаю за ним, замечая, как огни встречных машин на мгновение озаряют его лицо, выхватывая из темноты знакомые черты. Мы молчали уже добрых полчаса, и эта тишина не была тягостной. Напротив, она казалась нам обоим необходимой. Первым её нарушил Киётака-кун. — Знаешь, я всё еще не уверен, что моё присутствие сегодня было настолько уж обязательным, — произнес он, не поворачивая головы, словно продолжая какой-то внутренний спор. — Твоя семья могла бы спокойно провести этот вечер и без лишнего гостя. Я тихо хмыкнула и, повернувшись к нему, оперлась щекой о ладонь. На губах сама собой заиграла легкая улыбка. — Не обольщайся, Киётака-кун. Мама позвала меня только потому, что узнала, что у тебя наконец выдалось свободное время, чтобы погостить у нас, — я постаралась придать голосу шутливый тон, хотя в глубине души понимала, что в моих словах есть доля правды. — Если быть до конца честной, мне порой кажется, что она привязывается к тебе даже больше, чем к собственным детям. В её глазах ты давно стал тем самым «идеальным сыном», о котором она всегда мечтала. Он едва заметно качнул головой. Его лицо оставалось беспристрастным, но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить ироничный блеск, промелькнувший в его глазах. — Думаю, ты сильно преувеличиваешь, — спокойно ответил он. — Твоя мать просто очень общительный и открытый человек, которой нравится заполнять тишину. Вероятно, моё присутствие рядом с такой закрытой и колючей дочерью, как ты, делает её счастливее. Просто за счет контраста. Наверное она видит в этом некий баланс. Я мгновенно нахмурилась. Хорошее настроение мигом сменилось привычным, почти ритуальным раздражением. Я демонстративно отвернулась к окну, сложив руки на груди. — Опять ты за свое… — проворчала я. — Обязательно было вставлять это замечание про «колючую дочь»? Ты совершенно не меняешься. Даже когда мы просто едем в гости, ты не можешь удержаться от своего психологического анализа на пустом месте. — Это не анализ, Сузуне, — мягко добавил он. Я почувствовала, как он на секунду оторвал руку от руля и накрыл ею мою ладонь. — Это просто констатация факта. Но, если тебе так спокойнее, я могу притвориться перед ней, что приехал исключительно ради её фирменного чая. Я ничего не ответила, но почувствовала, как хмурая складка на моем лбу разгладилась сама собой. Больше не хотелось спорить или что-то доказывать. Мои пальцы непроизвольно переплелись с его, и я ощутила тепло его кожи. — Раз так, — нарушил он тишину, и я услышала в его голосе едва уловимую, серьезную нотку, — я приложу все усилия, чтобы показать себя с лучшей стороны. Постараюсь соответствовать образу того самого «идеального сына». Обещаю, ты не разочаруешься во мне. Я не выдержала и снова хмыкнула, на этот раз куда более искренне. Его готовность «стараться» ради моей мамы выглядела забавно, учитывая, что обычно он не прикладывал ни малейших усилий, чтобы понравиться окружающим. — Тебе определенно стоит постараться, Киётака-кун, — ответила я, глядя на пролетающие мимо дорожные знаки. — Учти, планка задрана очень высоко. Тем более что сегодня тебя ждет экзамен посерьезнее, чем вопросы родителей. Я сделала небольшую паузу, наслаждаясь тем, как он на секунду напрягся, анализируя мои слова. — Наша главная домработница тоже очень хотела познакомиться с тобой, — добавила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно будничнее. — Она нянчила меня с пеленок и, кажется, настроена весьма решительно. По её словам, ей просто необходимо лично увидеть мужчину, который сумел «похитить сердце её юной госпожи». Так что готовься к допросу с пристрастием. Киётака-кун промолчал, но я заметила, как он чуть крепче сжал руль. Кажется, перспектива встречи с женщиной, которая знала меня всю жизнь, пугала «шедевр Белой комнаты» куда больше, чем вооруженные наемники в «Рюгине». — Похитил сердце, значит? — негромко повторил он, и я почувствовала, как к моим щекам прилила кровь. — Довольно поэтичная формулировка для такой строгой женщины. Пожалуй, мне действительно стоит продумать стратегию защиты. — Не думай, что это будет так легко. Если она возьмется за дело всерьез, то будет противником пострашнее, чем мой папа. Я чувствовала, как в салоне автомобиля воцарилась уютная, почти домашняя атмосфера, но стоило мне упомянуть Накамуру-сан, как в его глазах вспыхнул опасный — по крайней мере, для моего спокойствия — огонек любопытства. — Понимаю, — отозвался он, и я заметила, как на его губах промелькнула едва уловимая, предвкушающая усмешка. — В таком случае, мне определенно стоит найти с ней общий язык. Был бы не против услышать парочку историй из твоего детства от женщины, которая видела тебя настоящей еще до того, как ты выстроила свои ледяные стены. Думаю, у неё припасено немало интересного. Мои пальцы, до этого мирно покоившиеся в его ладони, мгновенно сжались. Не раздумывая, я чувствительно ущипнула его за руку. — Даже не вздумай, Киётака-кун, — процедила я, стараясь придать голосу максимально грозный вид, хотя предательский румянец на щеках выдавал мое смущение. — Если ты хотя бы заикнешься о том, чтобы выспрашивать у Накамуры-сан какие-то постыдные истории или, не дай бог, попросишь показать детские фотографии… я тебе гарантирую: ты точно не доживет до следующего утра. Мое гостеприимство имеет свои границы. Он не вскрикнул, лишь слегка повел бровью, принимая мой «удар» с тем же невозмутимым видом, с каким он обычно принимает вызовы судьбы. — Твои угрозы с каждым годом становятся всё изощреннее, — спокойно заметил он, возвращая руку на руль, но продолжая бросать на меня короткие, лукавые взгляды. — Но согласись, это звучит как вызов. А ты ведь знаешь, что я не умею игнорировать важные переменные, особенно если они касаются твоего прошлого. — Это не вызов, это предупреждение, — отрезала я, хотя внутри уже понимала, что проиграла эту битву. Накамура-сан обожала болтать, а Киётака-кун был мастером выуживать информацию так, что люди сами не замечали, как выбалтывали ему все секреты. Я снова отвернулась к окну, пытаясь унять сердцебиение. Впереди уже показались знакомые ворота поместья, залитые мягким светом садовых фонарей. На крыльце дома, в теплом сиянии открытой двери, виднелась стройная фигура матери и чуть поодаль — строгий силуэт Накамуры-сан в неизменном накрахмаленном фартуке. Машина медленно начала сбрасывать скорость, въезжая на гравийную дорожку. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как предвкушение встречи смешивается с легкой тревогой. Вечер обещал быть куда более непредсказуемым, чем любой из моих министерских докладов.