Великая война. Часть 3

Я продолжал стоять неподвижно, чувствуя, как каждый нерв в моем теле натянулся, словно струна, готовая лопнуть в любой момент под давлением этой невидимой, но удушающей ауры. Кан Да Гем сделал легкий, почти невесомый шаг вперед, и на его лице снова расцвела та самая безупречная, ослепительная улыбка, которую обычно носят айдолы на обложках журналов, скрывая за ней пустоту или нечто гораздо более зловещее. Он плавно, с грацией породистого хищника, протянул мне руку, и этот жест, казалось бы, простой вежливости, в его исполнении выглядел как снисхождение монарха к своему подданному. Я зафиксировал каждую мелочь в его движениях: расслабленные плечи, идеальная осанка, чуть склоненная набок голова и этот взгляд, лучащийся лживым дружелюбием, под которым скрывался холодный, расчетливый ум. Он вел себя так, словно весь этот банкетный зал, мой отец и я сам были лишь декорациями в его личном спектакле, и эта уверенность в собственном превосходстве сквозила в каждом его вздохе. — Позвольте мне еще раз представиться, уже официально, — произнес он, и его голос звучал бархатисто, с той безупречной интонацией, которая обычно обезоруживает собеседников, заставляя их верить каждому слову. — Мое имя Кан Да Гем. Я искренне рад нашему знакомству и возлагаю большие надежды на наше дальнейшее тесное сотрудничество для развития отношений на благо обеих стран. Я уверен, что вместе мы сможем достичь невероятных высот, о которых другие могут только мечтать. Я смотрел на эту протянутую руку со сдержанным скептицизмом, прекрасно понимая, что за каждым его словом скрывается второй, а то и третий слой лжи, и что его «радость» от знакомства со мной стоит не больше, чем улыбка гиены перед атакой. Его манера общения, эта приторная вежливость в сочетании с подавляющей аурой, вызывала у меня стойкое чувство дежавю, возвращая мои мысли к Чон Гону и темным углам Белой комнаты, где искренность была смертным грехом. Тем не менее, чтобы не нарушать этикет и собрать больше данных, я протянул руку в ответ, сохраняя свое привычное каменное выражение лица. Как только мои пальцы сомкнулись с его ладонью, я мгновенно, без лишних слов, зафиксировал первый и самый важный факт: он был невероятно силен. Для человека, позиционирующего себя как политика, эта сила была просто нечеловеческой, выходящей за рамки любых стандартов, которым меня учили в Белой комнате. Я моментально проанализировал структуру его костей, плотность мышц и сухожилий в этом секундном рукопожатии — Кан Да Гем обладал телом, отточенным годами жестоких тренировок, телом, созданным убивать с той же легкостью, с которой он сейчас улыбался. Мой разум лихорадочно заработал, выстраивая логические цепочки: если он простой политик, то откуда у него такая физическая подготовка? Если он союзник отца, то почему мои инстинкты вопят об опасности? Самое интересное было в том, что он прекрасно понимал, что я провожу этот анализ, и, зная это, он намеренно позволял мне «щупать» его силу, словно дразня и показывая, что его возможности выходят далеко за рамки моего понимания. Я осознавал, что этот человек ведет свою собственную игру, правила которой известны только ему одному, и Белая комната для него — не более чем очередная пешка на шахматной доске его амбиций. Наблюдая за этой сценой, мой отец, Ацуоми, который не видел и сотой доли той невидимой битвы, что происходила между нами, лишь удовлетворенно кивнул и повернулся к Кан Да Гему с гордой улыбкой, полагая, что всё идет по его плану. — Господин Кан, должен признать, я удивлен, — произнес Ацуоми, и в его голосе звучали нотки триумфа. — Вы, пожалуй, первый человек в этом мире, которому удалось так быстро и хорошо поладить с моим сыном. Обычно он держится гораздо более отстраненно, но ваше обаяние, похоже, подействовало даже на этот “шедевр”. Кан Да Гем слегка прикрыл рот ладонью и негромко, почти смущенно рассмеялся, словно слова моего отца были не более чем удачной шуткой на светском рауте. В этом смехе не было ни капли искренности — он звучал слишком мелодично, слишком правильно, как отрепетированная партия в театре. Его взгляд при этом оставался прикованным ко мне, и в нем читалось немое одобрение, которое обычно испытывает коллекционер, обнаруживший редкий и удивительно хорошо сохранившийся экземпляр. — О, господин Аянокоджи, в этом нет ничего удивительного, — произнес он, одарив меня очередным лучезарным комплиментом, который ощущался как ледяное прикосновение. — Наоборот, я нахожу социальную подготовку Киётаки просто восхитительной. Для ребенка, выросшего в столь… специфических условиях, он держится с поразительным достоинством. Его умение адаптироваться к обществу, не теряя при этом своей сути, — это поистине редкий талант, который заслуживает самого пристального изучения. Отец довольно кивнул, явно польщенный тем, что его «продукт» получил столь высокую оценку от человека такого калибра. Он покровительственно посмотрел на меня, и в его голосе прозвучали нотки экспериментатора, рассказывающего о поведении лабораторной мыши в новом лабиринте. — Эти навыки он приобрел совсем недавно, — добавил Ацуоми, выпрямляя спину. — Я решил поместить Киётаку в условия обычной японской школы, чтобы проэкспериментировать и узнать, на что он способен в неконтролируемой среде. Результаты, как видите, превзошли все ожидания: он не просто выжил, он научился имитировать человечность настолько убедительно, что это вводит в заблуждение даже опытных политиков. Я молча скрестил руки на груди, слушая их разговор с нарастающим чувством скуки. Весь этот обмен любезностями и обсуждение моей «социализации» за моей же спиной начинали вызывать у меня раздражение. Однако я понимал, что просто стоять и ждать конца этого вечера — значит упустить возможность раскрыть истинные намерения Кан Да Гема. Его фигура была слишком аномальной, его сила — слишком пугающей, а его улыбка — слишком лживой, чтобы я мог позволить себе оставить его мотивы без анализа. Я решил, что пришло время сменить пассивное наблюдение на атаку, и вклинился в их диалог, стараясь придать своему голосу оттенок холодного, почти расчетливого любопытства. — Раз уж мы заговорили о социальной адаптации и успехах, — произнес я, глядя прямо в глаза Да Гему, игнорируя его фальшивое радушие. — Мне искренне интересно, господин Кан, как вам удалось стать политиком в столь молодом на вид возрасте? В мире, где власть обычно принадлежит седовласым консерваторам, ваш стремительный взлет кажется статистической погрешностью. Я сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, и добавил еще одну каплю яда в свои рассуждения, проверяя его реакцию на прямой выпад. — Без солидного опыта и в таком возрасте люди вряд ли выберут подобного человека своим «слугой народа», — продолжил я, слегка прищурившись. — Обычно избиратели ищут стабильность и проверенную временем репутацию, а не внешность айдола. Какую же игру вы ведете на самом деле, раз смогли убедить целую нацию довериться тому, кто выглядит так, будто только вчера покинул школьную скамью? Мой разум в этот момент работал как высокопроизводительный компьютер, фиксируя малейшие изменения в его мимике и жестах. Я ждал, что он ответит, потому что в этом ответе, каким бы лживым он ни был, обязательно должна была промелькнуть истина о его настоящей роли в этом политическом фарсе. Кан Да Гем на мгновение отвел взгляд, словно погружаясь в приятные, но слегка ироничные воспоминания, и его улыбка стала еще шире, приобретая ту специфическую мягкость, которая обычно заставляет людей терять бдительность. Он поправил воротник своего безупречного пиджака — жест, который выглядел абсолютно естественным и в то же время пугающе выверенным, — и заговорил тоном человека, рассказывающего захватывающую, но поучительную сказку на ночь. — На самом деле, это было не так уж и сложно, — произнес он, и в его голосе проскользнула легкая, почти кокетливая нотка. — Видите ли, в то время я и вправду был не более чем популярным певцом и актером. Я работал на одного очень влиятельного человека, который фактически создал меня как артиста. Но со временем я узнал, что за блеском софитов скрывается нечто уродливое. Мой благодетель занимался незаконным формированием преступных банд, состоящих исключительно из несовершеннолетних. В моей стране, Южной Корее, к подобным вещам относятся крайне строго. Он сделал небольшую паузу, и его глаза на миг сверкнули чем-то, что совершенно не вязалось с образом «народного героя». Это был взгляд хищника, который успешно загнал свою добычу в угол и теперь наслаждается моментом триумфа. — Я быстро понял, что не смогу продолжать работу с таким человеком, ведь мои моральные принципы не позволяли мне закрывать глаза на сломанные судьбы детей, — продолжал Да Гем, приложив руку к сердцу с такой убедительностью, что любой обыватель тут же проникся бы к нему бесконечным доверием. — Поэтому я решил поспособствовать полиции. Я предоставил все необходимые доказательства, чтобы этот человек ответил перед законом по всей строгости. Так уж вышло, что после этого громкого дела общество провозгласило меня героем, и путь в политику открылся предо мной сам собой. Я слушал его, и мой внутренний анализатор работал на пределе своих возможностей. С точки зрения стороннего наблюдателя, эта история выглядела как череда невероятно удачных и благородных обстоятельств, но для меня она была прошита белыми нитками. Вероятность того, что простой артист смог в одиночку обрушить империю влиятельного теневого дельца и при этом выйти сухим из воды, стать политическим лидером и сохранить такую пугающую физическую форму, стремилась к абсолютному нулю. Я понимал, что в этой истории «не чисто» — это слишком слабое определение. Скорее всего, Кан Да Гем сам был тем самым инструментом, который сначала устранил своего покровителя, а затем занял его место, мастерски использовав общественное мнение в качестве щита. Это была великолепная, многослойная манипуляция, достойная высших баллов по шкале Белой комнаты. Этот человек не просто «помог полиции», он срежиссировал свой взлет на костях тех, кого называл своими союзниками. Несмотря на внутреннее отторжение, я решил подыграть ему в этом фарсе. Я медленно, с легкой долей театральности, соединил ладони в негромких аплодисментах, не сводя с него своего скептического, но теперь уже приправленного фальшивым уважением взгляда. — Поразительно, — произнес я, и мой голос звучал ровно, почти искренне. — Вы проделали поистине невероятную работу, господин Кан. Многие на вашем месте просто сдались бы, трусливо забившись в самый темный угол из страха перед местью столь могущественного покровителя. Но, кажется, вы действительно стали тем редким исключением из правил, которое доказывает, что один человек способен изменить систему. Я замолчал, подмечая, как Да Гем едва заметно прищурился, явно оценив мою иронию, скрытую под маской вежливости. Мы оба понимали, что эта «сказка» была предназначена для ушей моего отца и толпы за нашей спиной, но между нами началась совсем другая игра, где ложь была единственным доступным языком общения. Я продолжал смотреть на Кан Да Гема, и пока он купался в лучах собственного фальшивого величия, мой разум уже препарировал каждое его слово, жест и даже ритм его дыхания. Внутри меня начало кристаллизоваться осознание, которое вызывало не столько страх, сколько глубокое, почти физическое чувство дискомфорта. Я понял, что в какой-то мере мы с этим человеком были невероятно похожи. Мы оба были «шедеврами», созданными в лабораториях чужих амбиций. Он — продукт южнокорейских интриг и шоу-бизнеса, превращенный в идеальное политическое оружие; я — венец Белой комнаты, лишенный эмоций ради абсолютной эффективности. Мы оба мастерски носили маски: его маска была яркой, лучезарной и притягательной, моя — серой, скучной и незаметной. Но под этими личинами скрывалась одна и та же пустота, заполненная лишь холодным расчетом и инстинктом хищника, который всегда стоит на вершине пищевой цепочки. Эта схожесть мне категорически не нравилась. Смотреть на Кан Да Гема было всё равно что заглядывать в кривое зеркало, которое показывало мне мое собственное будущее, если я решу окончательно принять правила игры отца. Он был воплощением того, кем я мог бы стать — существом, которое настолько глубоко погрузилось в ложь и манипуляции, что сама его личность стала лишь набором функций для достижения власти. Если Чон Гон был честен в своей ярости и насилии, то Да Гем представлял собой ту самую «цивилизованную» опасность, которая улыбается тебе, пока её руки по локоть в крови. Я почувствовал легкое раздражение от того, что судьба столкнула меня с моим «отражением» именно здесь. Его присутствие превращало мой план в уравнение с слишком большим количеством неизвестных. Он не был просто препятствием; он был системной ошибкой, которая понимала мой код так же хорошо, как и я сам. — Вы удивительный человек, господин Кан, — произнес я, и в моем голосе проскользнула едва заметная тень настоящей, холодной серьезности. — Ваша история вдохновляет. Жаль только, что в реальном мире сказки о героях обычно заканчиваются там, где начинаются настоящие интересы тех, кто стоит в тени. Я отвел взгляд, чувствуя, как атмосфера в зале становится всё более удушливой. Мы с ним были двумя монстрами в человеческих костюмах, и этот банкетный зал был слишком мал для нас обоих. Мои рассуждения привели меня к единственному верному выводу: если Кан Да Гем здесь, то мой побег из Белой комнаты только что превратился из сложной задачи в тотальную войну, где пощады не будет ни для кого. В тот момент, когда напряжение между нами и Кан Да Гемом достигло своего пика, к отцу быстрым шагом подошел один из его доверенных людей в строгом черном костюме. Он склонился к самому уху Ацуоми и что-то быстро зашептал, бросая короткие, тревожные взгляды по сторонам. Я внимательно наблюдал за выражением лица отца: его обычная маска непроницаемого лидера на мгновение дрогнула, и на ней проступило отчетливое, острое раздражение, которое он даже не попытался полностью скрыть. Кан Да Гем, чья наблюдательность была не менее острой, чем моя, сразу же заметил эту перемену. Он слегка наклонил голову, и его безупречная улыбка стала чуть более сочувственной, хотя в глазах по-прежнему плясали искры холодного любопытства. — Господин Аянокоджи, у вас всё в порядке? — спросил Да Гем, и его голос звучал так искренне, будто его действительно волновал душевный покой моего отца. — Вы выглядите так, будто получили не самое приятное известие. Надеюсь, ничто не омрачит этот великолепный вечер? Ацуоми коротко выдохнул, поправляя пиджак, и его голос вернул себе привычную стальную уверенность, хотя в глубине взгляда всё еще тлело недовольство. — О, не беспокойтесь, господин Кан, — ответил отец, махнув рукой подчиненному, чтобы тот удалился. — Совершенно пустяковое происшествие, не заслуживающее вашего внимания. Просто несколько детей из десятого поколения капризничают и наотрез отказываются идти на ужин. Обычные дисциплинарные издержки производства, ничего такого, что могло бы помешать нашей встрече. Услышав эти слова, я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло, словно последняя деталь сложного механизма встала на свое место. Мой взгляд оставался прикованным к Да Гему, но мысли уже были далеко за пределами этого зала. «Дети из десятого поколения не хотят идти на ужин», — эта фраза была для отца лишь мелкой неприятностью, но для меня она стала сигналом о начале конца. Я понял, что мой план пришел в исполнение. Амасава справилась со своей частью работы просто идеально. Она не просто передала информацию, она сумела разжечь тот самый фитиль, который теперь должен был превратить стерильный порядок Белой комнаты в ревущий хаос. «Отказ от ужина» в терминах этого места означал открытое неповиновение — первую искру бунта, который, словно лесной пожар, сейчас начнет распространяться по всем этажам. Пока отец продолжал рассыпаться в любезностях перед корейским гостем, я уже слышал в своей голове немую симфонию разрушения. Дети начали действовать. Хаос, который я так тщательно проектировал, наконец-то вырвался на свободу, и скоро стены этого здания содрогнутся от событий, к которым Ацуоми Аянокоджи при всей своей самоуверенности не был готов. Я слегка прикрыл глаза, скрывая торжествующий блеск, и едва заметно выдохнул. Игра перешла в активную фазу, и теперь время работало против всех, кто находился в этом зале. Тишина банкетного зала, до этого момента наполненная лишь звоном хрусталя и приглушенным шепотом влиятельных людей, была разорвана резким, бесцеремонным грохотом. Тяжелые створки дверей распахнулись, и в помещение ворвались несколько охранников. Их вид — растрепанные, с бледными лицами и лихорадочным блеском в глазах — никак не вписывался в стерильную эстетику вечера. — Срочная эвакуация! — прокричал один из них, перекрывая музыку. — Всем гостям немедленно покинуть здание! Проследуйте к аварийным выходам! Гул светских бесед мгновенно оборвался. Наступила та самая звенящая тишина, которая предшествует настоящей буре. Я видел, как по залу прокатилась волна недоумения, быстро сменяющаяся первым холодком паники. Политики и финансисты, еще минуту назад чувствовавшие себя хозяевами жизни, теперь растерянно озирались, ища защиты. Мой отец, чье лицо от гнева стало почти багровым, выступил вперед. Он выглядел как разъяренный бог, чей храм посмели осквернить простые смертные. — Что здесь происходит?! — его голос прогремел над залом, заставляя охранников вздрогнуть. — Какое право вы имеете врываться сюда и портить этот вечер в такой критический момент? Кто отдал приказ о прерывании приема? Один из охранников, тяжело дыша, вышел вперед и виновато склонил голову, хотя в его позе читалось явное желание оказаться как можно дальше от этого места. — Просим прощения, господин Аянокоджи… Но ситуация выходит из-под контроля, — выпалил он, сглатывая ком в горле. — Система жизнеобеспечения, отвечающая за поддержание кислорода во всех секторах Белой комнаты, перестала отвечать на команды. Она была принудительно отключена изнутри терминала управления. Мы не можем восстановить подачу воздуха. В этот момент я почувствовал едва заметный укол удовлетворения, глубоко запрятанный под слоями моего обычного безразличия. Значит, Ишигами тоже справился. Если бунт детей, организованный Амасавой, был видимым хаосом, то действия Ишигами стали тихим убийцей этой системы. В закрытом подземном комплексе, где каждый кубометр воздуха на счету, отключение вентиляции — это смертный приговор, приведенный в исполнение за считанные минуты. Ишигами сработал просто великолепно, ударив по самой уязвимой артерии этого бетонного монстра. Я краем глаза взглянул на Кан Да Гема. Его улыбка не исчезла, но стала более острой, а взгляд теперь метался между моим отцом и мной, словно он пытался вычислить, чья именно рука сейчас сжимает горло Белой комнаты. Воздух в зале еще был свежим, но я уже чувствовал, как стены начинают давить. Кислородный голод — это не то, что можно остановить пулями или деньгами. Мой план вступил в свою финальную стадию, и теперь даже самому Ацуоми Аянокоджи придется выбирать: остаться здесь и задохнуться вместе со своим наследием или бежать, признав свое поражение перед «шедевром», который он сам же и создал. Я стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и наблюдал за тем, как в зале воцаряется хаос, сменяющийся зловещим шипением. Тяжелый гул возвестил о запуске аварийных резервов. Из скрытых под потолком ниш в помещение начал поступать сжатый кислород. Это было предсказуемо — отец всегда дублировал системы жизнеобеспечения на случай теракта или осады. Это дало запертым здесь людям лишние тридцать минут иллюзии безопасности, но не решило их главной проблемы: выхода не было. В этот момент динамики по всему периметру зала ожили, издав резкий, режущий ухо статический треск. Гул испуганных голосов мгновенно стих. — Раз, раз… — раздался из колонок мой собственный голос, сухой и монотонный. Послышалось отчетливое, будничное постукивание пальцем по микрофону. Этот звук, такой неуместный в атмосфере смертельной ловушки, заставил присутствующих вздрогнуть. — Эм, Ишигами, это работает? — спросил мой голос из динамиков. — Просто индикатор не горит. А, уже идет запись? Почему ты сразу не предупредил? Я перевел взгляд на отца. Его лицо застыло в гримасе абсолютного, ледяного неверия. Он смотрел на меня, живого и безмолвного, а затем переводил взгляд на динамики, словно пытаясь осознать, как «инструмент» смог не только сломаться, но и заранее подготовить сценарий собственной гибели. Кан Да Гем же, напротив, даже не шелохнулся. Он прислонился к колонне, и в тусклом багровом свете его улыбка казалась еще более хищной. Он наслаждался каждой секундой этого спектакля. На записи послышался мой короткий, сухой кашель, а затем голос зазвучал чуть более официально, хотя в нем по-прежнему сквозило то самое отсутствие эмоций, которое так пугало окружающих. — Добрый вечер, уважаемые гости, — произнес мой «двойник» из колонок. — Прежде всего, я хотел бы поприветствовать всех вас. Как ваше самочувствие? Надеюсь, легкое головокружение и избыток адреналина не слишком испортили вам аппетит. По залу прокатилась волна дрожи. Люди начали осознавать: это не технический сбой. Это спланированная акция. — Скорее всего, раз вы слышите эту запись, значит, запущены аварийные резервы подачи кислорода, — продолжал мой голос. — Это логично. Это даст вам еще немного времени, чтобы осознать положение, в котором вы оказались. Вы всё еще живы, и ваше сердцебиение в норме… пока что. Голос на записи сделал паузу, давая гостям прочувствовать тяжесть каждого вдоха. Я же продолжал изучать реакцию отца. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Он понимал, что проиграл не просто раунд, а саму суть контроля. — Считайте это небольшим антрактом в нашей сегодняшней пьесе, — заключил голос из динамиков. — Наслаждайтесь этим кислородом, ведь он — последнее, что Белая комната готова предоставить вам бесплатно. Я слегка приподнял голову и посмотрел прямо в глаза отцу. Мои губы не шевелились, но мой взгляд говорил ему всё: этот воздух — не дар, это отсрочка казни. Ишигами выполнил свою часть идеально, превратив триумф Ацуоми в его персональный склеп. Теперь оставалось лишь дождаться, когда у этой истории закончится кислород. Я продолжал стоять, сохраняя полное спокойствие, в то время как мой голос из динамиков начал методично вскрывать саму суть этого вечера. Голос звучал безжалостно, с той ледяной логикой, которую отец так усердно во мне взращивал, и теперь эта логика обернулась против него самого. — Время, когда вы могли с комфортом наблюдать за мной, как за подопытной крысой через стекло, официально подошло к концу, — произнес мой цифровой двойник, и я заметил, как несколько акционеров в первом ряду побледнели, осознав, что «стекло» только что исчезло. — Теперь роли изменились. Вы заперты в клетке, а те, кого вы считали лишь статистикой, взяли ситуацию в свои руки. В зале нарастал гул, но голос из колонок легко перекрывал его, становясь всё более жестким в своей прямолинейности. — Взбунтовавшиеся дети из десятого поколения, вероятно, уже опустошили оружейные склады. Те охранники, что не успели дезертировать, были ликвидированы. Единственные, кто сейчас стоит между вами и их праведным гневом — это те двадцать человек службы безопасности, что находятся в этом зале. Но скажите мне… какой от них толк? Они могут прикрыть вас от пули, но смогут ли они подарить вам такой драгоценный сейчас кислород? Я перевел взгляд на ближайшего охранника. Его рука, сжимавшая автомат, заметно дрожала. Он тоже понимал: свинец бессилен против вакуума. — Я прав, отец? — спросил голос из динамиков, и этот вопрос повис в воздухе тяжелым грузом. — Твоя армия бесполезна, когда враг — это сам воздух, которым ты дышишь. Ацуоми тяжело дышал, его лицо исказилось от ярости и бессилия. Он хотел что-то выкрикнуть, но мой голос на записи не давал ему вставить ни слова, приближаясь к финальному аккорду. — Мое время на этой записи заканчивается. Прошу вас, не переключайтесь и продолжайте наблюдать за этим шоу. Это ведь то, ради чего вы здесь собрались, верно? Развлечение высшего порядка. В самом конце записи в моем голосе проскользнула едва уловимая, ядовитая нотка сарказма, которая заставила Кан Да Гема тихо хмыкнуть от удовольствия. — И напоследок… Вы все большие молодцы. Бросить столько денег на ветер, вложившись в «Белую комнату» — это поистине выдающийся финансовый маневр. Ваши инвестиции только что превратились в пыль в этих вентиляционных шахтах. Приятного вечера. Раздался короткий щелчок, и запись оборвалась. Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной. Все присутствующие — политики, олигархи, убийцы — теперь смотрели только на меня. Я медленно опустил руки и посмотрел на Кан Да Гема. Его взгляд был прикован ко мне с такой интенсивностью, будто он наконец нашел достойного противника в этом мире фальшивых масок. Мой план сработал: я не только запер их здесь, я лишил их статуса, безопасности и надежды. Теперь остались только мы — в багровом свете аварийных ламп, посреди руин величайшей амбиции моего отца. Пока в зале поднималась волна неконтролируемой паники, я начал действовать. Мои движения были размеренными, почти механическими. Я молча прошел сквозь толпу обезумевших от страха политиков и инвесторов, которые метались, словно муравьи в банке, и встал прямо перед единственным заблокированным выходом. Моя фигура в багровом свете аварийных ламп стала последней преградой между ними и призрачной надеждой на спасение. Ацуоми буквально завалили криками. Люди, которые еще полчаса назад льстили ему, теперь хватали его за лацканы дорогого пиджака, требуя ответов, требуя кодов доступа, требуя жизни. Отец яростно оттолкнул одного из акционеров и, тяжело дыша, уставился на меня. В его глазах полыхал огонь, в котором смешались ярость творца и ужас человека, осознавшего, что его творение вышло за пределы понимания. — Киётака! — его голос сорвался на хрип. — Что ты натворил?! Ты хоть на секунду осознаешь последствия своих действий? Ты уничтожаешь всё, на что я положил жизнь! Ты ставишь крест на своем будущем, на этих людях, на государственном престиже! Ты понимаешь, что ты наделал?! Я посмотрел на него. В моем взгляде не было ни капли злорадства, ни тени раскаяния. Только привычная, кристально чистая пустота. — Мне абсолютно наплевать, — произнес я, и мой голос, лишенный всякой интонации, заставил толпу замолчать. — Мне плевать на тебя. Мне плевать на твоих партнеров, чьи имена завтра станут синонимами позора. Мне плевать на Белую комнату, на её величие и её крах. Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом запертых в зале людей. — Мне плевать на их жизни. И, честно говоря, на свою собственную — тоже. Ацуоми замер, открыв рот, но я не дал ему вставить ни слова. — Разве не этому вы меня учили здесь все эти годы? — продолжил я, слегка наклонив голову. — Безэмоционально анализировать ситуацию исключительно с логической точки зрения. Находить слабые точки противника и бить по ним без колебаний. Разделять и властвовать. Я — ваш лучший ученик, отец. Я просто применил на практике всё, что вы в меня вложили. Я перевел взгляд на Кан Да Гема. Тот стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, и в его глазах читалось нечто вроде мрачного восторга. Он понимал эту логику лучше, чем кто-либо другой в этом зале. — Вы пожинаете плоды своей собственной жадности, — добавил я, снова посмотрев на отца. — Вашего бесконечного стремления к тотальному контролю и болезненной любви к власти. Вы создали монстра, который видит мир как набор алгоритмов. И сейчас алгоритм говорит, что ваше время истекло. Вот и всё. В зале стало настолько тихо, что было слышно только шипение уходящего из баллонов кислорода. Я стоял у двери, заблокировав путь, и впервые за всю свою жизнь чувствовал, что сценарий пишу я сам. И в этом сценарии для Ацуоми Аянокоджи не было предусмотрено счастливого финала. Отец смотрел на меня так, будто впервые видел перед собой незнакомца. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на отчаяние, смешанное с последней попыткой воззвать к остаткам моей человечности — к тому, чего он сам годами старался во мне не допустить. — Киётака… — его голос дрогнул, отражаясь от холодных стен. — Неужели ты не понимаешь? Ты собираешься убить сотни самых влиятельных людей. Ты собираешься погубить себя здесь, в этом зале, вместе с ними. Неужели в тебе не осталось ни капли сожаления? Ты действительно готов принять смерть вот так, став палачом для самого себя? Я замер. В этот момент я почувствовал не гнев и не триумф, а лишь глубокое, искреннее непонимание. Я слегка наклонил голову набок, внимательно изучая лицо отца, словно он только что произнес нелепость на незнакомом мне языке. — Сожаление? — переспросил я, и это слово прозвучало в моих устах странно, как забытый архаизм. — Разве за все те годы, что я провел в Белой комнате, вы не заставляли меня убивать? Разве не вы учили меня, что человеческая жизнь — это лишь ресурс, переменная в уравнении, которую можно стереть, если она мешает конечному результату? Я медленно обвел взглядом присутствующих. Политики, задыхающиеся от страха, инвесторы, прижимающие к себе бесполезные смартфоны, элитная охрана… Все они вдруг показались мне удивительно мелкими. — Вы заставляли меня устранять конкурентов, убирать «неудачные образцы», ломать судьбы и обрывать жизни тех, кто стоял на пути к вашей цели, — продолжал я, и мои воспоминания начали всплывать на поверхность, как темные пятна в океане. — Руки, которыми я сейчас касаюсь этой двери, уже давно по локоть в крови. И всё это было по вашему приказу. По вашей воле. Я снова посмотрел на Ацуоми. В его глазах отражался багровый свет аварийных ламп, делая его похожим на призрака из моего прошлого. — Смотря на этих людей сейчас и вспоминая тех, кого я убил по вашему наставлению в стенах этого заведения… разве эти несколько сотен жизней — не всего лишь капля? Капля в том огромном, бездонном океане крови, который вы сами же и наполнили. Мой голос оставался ровным, без единой нотки пафоса или надрыва. Это была простая констатация факта. — Если я умру здесь, это будет лишь логическим завершением цикла. Вы создали идеальное оружие, отец. А оружие не чувствует вины, когда оно, в конце концов, взрывается в руках своего создателя. Вы сами построили этот океан. Я лишь позволил вам в нем утонуть. Атмосфера в зале стала настолько тяжелой, что, казалось, ее можно было коснуться рукой. Сожаление? Нет. Сожаление подразумевает наличие сердца, а Белая комната давно заменила моё на холодный, безупречно работающий часовой механизм. Мои слова повисли в тяжелом, обедненном кислородом воздухе, как окончательный приговор. Тишина, воцарившаяся в зале, была настолько абсолютной, что я слышал прерывистое, свистящее дыхание оцепеневших от ужаса людей. Отец смотрел на меня, и в его глазах я видел крушение всего мира, который он так тщательно выстраивал. Но вдруг эту тишину разрезал звук, который в данных обстоятельствах казался безумием. Медленные, ритмичные аплодисменты. А следом за ними — звонкий, почти искренний смех, чистый и мелодичный, словно мы находились не в запечатанном склепе, а на премьере успешного мюзикла. — Великолепно. Просто великолепно, Киётака-кун! — Кан Да Гем отделился от колонны, к которой прислонялся. Он шел по залу легкой, пружинистой походкой, грациозно огибая задыхающихся политиков, словно те были лишь элементами полосы препятствий. Его лицо сияло той самой безупречной улыбкой, которая раньше казалась мне фальшивой, но теперь в ней читался искренний, почти детский восторг. — Поздравляю тебя с успешным выполнением плана, — произнес он, остановившись прямо передо мной. — Ты действительно величайшее достижение этого места. «Шедевр», который наконец-то осознал свою истинную ценность. Он встал лицом к лицу со мной, нарушая все границы личного пространства. В его глазах, отражающих багровый свет, не было и тени страха перед неминуемой гибелью. Напротив, в них читалось торжество. — Ты прошел мой тест на высший балл, — добавил он, чуть склонив голову набок. Я замер, и на мгновение мой аналитический аппарат дал сбой. Тест? Недоумение, редкое для меня чувство, на секунду проступило в моих мыслях. О каком тесте он говорил? Неужели всё происходящее, включая его визит и даже это противостояние, было частью чьей-то еще игры? — Тест? — я заставил себя произнести это вслух, внимательно изучая его мимику. — О чем ты говоришь? Кан Да Гем рассмеялся снова, поправив прядь волос, упавшую на лоб. — Видишь ли, Киётака-кун… С самого начала я не возлагал больших надежд на Белую комнату. Для меня это место всегда казалось лишь очередной жалкой попыткой стариков удержаться за власть, создавая послушных кукол. Но теперь… — он обвел рукой зал, погруженный в хаос. — Глядя на плоды их труда в твоем лице, я признаю: это место действительно достойно моего внимания. Ты — не просто результат тренировок. Ты — нечто большее. Он сделал полшага вперед, и его аура превосходства внезапно стала настолько плотной, что даже мне стало трудно дышать — и дело было не в отсутствии кислорода. — Теперь я понимаю, почему Чон Гон выбрал именно тебя, — прошептал он, и в его голосе проскользнула интонация признания равного. — У него всегда был безупречный вкус на «чудовищ». И я рад, что не ошибся, приехав сюда, чтобы лично увидеть твой финал… или твоё настоящее начало. Упоминание Чон Гона заставило мои шестеренки закрутиться с новой силой. Связь между Белой комнатой и криминальными структурами Кореи была глубже, чем я предполагал. Я смотрел в улыбающееся лицо Кан Да Гема и понимал: мой план по разрушению этого места был лишь первым актом в спектакле, сценарий которого писался далеко за пределами Японии. Кан Да Гем замер, и его протянутая рука в свете багровых ламп казалась застывшим приглашением в иной мир. Его голос, до этого момента звучавший как мелодия, внезапно приобрел вес и плотность, заполняя собой всё пространство вокруг нас. — Знаешь, Киётака-кун, я путешествую по всему миру в поисках таких талантов, как ты, — произнес он, и в его глазах вспыхнул фанатичный блеск. — Одаренные дети, лишенные слабостей, со свежими, по-настоящему либеральными идеями. Дети, которые не боятся перемен, потому что они и есть перемены. Он сделал широкий жест рукой, указывая на задыхающихся, барахтающихся у стен политиков и инвесторов. — Посмотри на них. Эти толстые старики — пережиток прошлого. Они цепляются за свои кресла и чемоданы с деньгами, не понимая, что мир давно изменился. Я хочу построить новый порядок. Мир, где править будут не связи и родословные, а чистый интеллект и абсолютная эффективность. Мир, который строю я. Он снова перевел взгляд на меня, и его ладонь оставалась открытой — жест доверия, за которым скрывалась стальная хватка. — Встань на мою сторону, — его голос стал вкрадчивым, почти нежным. — Сделав это, ты получишь всё, о чем только может мечтать человек. Несметные богатства, власть, перед которой склонятся континенты… и самое главное. Ты получишь ту самую абсолютную, неограниченную свободу, о которой так отчаянно мечтаешь с самого детства. Я молча изучал его руку. «Абсолютная свобода». Он знал, за какую ниточку дергать. Но цена, которую он озвучил следом, заставила мои внутренние алгоритмы выдать критическую ошибку в его логике «либерализма». — Тебе просто нужно возглавить Белую комнату, — продолжал Да Гем, не замечая моего скепсиса. — Мы вместе построим такие учреждения по всему миру. Десятки, сотни филиалов. С такими подконтрольными и выдающимися детьми, выращенными в подобных условиях, мы сможем поработить весь мир. Мы заменим ими каждое правительство, каждую корпорацию. И всё это, Киётака, станет твоим… если ты просто согласишься на сотрудничество. Я перевел взгляд на отца. Ацуоми стоял бледный, его губы подрагивали. Он только что услышал, как его дело жизни — его «великая цель» — была обесценена и превращена в обычный сетевой бизнес по производству рабов для нового мирового диктатора. Кан Да Гем не предлагал мне свободу. Он предлагал мне стать главным надсмотрщиком в глобальной тюрьме, где он сам будет владельцем ключей. — Поработить мир… — тихо повторил я, пробуя эти слова на вкус. — И ты называешь это «либеральными идеями»? Да Гем лишь шире улыбнулся, и в этом оскале я увидел истинное лицо человека, стоящего передо мной. Он не искал союзника. Он искал совершенный инструмент, который поможет ему заменить одну тиранию на другую — более эффективную, более технологичную и бесконечно более страшную. Его предложение было верхом иронии: чтобы стать «свободным», я должен был лишить свободы всё человечество. Я посмотрел на его протянутую руку и понял, что этот человек опаснее моего отца в тысячи раз. Ведь Ацуоми хотел лишь создать идеал, а Кан Да Гем хотел этим идеалом вымостить дорогу к своему божественному величию. Я не стал пожимать его руку. Вместо этого я резким, коротким движением отбил её в сторону. Глухой звук удара ладони о ладонь эхом разнесся по залу, заставив Кан Да Гема на мгновение замереть. Его идеальная маска благожелательности дрогнула, обнажив секундное замешательство. — Ты совсем не понимаешь, что такое свобода, — произнес я, и мой голос звучал холоднее, чем когда-либо. — По крайней мере, в моем понимании. Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, пока мы не оказались почти вплотную. Я смотрел ему прямо в глаза — в эти глаза, которые мнили себя зеркалом нового мира, но на деле отражали лишь бездонную пустоту амбиций. — Слушай внимательно, Кан Да Гем. Меня абсолютно не интересуют твои деньги. Мне плевать на власть, на геополитические игры и на твои «либеральные идеи». Всё это — лишь новые цепи, просто отлитые из более дорогого металла. Моя цель гораздо проще и приземленнее, чем ты можешь себе представить. Я хочу жить как самый обычный, серый и незаметный человек. Устроиться на нормальную работу, где меня никто не будет оценивать как «шедевр». Жениться. Провести остаток жизни рядом с семьей, воспитывая детей, которые никогда не узнают, что такое Белая комната. Я обвел взглядом задыхающихся людей, а затем снова вернулся к нему. — Вот и вся моя свобода. Быть никем. Быть свободным от чужих ожиданий и глобальных планов. А то, что предлагаешь ты — это чушь собачья. Твой план лишен самой жизни, он строится на тирании и абсолютном господстве, завернутом в красивую обертку. Ты говоришь, что хочешь заменить этих стариков, но скажи мне, чем ты будешь отличаться от них, когда придешь к власти? Ты так же жаждешь контроля. Ты так же хочешь ломать судьбы детей ради своих целей. Я слегка наклонил голову, изучая его лицо, которое теперь начало искажаться от скрытой ярости. — Ты прячешься за маской либерализма, когда на самом деле преследуешь те же цели, что и твои предшественники. Заменить один тотальный контроль на другой, выдавая это за прогресс — это самое тупое решение, которое я когда-либо слышал. Вроде бы взрослый человек, занимаешь высокие посты, но мысли у тебя совершенно детские. Ты просто ребенок, который дорвался до власти и теперь хочет построить самую большую песочницу в мире, где все будут играть по твоим правилам. Это не новый мир. Это всё та же Белая комната, только размером с планету. И мне в ней места нет. Я замолчал, чувствуя, как давление в зале нарастает. Кислорода оставалось всё меньше, но сейчас это было неважно. Я только что уничтожил его идеологию так же легко, как Ишигами уничтожил систему вентиляции. Кан Да Гем стоял передо мной, и его рука, которую я отбил, всё еще слегка подрагивала. В этом запертом зале он впервые услышал правду о себе: он был не богом, а просто очередным закомплексованным надзирателем. Я сделал небольшую паузу, давая своим словам осесть в его сознании. Несмотря на то что аварийная система продолжала шипеть, наполняя зал спасительным газом, атмосфера вокруг нас становилась всё более разреженной. Кислорода должно было хватить ещё на тридцать минут — достаточно времени, чтобы довести этот разговор до логического финала, прежде чем кто-либо здесь начнет терять сознание. — И ещё кое-что, Кан Да Гем, — продолжил я, не сводя с него глаз. — Ты можешь сколько угодно тешить себя мыслью, что преследуешь великую цель. Ты можешь одурачивать толпы, заставляя их верить, что ты — настоящий герой и спаситель нации, но для меня ты выглядишь жалко. Я заметил, как его пальцы непроизвольно дернулись. Мое спокойствие явно начало его задевать. — По моему мнению, Чон Гон в десятки, а то и в сотни раз лучше тебя. Я знаю, что мир считает его монстром и злодеем, ведь он возглавляет клан якудза и его руки запятнаны кровью не меньше наших. Но в отличие от тебя, он хотя бы не прячется за фальшивыми лозунгами о всеобщем благе. Он не пытается причинить зло людям под видом их освобождения. Я мельком вспомнил силуэт того человека, который когда-то проявил ко мне интерес. В его жестокости была честность, которой напрочь был лишен стоящий передо мной политик. — Чон Гон живет в соответствии со своими собственными идеалами, не считаясь ни с чьим мнением и не нуждаясь в одобрении масс. Он — тот, кто он есть, без масок и притворства. Вот кто для меня настоящий герой, если в этом мире вообще применимо такое понятие. Он строит свою судьбу сам, а ты лишь пытаешься перестроить чужие судьбы под свои нужды, потому что боишься остаться в одиночестве в мире, где никто тебе не подчиняется. Я снова посмотрел на отца, который теперь выглядел совершенно раздавленным, а затем вернул взгляд к Кан Да Гему. Его лицо, до этого момента казавшееся маской безупречного спокойствия, теперь начало медленно меняться. Сравнение с лидером якудза, которого он, вероятно, считал лишь инструментом или досадной помехой на своем пути к величию, ударило по его самолюбию сильнее, чем мой отказ от его союза. — Ты — всего лишь тень идеи, — добавил я. — А Чон Гон — это сама идея. В этом и есть ваша главная разница. И именно поэтому я никогда не встану на твою сторону. Ты не предлагаешь мне свободу. Ты предлагаешь мне стать частью твоего фальшивого спектакля, а я слишком долго был актером в театре своего отца, чтобы соглашаться на еще одну роль. В зале воцарилась тяжелая, почти осязаемая тишина. Даже те, кто еще минуту назад задыхался от ужаса и проклинал меня, теперь замерли, прислушиваясь к эху моих слов. В их глазах, устремленных на меня, я видел не только страх, но и странное, болезненное понимание. Моя искренность, лишенная прикрас и пафоса, пробила броню их политического цинизма. Они осознали тяжесть того пути, по которому меня вели, и пустоту той свободы, которую мне предлагали. Прошла минута. Единственным звуком в огромном помещении было мерное шипение аварийных баллонов. Кан Да Гем медленно опустил руку, которую я отбил, и его плечи едва заметно расслабились. Он тихо, почти разочарованно вздохнул. Его лицо больше не сияло восторгом — оно стало холодным и безжизненным, как кусок мрамора. — Жаль, Киётака-кун, — негромко произнес он, и в его голосе прозвучал приговор. — Ты действительно меня разочаровал. Ты выбрал путь посредственности, имея потенциал бога. А боги не любят, когда их дары топчут в грязи. В это мгновение мир для меня превратился в набор замедленных кадров, но даже этого было недостаточно. Воздух перед моим лицом буквально взорвался. Я не увидел движения. Я почувствовал лишь свист, похожий на удар хлыста, рассекающего пространство со скоростью света. Нога Кан Да Гема взметнулась в вертикальном ударе с такой запредельной быстротой, что человеческий глаз просто не успел бы зафиксировать траекторию. Это была не просто техника — это была чистая, концентрированная мощь, доведенная до абсолюта. Лишь инстинкты, вбитые в меня в Белой комнате, и отточенные до автоматизма рефлексы во время спаррингов с Чон Гоном, заставили мое тело сработать само по себе. Я не думал. Я просто почувствовал смертельную опасность и в самый последний миллисекундный момент дернул головой в сторону. Поток воздуха от его удара ожёг мне щеку, словно раскаленное лезвие. Прядь моих волос, срезанная этим движением, медленно опустилась на пол. Я отскочил назад, мгновенно разрывая дистанцию и принимая защитную стойку. Сердце в груди сделало один тяжелый удар. Мой аналитический склад ума лихорадочно обрабатывал увиденное, но результат был пугающим: я едва успел среагировать. Я смотрел на Кан Да Гема, который снова стоял в расслабленной позе, будто и не совершал этого молниеносного выпада. Его скорость была за гранью всего, что я видел до сих пор. Даже Чон Гон, с его сокрушительной силой, действовал иначе. Здесь же была чистая, невидимая скорость «невидимых атак». — Ты уклонился, — в голосе Да Гема послышался легкий, почти уважительный интерес. — Тренировки Чон Гона всё-таки дали свои плоды. Но скажи мне, Киётака… на сколько еще раз тебя хватит? Я ничего не ответил, лишь крепче сжал кулаки, чувствуя, как адреналин окончательно вытесняет остатки кислородного голодания. Тридцать минут запаса воздуха только что перестали казаться долгим сроком. В этом зале только что начался бой, исход которого невозможно было просчитать ни одним алгоритмом. Я отчетливо осознавал: то, что я только что не лишился головы, было чистой, неразбавленной удачей. Мои расчеты подсказывали, что Кан Да Гем не вложил в этот выпад и половины своей истинной мощи. Если он решит ударить всерьез, я не смогу уклониться во второй раз. Единственным вариантом оставалась глухая защита, но вопрос «на сколько меня хватит?» повис в моей голове тяжелым цифровым кодом. Я начал лихорадочно анализировать его стойку, центр тяжести и мимику, пытаясь предугадать следующий вектор атаки. Но реальность исказилась быстрее, чем я успел выстроить логическую цепь. В одно мгновение между нами было семь метров. В следующее — его лицо оказалось прямо перед моим, почти касаясь кончика моего носа. Его глаза смотрели в мои с пугающим, бездонным спокойствием. — Неужели ты пытаешься обдумать тактику, которая поможет меня одолеть? — прошептал он, и его голос прозвучал так четко, будто мир вокруг замер. Я застыл. Семь метров. Доля секунды. Мой мозг отказывался принимать этот факт. Как он преодолел такое расстояние, не издав ни звука, не оставив даже тени движения? В чем был секрет его шага? Это не было просто физикой, это граничило с чем-то за пределами биологических возможностей человека. — Отбрось лишние мысли и сконцентрируйся, Киётака-кун, — произнес Да Гем. И в этот же миг мир взорвался болью. Он нанес мгновенный, сокрушительный удар коленом снизу вверх, точно в челюсть. Я успел лишь в последний момент напрячь мышцы шеи и слегка сместить точку удара, чтобы кость не раздробилась в щепки. Но сила и скорость были лишь половиной беды. Техника. Она была невероятной. За свою жизнь в Белой комнате я изучил сотни стилей — от классического каратэ и муай-тай до прикладных систем спецслужб. Но я не мог классифицировать то, что делал он. Его движения не имели лишних фаз, они были текучими, как вода, и острыми, как бритва, не вписываясь ни в одну известную мне школу боевых искусств. — Ты слишком много думаешь! — его голос прозвучал уже откуда-то сбоку. Прежде чем я успел восстановить равновесие после удара в челюсть, на меня обрушился град атак. Это не были хаотичные удары. Это была симфония разрушения: по ребрам, в солнечное сплетение, по печени. Каждый выпад находил брешь в моей защите, которую я считал идеальной. Последний удар — мощный боковой в корпус — буквально оторвал меня от пола. Я пролетел несколько метров, сбивая по пути пустые стулья, и тяжело рухнул на бок, пропахав плечом дорогой паркет. В легких стало невыносимо тесно, а во рту появился отчетливый металлический привкус крови. Я медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как тело протестует против каждого движения. Кан Да Гем стоял там же, где я упал, глядя на меня сверху вниз с легким, почти отеческим разочарованием. Он не просто сражался со мной — он играл, показывая, что весь мой накопленный опыт и интеллект стоят не больше, чем пыль под его ногами Кан Да Гем лениво почесал затылок, глядя на меня сверху вниз. В его глазах больше не было того пугающего блеска — лишь скука и искреннее непонимание, которое задевало сильнее, чем его удары. — И вот это — всё? — протянул он, разочарованно качая головой. — Что же такого нашел в тебе Чон Гон? Он тренировал тебя годами, вкладывал в тебя свои лучшие приемы… так почему же сейчас ты валяешься у моих ног, Киётака-кун? Я медленно поднялся, сплевывая кровь на дорогой ковер. Внутри всё горело, ребра отзывались тупой болью на каждый вдох, но мой разум оставался ледяным. Я не поддался на его провокацию. Напротив, я ждал этого момента. — Ты действительно хочешь знать ответ на этот вопрос? — тихо спросил я, и на моих губах на мгновение промелькнула бледная усмешка. В это же мгновение воздух снова свистнул. Да Гем, чьи рефлексы граничили с предвидением, мгновенно наклонил голову набок. Стальной столовый нож, который я незаметно подобрал, когда пролетал мимо фуршетного стола, пронесся в миллиметре от его виска, оставив на его щеке тонкую красную полосу. Он отвлекся всего на долю секунды — ровно столько, сколько мне было нужно. Я рванулся вперед, вкладывая всю инерцию своего тела в один точный, короткий удар кулаком в область печени. Я почувствовал, как мой кулак погрузился в его корпус, пробивая хваленую защиту. Не давая ему прийти в себя, я тут же развернул бедро и нанес мощный удар ногой с разворота, отбросив его в сторону. Да Гем проскользил по паркету, восстановив равновесие с кошачьей грацией. Он прикоснулся пальцами к своей щеке, вытирая выступившую кровь, и посмотрел на алое пятно на подушечках пальцев. Его взгляд изменился. Скука исчезла, уступив место хищному азарту. — Кажется, я вижу, почему он выбрал именно тебя, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. — Пока я читал тебе нотации, ты уже просчитал тактику. Ты намеренно отлетел в сторону стола с приборами. Ты использовал свое падение, чтобы вооружиться. Он был прав. Я осознал его подавляющее превосходство в скорости еще после первого выпада. В открытом бою на кулаках у меня не было шансов, поэтому я начал играть в его любимую игру — манипуляцию пространством. Я не просто отлетел от его ударов; я направил траекторию своего падения так, чтобы оказаться рядом с ножами. И когда я метал нож, я не целился в плечо или корпус. Я метил точно в глаз, с единственным намерением — убить его на месте, не колеблясь ни секунды. — Твоя решимость впечатляет, — Да Гем облизнул окровавленный палец. — Ты не пытаешься «победить» в спортивном смысле. Ты пытаешься устранить угрозу любыми средствами. Но спросить меня, Киётака… Он внезапно исчез из поля зрения, и его голос раздался уже прямо за моим плечом, обжигая холодом. — …по моему мнению, одного ножа и одного удара слишком мало, чтобы убить того, кто сам является смертью. Твоя тактика хороша для людей. Но я — это нечто иное. Я замер, чувствуя, как волоски на затылке встали дыбом. Он даже не запыхался. Моя лучшая комбинация, мой самый коварный финт нанесли ему лишь царапину. Эксперимент продолжался, и цена ошибки росла с каждой секундой. Я чувствовал, как в зале постепенно меняется состав воздуха. Мой мозг, привыкший к работе в экстремальных условиях, уже начал переходить в режим жесткой экономии ресурсов. Моя стратегия была проста и одновременно безумна: тянуть время. Тянуть до тех пор, пока гипоксия не начнет подтачивать реакцию этого монстра, пока его мышцы, требующие огромного количества кислорода для таких скоростей, не начнут тяжелеть. Но секундная калькуляция дала неутешительный ответ: тридцать минут — это вечность, когда против тебя стоит Кан Да Гем. Да Гем, словно прочитав мои мысли, прищурился. Его взгляд стал по-настоящему острым, лишенным всякого налета игривости. — Знаешь, Киётака-кун… я передумал, — произнес он, и в его голосе прозвучал холодный металл. — Ты слишком опасен. Твоя способность адаптироваться и убивать без тени сомнения может помешать моим планам в будущем. Таких, как ты, нельзя оставлять в живых, если они не на твоей стороне. Тебя нужно убить. Прямо здесь. Он слегка присел, и паркет под его ногой жалобно хрустнул. В следующее мгновение он просто исчез. Гравитация и сопротивление воздуха будто перестали для него существовать. Он мгновенно сократил разделявшее нас расстояние, и я увидел, как его нога взмывает в воздух, описывая идеальную, смертоносную дугу. Это был удар на поражение. Без финтов, без игр — чистая кинетическая энергия, нацеленная на то, чтобы пробить мой блок и снести голову с плеч. Я инстинктивно вскинул руки, скрещивая их в жестком блоке и напрягая каждую мышцу тела, готовясь к столкновению, которое, скорее всего, сломает мне обе кости предплечья. Я зажмурился на долю секунды, ожидая удара… Но удара не последовало. Я почувствовал лишь резкий поток воздуха, который хлестнул меня по лицу. Открыв глаза, я замер. Нога Кан Да Гема застыла в считанных сантиметрах от моего виска. Скорость была погашена мгновенно, с такой точностью, на которую не способен ни один механизм. Да Гем стоял в этой невероятно сложной позе, сохраняя идеальное равновесие на одной ноге. Его лицо выражало не ярость, а легкое, почти комичное раздражение. Из кармана его брюк раздалась бодрая, жизнерадостная мелодия входящего звонка, которая в этом склепе, полном умирающих людей, звучала как сюрреалистичная шутка. Он медленно опустил ногу, ни разу не пошатнувшись, и не сводя с меня глаз, достал телефон. — Надо же, — пробормотал он, глядя на экран. — Есть люди, чьи звонки нельзя игнорировать даже во время казни. Я не опускал рук, продолжая стоять в защитной стойке. Мое сердце бешено колотилось, а легкие жадно заглатывали воздух, которого становилось всё меньше. Весь мой план, вся моя тактика только что были прерваны обычным телефонным звонком. Я смотрел на Да Гема и понимал, что эта случайность — единственное, что сейчас отделяет меня от небытия. Кан Да Гем виновато улыбнулся, словно мы были старыми друзьями, чью партию в шахматы прервал не вовремя зашедший официант. — Ох, прошу прощения, Киётака-кун, — произнес он с обезоруживающе невинным выражением лица. — Мне действительно нужно ответить. Буквально минутку, и я сразу же продолжу твою казнь. Ладно? Я не опускал рук, глядя на него с нескрываемым подозрением. Как человек может говорить о лишении жизни с такой легкостью, будто обсуждает прогноз погоды? Но в глубине души я выдохнул. Каким бы абсурдным ни был этот повод, это была та самая драгоценная передышка, в которой я нуждался. Мои мышцы ныли, а легкие жадно ловили каждую молекулу кислорода. Да Гем небрежно отвернулся от меня, поднося телефон к уху. Его спина была полностью открыта, но я понимал: атаковать его сейчас — значит подписать себе смертный приговор. Он не боялся меня. — Да? — ответил он, и его голос мгновенно изменился. — Что? Уже? Он замолчал, слушая собеседника на том конце провода. На его лице проступило искреннее удивление, смешанное с чем-то похожим на азарт. — Как он успел приехать именно сейчас? Невероятно… — Да Гем покачал головой, усмехаясь каким-то своим мыслям. — Хорошо, я понял. Скоро буду. Он нажал отбой и убрал телефон в карман, после чего снова повернулся ко мне, потирая подбородок. Убийственное намерение, которое еще минуту назад душило меня сильнее, чем нехватка воздуха, внезапно испарилось. — Похоже, на сегодня нашу битву придется отложить, — он разочарованно указал пальцем на свой телефон. Я замер, пытаясь осознать его слова. Что могло остановить этого монстра? Какая сила в этом мире способна заставить Кан Да Гема отступить от намеченной цели в шаге от её достижения? Кто именно был на том конце провода? — Видишь ли, — Да Гем весело прищурился, — похоже, Чон Гон узнал о том, что я здесь. И, судя по докладам, он уже мчится сюда прямо по мою душу. Видимо, он очень не любит, когда трогают его любимые игрушки. Услышав это имя, я почувствовал, как напряжение, сковывавшее мое тело последние полчаса, мгновенно ушло. Мои руки опустились сами собой, и я сделал глубокий, тяжелый вдох. Если Чон Гон идет сюда, значит, правила игры снова изменились. — Чон Гон… — тихо повторил я. — Именно, — кивнул Да Гем, уже направляясь к выходу, который он сам же и заблокировал. — Если он здесь, значит, наше «шоу» принимает совсем другой оборот. Не хочу, чтобы он застал меня в таком душном месте. Я смотрел ему в спину, чувствуя странное облегчение. Мой расчет на время оказался верным, хотя вмешательство пришло с той стороны, откуда я его почти не ждал. Белый Призрак… Если кто-то и мог остановить это чудовище, то только он. Теперь всё было решено. Мой план по разрушению Белой комнаты завершился, и теперь начиналась битва титанов, в которой я наконец-то мог стать просто зрителем. — Мне пора. Гостей положено встречать подобающим образом, — бросил Да Гем через плечо. Он развернулся ко мне спиной, не выказывая ни малейшего опасения, и лениво махнул рукой, направляясь к выходу. Его походка была такой же легкой, как и в начале вечера, будто он не только что пытался пробить мне череп, а просто заканчивал приятную прогулку. — Подожди, — мой голос прозвучал твердо, заставив его остановиться у самого порога. — Ответь на один вопрос. Ты действительно намерен довести задуманное до конца? Даже теперь, когда мой план разрушил твою изначальную задумку, а «шедевр» отказался тебе подчиняться? Да Гем замер, затем медленно повернул голову. На его лице играла всё та же безмятежная улыбка, которая теперь казалась мне еще более зловещей. — С тобой или без тебя, Киётака-кун, мои планы не изменятся, — ответил он мягко. — Я увидел здесь всё, что мне было нужно. Я понял, как устроена Белая комната, я изучил её алгоритмы и её ошибки. Создание десятков таких учреждений по всему миру — теперь лишь вопрос времени и логистики. Мир всё равно будет перестроен, просто без твоего прямого участия. Этот ответ был ожидаем, но он окончательно подтвердил мои худшие опасения. Этот человек не собирался останавливаться. Он был готов превратить всю планету в один огромный испытательный полигон. — В таком случае, — я выпрямился, игнорируя боль в ребрах и жжение в легких, — я сделаю всё возможное, чтобы тебе помешать. Да Гем замер, ожидая продолжения. Я посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в каждое слово всю решимость, на которую был способен. — Я не позволю тебе превратить людей в инструменты. Я защищу не только Японию, но и весь мир от твоих амбиций. Любой ценой. Если ты попытаешься построить новую Белую комнату, я буду тем, кто её разрушит. Это мое окончательное решение. На мгновение в зале снова стало тихо. Даже отец, казалось, перестал дышать, слушая мой открытый вызов человеку, который только что едва не убил меня. Да Гем внезапно рассмеялся — искренне, без капли издевки. Ему явно понравились мои слова. — Обожаю такой настрой! — воскликнул он, сверкнув глазами. — Знаешь, Киётака-кун, ты только что сделал этот мир гораздо интереснее. Я буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи. Искренне желаю тебе удачи в твоих начинаниях. Она тебе определенно понадобится. С этими словами он вышел из зала, оставив дверь открытой. Свежий поток воздуха ворвался в помещение, смешиваясь с остатками аварийного кислорода. Я остался стоять посреди руин банкета, глядя в пустой дверной проем. Мой план сработал: Белая комната была мертва. Но на её пепле только что родилась угроза гораздо большего масштаба. Впрочем, сейчас это не имело значения. Слова Да Гема возвестили о прибытии Чон Гона — последней надежды человечества. Шоу действительно подходило к концу, но моя настоящая битва за ту самую простую жизнь только начиналась.

***

Как только фигура Кан Да Гема скрылась в дверном проеме, тяжелое оцепенение в зале начало спадать. Я чувствовал, как свежий воздух из коридора постепенно вытесняет спертую смесь газов, возвращая ясность мыслям. Чон Гон был уже близко — я чувствовал это кожей. В этом мире только он обладал достаточной силой и безумием, чтобы встать на пути у такого человека, как Да Гем. Я сделал шаг к выходу, намереваясь выбраться из этого склепа и, возможно, оказать Чон Гону ту поддержку, на которую еще был способен мой избитый корпус. Но не успел я преодолеть и половины расстояния до двери, как тишину разрезал звук, который в моей голове мгновенно отозвался сигналом высшей тревоги. Щелчок. Сухой, металлический звук взводимого курка. Я знал этот звук слишком хорошо — в Белой комнате нас учили разбирать и собирать оружие с завязанными глазами тысячи раз. Этот щелчок означал только одно: патрон в патроннике, предохранитель снят. Я замер всего в паре шагов от спасительного выхода, стоя спиной к источнику звука. Мои инстинкты сработали быстрее разума — я медленно, без резких движений, поднял руки вверх, показывая пустые ладони. — Не двигайся, Киётака, — голос Ацуоми прозвучал хрипло, надломленно, но в нем проступала та самая ледяная ярость, которую я ненавидел больше всего. — Медленно… очень медленно повернись ко мне лицом. Я выполнил приказ. Каждое движение стоило мне огромных усилий, но я заставил себя развернуться. Прямо предо мной, в нескольких метрах, стоял мой отец. Его дорогой костюм был помят, лицо осунулось, а в глазах горел лихорадочный блеск человека, который потерял всё и теперь готов уничтожить последнее, что у него осталось. В его дрожащих, но крепко сжатых руках был зажат вороненый пистолет, дуло которого смотрело точно мне в переносицу. — Ты думал, что всё закончится так просто? — прошипел он, делая шаг вперед. — Ты разрушил мою империю. Ты унизил меня перед моими партнерами. Ты выставил меня дураком перед этим корейским выскочкой! Я молча смотрел на него. Его палец побелел на спусковом крючке. В этот момент Ацуоми Аянокоджи перестал быть великим стратегом и политиком. Он был просто загнанным в угол зверем, чья единственная гордость — его «идеальный сын» — только что плюнула ему в лицо. — Ты мой проект, Киётака, — продолжал он, и ствол пистолета едва заметно покачивался в такт его прерывистому дыханию. — Моя собственность. И если ты не принадлежишь мне, если ты решил пойти против своего создателя… то ты не достанешься никому. Ни Чон Гону, ни Да Гему, ни этому жалкому «обычному миру», о котором ты грезишь. Ситуация была патовой. Я понимал, что при такой дистанции даже мои рефлексы могут не спасти, если он нажмет на спуск. В зале снова повисла мертвая тишина — акционеры и охрана, затаив дыхание, наблюдали за финальным актом семейной драмы, которая вот-вот должна была закончиться пролитой кровью. Я замер, чувствуя холод металла, который, казалось, физически давил мне на лоб на расстоянии нескольких метров. Выход был мучительно близок — всего пара шагов разделяла меня со свободой и коридором, по которому уже разносилось эхо приближающейся бури. Но я слишком хорошо знал человека, стоявшего передо мной. Ацуоми Аянокоджи не был просто политиком. Он был охотником, который лично курировал огневую подготовку в Белой комнате. Я знал, что его рука, несмотря на возраст и ярость, не дрогнет. Одно лишнее движение, одна попытка рывка — и пуля окажется в моем сердце или голове раньше, чем я успею коснуться дверной ручки. В этот момент время для меня словно замедлилось, и в голове, пробиваясь сквозь гул в ушах, всплыло воспоминание шестилетней давности. Теплый вечер в стенах школы Кодо Икусей, когда он впервые пришел за мной. — Ты можешь играть в свои игры, Киётака, — его голос из прошлого звучал так же отчетливо, как и сейчас. — Ты можешь строить планы, манипулировать одноклассниками и воображать себя свободным. Но помни: если ты решишь по-настоящему взбунтоваться и пойти против моей воли… одна единственная пуля всегда сможет тебя остановить. Одна пуля — и весь твой «потенциал» превратится в груду бесполезного мяса. Тогда эти слова казались метафорой, холодным предупреждением о моей уязвимости. Теперь они стали реальностью, воплощенной в черном зрачке пистолетного дула. Я смотрел в глаза отцу. В них не было любви, не было даже ненависти в привычном понимании. Там была лишь холодная решимость стереть ошибку в расчетах. Я был его главным достижением, его гордостью, но теперь я стал его величайшим провалом. А в логике Белой комнаты провалы подлежали немедленной утилизации. — Ты помнишь, что я тебе говорил, не так ли? — Ацуоми чуть сильнее сжал рукоять, и я услышал, как кожа его перчаток едва слышно скрипнула. — Ты думал, что стал сильнее меня, потому что научился драться и метать ножи? Но против свинца твои рефлексы — ничто. Ты всего лишь человек, Киётака. Хрупкий, смертный человек. Я чувствовал, как капля пота скатилась по моему виску. Мозг лихорадочно перебирал варианты, но вероятность выживания при лобовом столкновении стремилась к нулю. Моя «простая жизнь», о которой я только что говорил Кан Да Гему, сейчас висела на тонком волоске, который мой отец собирался перерезать одним движением указательного пальца. Я стоял перед ним — шедевр, созданный для величия, — и ждал, превратит ли создатель свое творение в прах прямо здесь, на пороге его долгожданной свободы. Я понимал, что каждая секунда, потраченная на этот разговор, — это секунда, в течение которой кислород в зале продолжает выгорать. Мой мозг, привыкший работать на пределе, уже начал фиксировать первые признаки гипоксии: края зрения чуть помутнели, а реакция стала на миллисекунды медленнее. Но у отца ситуация была хуже. Он был старше, его метаболизм не был так натренирован, и его гнев только ускорял потребление того немногого, что осталось в воздухе. Мне нужно было заговорить ему зубы. Сделать так, чтобы его палец замер на спусковом крючке хотя бы на пару минут. — Ты действительно готов это сделать, отец? — мой голос прозвучал удивительно ровно, почти безжизненно, что всегда выводило его из равновесия. — Готов нажать на спуск и оборвать то, чему посвятил последние двадцать лет своей жизни? Я медленно опустил руки до уровня груди, показывая открытые ладони, стараясь выглядеть максимально безоружным и спокойным. — Посмотри на меня. Я — единственный результат Белой комнаты, который оправдал каждое вложенное иени. Твое величайшее творение. Шедевр, который превзошел создателя. Если ты убьешь меня здесь, в этом душном зале, вместе с этими жалкими стариками… что останется от твоего наследия? Кусок свинца в моей голове сотрет всё, ради чего ты жертвовал своей репутацией, семьей и душой. Я видел, как ствол пистолета в его руках едва заметно качнулся. Мои слова попали в цель — я апеллировал к его гордыне, единственному чувству, которое у него осталось. — Ты создавал меня не для того, чтобы уничтожить из-за минутной слабости или уязвленного эго, — продолжал я, делая крошечный, почти незаметный шаг в сторону, чтобы уйти с прямой линии огня. — Если я умру здесь, Белая комната окончательно станет мифом, неудавшимся экспериментом сумасшедшего фанатика. Ты действительно хочешь, чтобы история запомнила тебя именно так? Человеком, который собственноручно разбил свой единственный бриллиант, потому что испугался его блеска? Ацуоми тяжело дышал. Его лицо покраснело от нехватки кислорода и переполнявших его эмоций. Он смотрел на меня, и в его глазах боролись два начала: холодный расчет создателя и ярость преданного лидера. — Ты думаешь, я не найду тебе замену? — прохрипел он, но я почувствовал, что уверенности в его голосе стало меньше. — Мы оба знаем ответ на этот вопрос, — отрезал я. — Другого Киётаки не будет. Ты потратил десятилетия, чтобы получить этот результат. У тебя нет еще двадцати лет. Либо я выхожу отсюда живым и остаюсь живым памятником твоему гению — пусть и непокорным, — либо ты превращаешь свой триумф в кровавый фарс. Я замолчал, давая ему возможность осознать тяжесть выбора. Воздух в зале становился всё тяжелее, и я видел, как Ацуоми начал непроизвольно щуриться. Его время уходило быстрее, чем моё. Каждая секунда моих рассуждений приближала момент, когда его зрение окончательно подведет его, и у меня появится тот самый единственный шанс на рывок. Слова Ацуоми прозвучали не как холодный расчет, а как хриплый лай раненого зверя. Его лицо исказилось в гримасе, которую я никогда раньше не видел — это была смесь фанатизма и полного, окончательного отчаяния. — Полно времени? — он болезненно усмехнулся, и ствол пистолета в его руке снова замер, нацеленный мне в лоб. — Ты думаешь, мир вращается вокруг тебя, Киётака? Белая комната — это идея. А идеи не умирают вместе с людьми. С тобой или без тебя, она будет жить. Я не позволю ей погибнуть. Он сделал глубокий, свистящий вдох, борясь с нехваткой кислорода, и его глаза лихорадочно заблестели. — Пять лет, десять, пятнадцать… мне плевать, сколько это займет! Если ты оказался дефектным инструментом, я просто создам новый. Я вернусь к Мике, мы сделаем еще одного ребенка. А если нет… в мире полно женщин. Я буду пробовать снова и снова, пока из их чрева не выйдет гений, который действительно будет мне предан. Кто-то, кто превзойдет тебя не только в силе, но и в верности. Я смотрел на него и чувствовал не страх, а глубокое, ледяное отвращение. Человек, стоящий передо мной, окончательно лишился рассудка. Он больше не видел во мне сына или даже человека — я был лишь партией товара, которую можно списать в утиль и заменить новой. Его слова о Мике и других женщинах выдавали его полную деградацию как личности. В этот момент я окончательно понял: мой отец находится в той точке, где логика бессильна. Он был на грани, и ему действительно нечего было терять. Весь его авторитет, его политическое будущее и дело всей жизни висели на волоске, и он решил, что если он не может контролировать этот мир, то он его сожжет, начав с меня. Его палец на спусковом крючке заметно напрягся. Из-за гипоксии его лицо стало багровым, а взгляд начал слегка расфокусироваться. Это был критический момент. Он был готов выстрелить не потому, что это было разумно, а потому, что это был единственный способ заглушить его собственное поражение. Я вдруг осознал свою участь. Вся эта борьба, попытки обрести «простую жизнь», столкновение с монстрами вроде Да Гема — всё это привело меня обратно в исходную точку. К человеку, который дал мне жизнь и теперь имел полное, извращенное право её забрать. Сбежать было невозможно. Моя история, начавшаяся в стерильной белизне лаборатории, должна была закончиться здесь, в этом душном, пропитанном смертью зале. Я медленно, почти облегченно вздохнул. Мои руки, до этого поднятые в защитном жесте, бессильно опустились вдоль туловища. Я больше не сопротивлялся. Я смирился. Закрыв глаза, я позволил тьме окутать мое сознание еще до того, как прогремел выстрел. И в этой наступившей тишине, на пороге небытия, перед моим внутренним взором пронесся лишь один образ. Не холодные стены Белой комнаты, не тренировки с Чон Гоном и не лицо отца. Я увидел её. Строгий красный пиджак, подчеркивающий её непоколебимую волю, и длинные темные волосы, извивающиеся на ветру так отчетливо, будто я мог до них дотянуться. Сузуне. Последний проблеск тепла в моем расчетливом мире. — Прощай, Сузуне, — едва слышно сорвалось с моих губ. Я замер, подставляя лицо неизбежному, и мир вокруг перестал существовать. Остался только я, она в моих воспоминаниях и ледяное ожидание финального щелчка. Тишину зала разорвали три оглушительных выстрела. Звук был настолько резким и близким, что на мгновение я перестал слышать что-либо, кроме бешеного, захлебывающегося стука собственного сердца. Оно колотилось в груди, как пойманная птица, но… оно не останавливалось. Я ждал обжигающей боли, разрывающей плоть, ждал холодного онемения, которое должно было увлечь меня в небытие. Но боли не было. Только странное тепло, брызнувшее мне на лицо, и резкий запах пороха, смешавшийся с ароматом знакомых духов. Когда я открыл глаза, всё мое поле зрения заполнила пелена разметавшихся темных волос и алые капли, медленно оседавшие на моем лице. Сузуне. Она стояла прямо предо мной, закрывая меня своим телом от безумца с пистолетом. В самый последний, невозможный миг она успела. Она вбежала в этот зал, нашла меня среди хаоса и подставила свою спину под пули, предназначавшиеся мне. Три выстрела — три удара, которые должны были оборвать мою жизнь, теперь разрушали её. Я застыл в оцепенении. Весь мой интеллект, вся моя хваленая способность анализировать и предсказывать действия противника — всё это рассыпалось в прах. Я не мог ни пошевелиться, ни закричать, ни подхватить её. Мой мир, всегда такой структурированный и логичный, просто перестал существовать. Сузуне медленно начала оседать, её ноги подкосились, но она из последних сил повернула ко мне голову. На её лице, обычно таком строгом и холодном, сейчас играла самая прекрасная, самая искренняя улыбка, которую я когда-либо видел. По её щекам катились слезы, оставляя дорожки на бледной коже. Она посмотрела на меня в последний раз — глубоко, прямо в душу, туда, куда раньше не удавалось заглянуть никому. — Я… нашла… тебя… Киётака-кун, — прошептала она, и её голос, слабый и прерывистый, прозвучал для меня громче всех взрывов в этом мире. В её глазах не было упрека. Не было сожаления о сделанном выборе. В них была только тихая, болезненная радость от того, что в этот раз она успела. Что её путь, полный поисков и тревог, закончился здесь, рядом со мной. Её тело стало невыносимо легким, и она начала падать, оставляя меня один на один с тишиной, которая была страшнее любого выстрела. Свобода, которую я так искал, внезапно обрела свою самую страшную и невыносимую цену.