Великая война. Часть 2

Чон Гон сидел в массивном кожаном кресле в самом центре полумрачного зала поместья Ямазаки, лениво подперев голову рукой и не отрывая своего тяжелого взгляда от мерцающего монитора. На экране Хорикита Сузуне только что столкнулась с Амасавой, и этот момент заставил его губы тронуть едва заметной, почти хищной усмешкой, в которой не было ни капли сочувствия, а лишь холодный интерес исследователя, наблюдающего за опасным экспериментом. Он отчетливо понимал, что эта девчонка сейчас ходит по очень тонкому льду и может раскрыть свое присутствие в любую секунду, так как её неосторожность в коридорах Белой комнаты была очевидным риском для всего плана. Однако его вера в то, что она всё же справится со своей задачей и доставит меч Киётаке, оставалась непоколебимой, потому что он привык делать ставки только на тех, в ком видел скрытый потенциал к истинному безумию ради достижения цели. Вокруг него витала аура такой густой и подавляющей силы, что даже преданные слуги клана старались не дышать лишний раз, боясь привлечь внимание своего господина в этот напряженный момент. Воздух в зале казался наэлектризованным от его присутствия, и сама тишина здесь была не отсутствием звука, а результатом абсолютного подчинения каждого человека в этом помещении воле Белого Призрака. Стоящий рядом советник, который на протяжении долгого времени хранил молчание, наконец не выдержал этого давящего ожидания и решил задать вопрос, который мучил его с самого начала операции. — Оябун, если вы позволите мне проявить дерзость и спросить, — начал он, низко склонив голову, — по какой причине вы решили не раскрывать Хориките Сузуне истинную правду о наших намерениях и почему вы предпочли отправить её туда в одиночку, придумав этот сложный и, казалось бы, излишне рискованный план? Чон Гон даже не шевельнулся, продолжая смотреть на экран, где Сузуне и Амасава всё еще сидели на полу, и в его глазах, лишенных привычного человеческого тепла, отражался лишь холодный расчет. На самом деле всё то, что он вдохновенно рассказывал Хориките и Аянокоджи Киётаке о своей внезапной заботе о благополучии клана, о защите многовековой репутации семьи Ямазаки и о нежелании разрывать многолетние деловые связи с Ацуоми Аянокоджи, было лишь красивой сказкой, которую он использовал в своих интересах. Ему было глубоко наплевать как на амбиции Ацуоми, так и на долгосрочное будущее этого клана, потому что он никогда не рассматривал Японию как место, где он хотел бы остаться навсегда или во что-то инвестировать свои настоящие чувства. Всё, что по-настоящему волновало Чон Гона в этой ситуации, — это необходимость поддерживать видимость стабильности и силы клана до тех пор, пока вассальные семьи не закончат восстановление своего бюджета и не приведут внутреннее равновесие в порядок после недавних потрясений. Он использовал Хорикуту и Киётаку как идеальные фигуры на доске, которые должны были завершить его личную партию, так как его истинной целью было дождаться момента полного финансового и политического выравнивания дел в Японии. Как только все эти формальности будут улажены и механизмы клана снова заработают без его личного вмешательства, он собирался просто свалить обратно в Корею, оставив за собой лишь пепел и разрушенные надежды тех, кто верил в его преданность. Он не собирался возвращаться в Японию в ближайшие годы, потому что эта страна со всеми её интригами и «Белыми комнатами» казалась ему лишь временной остановкой, которую нужно было пройти максимально эффективно и без лишних сантиментов. Чон Гон сидел в глубоком кресле, и полумрак зала лишь подчеркивал белизну его рубашки. Он лениво перевел взгляд с монитора на советника. В его глазах не было ни капли уважения к человеку, который проработал на семью десятилетиями. Только холод и легкая скука. — Слушай, — голос Гона прозвучал низко и хрипло, разрезая тишину, как бритва. — Ты вообще понимаешь, почему я решил тренировать Киётаку? Советник, чей лоб мгновенно покрылся испариной, еще ниже склонил голову. Его голос дрогнул, когда он попытался ответить. — Нет, Оябун… я не смею даже предполагать ваши мотивы. Чон Гон снова повернулся к экрану, где Хорикита пыталась что-то объяснить ошарашенной Амасаве. На его лице промелькнула тень усмешки, лишенная всякой человечности. — Прихоть, — коротко бросил он. Он на мгновение закрыл глаза, и в его сознании всплыл образ Киётаки — холодного, расчетливого, обладающего той самой «пустотой», которую Гон искал всю жизнь. — Всё, что я делал до этого момента, было лишь моей прихотью, — продолжил Гон, и его аура в зале стала настолько тяжелой, что советнику стало трудно дышать. — Но когда я увидел этого пацана, мне стало по-настоящему интересно. У него потенциал, который я видел лишь однажды — у Ли Джи Хуна. И я задался вопросом: сможет ли этот гений когда-нибудь убить меня? Он сделал паузу, смакуя собственные слова. Пафос этого момента буквально физически давил на стены поместья. — В тот день меня осенило. Если дать этому мальчишке небольшой толчок, он без труда найдет собственный путь. Он не просто выживет. Он поведет за собой целую страну. Он станет новым премьер-министром. Новым королем Японии, который возьмет бразды правления и сделает то, о чем другие даже бояться мечтать. Чон Гон продолжал сидеть неподвижно, и его силуэт в полумраке зала напоминал изваяние древнего и жестокого божества, которое взирает на суету смертных с высоты своего трона. Он ощущал странный прилив азарта, который редко посещал его в последние годы, так как всё, что он делал до встречи с этим мальчишкой, казалось ему лишь бесконечным повторением одних и тех же скучных сценариев. — Всё, что происходило до этого момента, было лишь затянувшейся прелюдией к настоящему искусству, потому что я никогда не видел столь чистого и одновременно пугающего потенциала, способного перевернуть само представление о силе в этом мире, — негромко произнес он, и в его голосе послышались нотки искреннего восхищения, смешанного с предвкушением грандиозного финала. — Я задавался вопросом, сможет ли Киётака, чья пустота внутри напоминает мне бездонный океан, стать тем самым человеком, который не просто достигнет моего уровня, но и заставит меня почувствовать вкус настоящего поражения, ведь только равный мне по духу гений имеет право нанести последний удар. Он на мгновение прикрыл глаза, и перед его внутренним взором возник образ Киётаки, стоящего на вершине политического Олимпа Японии, где тот, подобно истинному монарху, забирает власть над страной в свои руки, превращаясь из инструмента в кукловода. Эта мысль вызывала у Гона почти болезненное любопытство, так как ему было безумно интересно наблюдать за тем, в какой именно «цветок» превратится этот парень под давлением обстоятельств, и ради этой цели он был готов рискнуть всем, включая собственную репутацию и жизни своих подчиненных. — Если для того, чтобы этот шедевр был завершен, мне нужно довериться Хориките и позволить ей сыграть свою роль в этой партии, то я сделаю это без колебаний, потому что моя истинная цель — увидеть рождение нового короля, — добавил он, и его аура в зале стала настолько плотной, что тени на стенах, казалось, начали сгущаться. — Я буду стоять в первом ряду этого театра теней и защищать его до тех пор, пока он не раскроет свой истинный потенциал, даже если мне придется сжечь всю эту страну дотла ради его триумфа. В этот момент тяжелые дубовые двери зала с грохотом распахнулись, и внутрь, задыхаясь от быстрого бега, ворвался один из его людей, чей вид выражал крайнюю степень паники. — Оябун! Случилась беда! Экстренная ситуация в банкетном зале! — закричал он, едва не спотыкаясь на ровном месте. Советник, возмущенный таким вопиющим нарушением этикета, мгновенно вскочил со своего места, и его лицо исказилось от ярости. — Как ты смеешь прерывать досуг Оябуна в такой важный момент?! — прорычал он, указывая рукой на дверь. — Убирайся вон, пока я не приказал вырвать тебе язык за твою дерзость! — Нет, вы не понимаете! — взмолился посланник, падая на колени и протягивая руки вперед в жесте отчаяния. — Это касается тех, кто находится внутри! Ситуация критическая, и Оябун должен услышать это немедленно! Чон Гон, даже не удостоив вошедшего взглядом, лишь лениво махнул ладонью, давая молчаливое разрешение говорить. Посланник бросился вперед и, замирая от страха перед своим господином, быстро заговорил, сглатывая подступивший к горлу комок. — Оябун… наши люди, которые сопровождали Хорикуту Сузуне до склада, только что вернулись с донесением, — прошептал он, дрожа всем телом. — Они видели того, кого мы никак не ожидали встретить в этом месте. Чон Гон наконец слегка повернул голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонек, обещающий скорую расправу, если новость окажется пустяком. — И что же именно они видели? — его голос прозвучал тише обычного, что было дурным знаком. — Не трать мое время впустую, если не хочешь, чтобы этот день стал для тебя последним. — У Ацуоми Аянокоджи… у него, оказывается, есть тайный бизнес-партнер и союзник из Южной Кореи, — выпалил человек, не смея поднять глаз. — Этот человек пришел на банкет по личному приглашению, и наши люди утверждают, что вы, Оябун, знаете его лично. Чон Гон равнодушно хмыкнул, поправляя манжет своей рубашки, так как масштаб его связей в Корее был слишком велик, чтобы удивляться случайным встречам. — И кто же это? — спросил он с ленивым безразличием. — Назови имя этого «гостя», который так напугал моих людей. Посланник замялся на секунду, его губы задрожали, и он произнес имя так тихо, что его услышал только Чон Гон. В ту же секунду всё самообладание Белого Призрака исчезло: глаза Гона широко распахнулись от шока, а рука, подпиравшая голову, соскользнула, так как услышанное имя было последним, что он ожидал услышать в стенах Белой комнаты. Чон Гон резко поднялся со своего места, и этот жест был настолько стремительным, что тяжелое кресло с неприятным скрипом отлетело назад. В ту же секунду аура в зале изменилась: ленивое безразличие сменилось ледяной, концентрированной яростью, которая буквально пригвоздила присутствующих к полу. — Живо подготовьте мою одежду и машину, — бросил он, и в его голосе больше не было и тени прежней скуки. — У вас есть пять минут. Если через пять минут двигатель не будет заведен, мне придется лично заняться вашей переаттестацией. Стоило этим словам сорваться с его губ, как советник и докладчик, подгоняемые первобытным ужасом, буквально рванули с места. Они знали, что гнев Оябуна — это не то, от чего можно просто откупиться извинениями. Тишина зала теперь казалась звенящей и опасной. Чон Гон нахмурился, и эта глубокая складка между бровей выдавала его крайнее недовольство, так как услышанное имя спутало все его изначальные расчеты. Он начал медленно мерить шагами пространство перед мониторами, и каждый его шаг отдавался глухим эхом, пока в его голове выстраивалась сложная логическая цепочка. «Что этот человек забыл в Японии? — думал он, и его мысли работали с быстротой отточенного механизма. — Он никогда не делает ходов ради пустых амбиций или мелкой прибыли, а значит, союз с Ацуоми — это лишь ширма для чего-то гораздо более масштабного». Гон проанализировал ситуацию, сопоставляя ресурсы Ацуоми и аппетиты незваного гостя, и внезапно всё стало предельно ясным. Южнокорейский союзник не приехал бы ради политических игр или финансовой поддержки партии «Сопроцветания», так как подобные вещи были для него слишком мелкими и несущественными. Единственной ценностью, способной заставить такого хищника пересечь море, была сама технология Белой комнаты и её венец — Аянокоджи Киётака. Чон Гон замер, осознав, что теперь за его «шедевром» охотится не только японское правительство, но и человек, способный уничтожить всё на своем пути ради обладания столь совершенным инструментом. Он был уверен в этом на все сто процентов: гость пришел, чтобы забрать Киётаку и присвоить все результаты многолетних исследований себе, превратив Японию в свою личную игровую площадку. — Значит, ты решил ввязаться в мою игру, — прошептал Гон, и в его глазах вспыхнул фанатичный, почти безумный огонек азарта, который предвещал скорое столкновение двух титанов. Не оборачиваясь, он быстрым шагом покинул зал, и его широкие плечи в свете ламп казались еще массивнее, словно он уже готовился принять на себя удар, способный сокрушить целую империю. Он не собирался отдавать своего «короля» кому-то другому, даже если этим кем-то был человек, чье имя заставляло содрогаться всю преступную иерархию Южной Кореи.

***

(От лица Хорикиты Сузуне)

Я продолжала сидеть на полу, чувствуя, как холодный воздух коридора обжигает мои легкие, и в этот момент мой взгляд встретился с глазами Амасавы-сан, в которых я пыталась прочитать хотя бы намек на её истинные намерения. Я осознавала, что эта девушка всегда была для меня загадкой, чьи действия невозможно было предугадать с помощью обычной логики, и поэтому я испытывала сильное недоверие, задаваясь вопросом, является ли она тайным союзником Киётаки-куна или же его самым опасным противником в этих стенах. Мои пальцы непроизвольно сжались на рукояти Йоды Мурамасы, так как я понимала, что одно неверное слово может привести к непоправимым последствиям для нас обоих, и чувство ответственности за жизнь Киётаки-куна заставляло меня быть максимально осторожной. Я ощущала, как внутри меня борются желание довериться хоть кому-то в этом аду и холодный расчет, который подсказывал, что Амасава-сан может играть в свою собственную игру, где нам с Киётакой-куном отведены роли простых пешек. — Я не могу дать тебе ответ на этот вопрос, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, несмотря на то, что всё моё естество содрогалось от близости возможного провала. Амасава-сан вдруг резко вскрикнула и, до боли схватившись обеими руками за свою голову, начала раскачиваться из стороны в сторону, словно она только что осознала масштаб грядущей катастрофы. Её лицо исказилось от какой-то странной паники, которая совершенно не вязалась с её привычным образом уверенной в себе дьяволицы, и я увидела, как в её глазах промелькнул настоящий, почти суеверный страх. — О нет, нет, нет! Аянокоджи-семпай меня точно убьет, если узнает, что ты приперлась сюда в такой момент! — закричала она, и в её голосе послышались истеричные нотки, которые заставили меня еще сильнее напрячься. — Ты хоть понимаешь, какую кашу ты заварила своим присутствием здесь, Хорикита-семпай?! Ты вообще соображаешь, что сейчас начнется, если тебя увидят?! Прежде чем я успела вставить хотя бы слово, она внезапно подалась вперед и с силой вцепилась в мое запястье, заставляя меня подняться на ноги с такой резкостью, что тяжелые ножны больно ударили меня по колену. — Нам нужно немедленно убираться отсюда, пока нас не засекли те, кому точно не стоит тебя видеть! Живо! — выпалила она, дергая меня в сторону бокового ответвления коридора, откуда она сама только что появилась. Я начала активно сопротивляться, пытаясь высвободить руку из её мертвой хватки, потому что я совершенно не понимала мотивов её внезапного безумия и не могла позволить себе слепо следовать за человеком, чья преданность была под сомнением. Мое сердце билось в бешеном ритме от возмущения, так как я проделала такой долгий путь ради спасения Киётаки-куна, и мысль о том, что я должна бежать в противоположную сторону, была для меня абсолютно неприемлемой. Я чувствовала, что каждое мгновение промедления отдаляет меня от цели, и осознание того, что Амасава-сан может просто уводить меня от банкетного зала, вызывало во мне волну негодования, которую я больше не могла сдерживать. — О чем ты вообще говоришь?! Отпусти меня сейчас же! — крикнула я, упираясь ногами в скользкий кафель и пытаясь остановить её напор. — Я никуда не пойду, пока не найду Киётаку-куна, и никакие твои угрозы не заставят меня бросить его здесь одного! Амасава-сан резко остановилась и обернулась ко мне, её лицо было бледным, а взгляд — совершенно безумным, и в этот момент она заговорила шепотом, который был страшнее любого крика. — Да пойми же ты, Хорикита-семпай, что Аянокоджи-семпай запустил этот механизм, и теперь его уже не остановить, даже если мы очень сильно этого захотим! — выпалила она, лихорадочно оглядываясь на закрытые двери мониторной, за которыми всё еще слышались голоса ничего не подозревающих охранников. — Скоро здесь начнется настоящий ад, потому что абсолютно все находящиеся в этом корпусе дети сейчас поднимут восстание, превращая всё в сплошной хаос, чтобы отвлечь основные силы охраны от банкетного зала! Я ощутила, как по моей спине пробежал ледяной пот, так как образ сотен детей, брошенных в горнило бунта ради чьих-то целей, вызывал во мне физическую тошноту и острое чувство жалости. Я понимала, что Киётака-кун пошел на это ради высшей цели, но осознание цены этой победы заставляло меня сомневаться в правильности всего, что мы делали до сих пор. — А Ишигами-кун прямо в этот момент отключает всю систему принудительной вентиляции по всему периметру Белой комнаты, — продолжала Амасава-сан, и её голос сорвался на хрип от быстрого темпа речи. — Если мы не выберемся на поверхность через технические туннели в ближайшие минуты, то мы просто задохнемся здесь от недостатка кислорода, запертые в этой бетонной могиле! Я смотрела на неё в полном шоке, осознавая, что всё, во что я верила, рушится прямо на моих глазах, и план Киётаки-куна оказался гораздо более жестоким и масштабным, чем я могла себе представить. В этот момент где-то глубоко под нашими ногами раздался первый глухой удар, за которым последовал протяжный, воющий звук сирены, окончательно разорвавший стерильную тишину коридора Я с силой дернула плечом, вырываясь из хватки Амасавы-сан, и почувствовала, как волна обжигающего гнева окончательно вытесняет страх перед неизвестностью. Я смотрела на неё и не могла поверить, что человек, который на каждом шагу клялся в преданности Киётаке-куну, может проявлять такую трусость в решающий момент нашего противостояния. Мои мысли путались от осознания того, что Амасава-сан готова просто развернуться и уйти, оставив его в эпицентре этого безумия, которое он сам же и породил ради нашего общего спасения. — Ты хочешь сказать, что зная обо всем этом, ты собираешься просто бросить всё и сбежать, как последняя трусиха?! — выкрикнула я, и мой голос эхом отразился от бетонных стен коридора, заглушая нарастающий гул сирены. — Неужели ты действительно способна оставить здесь на погибель Киётаку-куна, которым ты всегда восхищалась и которого уважала больше всех на свете? Я ощущала к ней в этот момент только бесконечное презрение, потому что её желание спасти собственную шкуру казалось мне верхом эгоизма и предательства по отношению к человеку, доверившему ей свою судьбу. Я крепче перехватила тяжелые ножны Мурамасы, чувствуя, как моя решимость пробиться к банкетному залу становится стальной и непоколебимой, несмотря на угрозу удушья или обрушения этого здания. — Ты просто жалка и отвратительна, Амасава-сан, и я прошу тебя больше никогда не вставать у меня на пути, потому что теперь мои намерения вытащить Киётаку-куна из этого ада стали только сильнее! — бросила я ей в лицо, разворачиваясь, чтобы бежать дальше к залу, где в этот момент решалась судьба самого дорогого мне человека. Но я не успела сделать и пары шагов, как почувствовала резкий рывок сзади: Амасава-сан с силой вцепилась в мой пиджак и потянула меня назад, заставляя почти потерять равновесие под весом меча. Я обернулась, готовая ударить её, но замерла, увидев, как по её лицу текут слезы, а губы дрожат от сдерживаемого крика, который она больше не могла скрывать в себе. — Да пойми же ты, дура, что именно из-за того, что я восхищаюсь им и уважаю его больше всех, я сейчас стараюсь выполнить его последний приказ и спасти тебя любой ценой! — закричала она, и в её голосе было столько боли, что я на мгновение лишилась дара речи. — Аянокоджи-семпай решился на всё это, поставив на кон свою жизнь, только ради твоего будущего! Я замерла, осознавая, что её слова переворачивают всё моё понимание происходящего, так как я и представить не могла, что весь этот хаос был задуман Киётакой-куном ради моей безопасности. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается от боли при мысли о том, что он готов пожертвовать собой, лишь бы защитить меня от теней Белой комнаты и дать мне шанс на жизнь вне этой системы. — Он пошел на это только ради того, чтобы спасти тебя, Хорикита-семпай, и если я позволю тебе погибнуть здесь вместе с ним, то его жертва окажется абсолютно бессмысленной! — продолжала Амасава-сан, не выпуская ткань моего пиджака из своих дрожащих пальцев. Я смотрела в заплаканные глаза Амасавы-сан и чувствовала, как моя ярость постепенно сменяется горьким пониманием того, что мы обе сейчас находимся во власти воли одного и того же человека. Я осознавала, что её преданность Киётаке-куну была настолько абсолютной, что она была готова пойти даже против собственного желания спастись, лишь бы не нарушить его последний приказ. Хотя её слезы были для меня неожиданностью, они стали лучшим доказательством того, что она говорит правду о самопожертвовании Киётаки-куна, и эта мысль отозвалась во мне невыносимой физической болью. Я медленно протянула руку и положила ладонь ей на плечо, чувствуя, как её тело сотрясается от мелкой дрожи, и мой голос прозвучал на удивление тихо, но твердо в этом наполненном воем сирен коридоре. — Послушай меня, Амасава-сан, я понимаю, что ты хочешь исполнить его волю, но даже если мне суждено сегодня умереть в этих стенах, я не могу просто развернуться и бросить этого придурка одного, — произнесла я, и в этот момент я окончательно приняла решение, от которого зависели наши жизни. — Раз ты так сильно хочешь защитить его наследие, то я прошу тебя: помоги мне спасти его прямо сейчас, пока у нас еще есть время, и тогда мы сможем сбежать отсюда все вместе, не оставляя его на погибель в этом аду. Амасава-сан замерла, всхлипнула и посмотрела на меня с каким-то странным выражением лица, в котором читалось осознание того, что переубедить меня у неё не получится ни при каких обстоятельствах. Я видела, как в её глазах борется страх перед гневом Аянокоджи-семпая и та самая искра надежды на его спасение, которую я только что в ней зажгла своими словами. Она медленно вытерла слезы рукавом, и её взгляд снова стал острым и решительным, как у хищника, который почуял единственный путь к выходу из западни. — Ты невыносима, Хорикита-семпай, и если мы обе погибнем, я буду проклинать тебя вечно, — прошептала она, но при этом крепко перехватила мою руку, уже не пытаясь утащить меня назад. — Хорошо, я согласна, но ты должна делать всё именно так, как я скажу, иначе мы не дойдем даже до середины пути. Я почувствовала прилив невероятного облегчения от того, что мне удалось найти в ней союзника, потому что я понимала, что без её знания внутренних переходов Белой комнаты мой путь к Киётаке-куну занял бы слишком много времени. Я ощущала, как тяжесть меча в моих руках снова стала напоминанием о нашей миссии, и я была готова следовать за ней сквозь любой дым и обломки, лишь бы снова увидеть его лицо. — Тогда не теряй ни секунды, Амасава-сан, — сказала я, поправляя лямку ножен на плече. — Сопроводи меня к Киётаке-куну кратчайшим путем, пока вентиляция еще работает и пока у нас есть шанс вытащить его из этого банкетного зала живым. Амасава-сан лишь коротко кивнула и, резко сорвавшись с места, потянула меня за собой вглубь лабиринта, где за каждым поворотом нас уже поджидал хаос начинающегося восстания.

***

(От лица Аянокоджи Киётаки)

Я стоял в самом центре залитого ослепительным светом банкетного зала, чувствуя на себе сотни оценивающих взглядов, и мерный гул светских бесед казался мне монотонным шумом, от которого закладывало уши. Рядом со мной, излучая фальшивое радушие и триумф, стоял мой отец, Ацуоми Аянокоджи, который с нескрываемым удовольствием приветствовал каждого гостя, заглядывающего в это святилище амбиций и холодного расчета. Я быстро сканировал толпу, подмечая, что здесь собрались не только политические тяжеловесы Японии, но и крупнейшие финансисты со всей Азии, чьи капиталы десятилетиями подпитывали самые темные и амбициозные проекты нашего региона. Весь этот затянувшийся официоз, пропитанный ложью и запахом дорогого парфюма, вызывал у меня едва сдерживаемое чувство физического отвращения, граничащее с тошнотой. В какой-то момент мне захотелось просто подойти к ближайшей стене и с силой удариться об нее головой, лишь бы этот звон в ушах прекратил бесконечный поток пустых приветствий и льстивых похвал в мой адрес. Я осознавал, что каждый человек в этом зале видит во мне не личность, а лишь безупречный результат биологического эксперимента, и это знание делало мое присутствие здесь почти невыносимым. Заметив мою едва уловимую гримасу, отец слегка наклонился ко мне, продолжая при этом держать на лице маску идеального политика, и его шепот прозвучал резко, подобно удару хлыста. — Скрой свою неприязнь и продолжай улыбаться, Киётака, — прошептал он, едва шевеля губами. — Ты — лицо Белой комнаты, и сегодня от каждого твоего жеста зависит будущее всей нашей структуры, так что не смей портить этот момент своим упрямством. Я даже не повернул головы в его сторону, продолжая смотреть куда-то сквозь толпу, и мой ответ прозвучал максимально сухо, пропитанный тем самым ядом, который копился во мне все эти годы. — Даже если бы я был задницей Белой комнаты, мое лицо оставалось бы точно таким же, как и сейчас, — холодно произнес я, не заботясь о том, как это отразится на его самолюбии. — Твои попытки натянуть на меня маску довольного раба выглядят жалко на фоне того, что мы оба знаем правду о назначении этого вечера. Ацуоми лишь тихо и тяжело вздохнул, и в этом звуке я услышал не разочарование, а скорее усталость человека, который столкнулся с вышедшим из-под контроля инструментом. — Я слишком долго оставлял тебя на свободе, Киётака, и это было моей главной стратегической ошибкой, — сказал он, бросая короткий взгляд на группу японских министров неподалеку. — Очевидно, что та девчонка, Хорикита, повлияла на тебя слишком сильно, раз ты позволяешь себе такие дешевые колкости в столь важный для нас день. Я почувствовал, как при упоминании Сузуне внутри меня что-то дрогнуло, но я сразу же подавил это проявление слабости, понимая, что отец специально использует её имя, чтобы нащупать брешь в моей броне. Я продолжал стоять неподвижно, осознавая, что за этим внешним лоском и фальшивыми улыбками уже начали приходить в движение шестеренки моего собственного плана, о котором он даже не подозревал. — Кстати, Киётака, чуть не забыл, — отец поправил запонку на рукаве, и в его голосе проскользнула интонация, которую он обычно приберегал для самых выгодных сделок. — Здесь присутствует один политик, который изъявил личное и весьма настойчивое желание познакомиться с тобой, так как он считает твое существование величайшим достижением нашего века. Я недовольно посмотрел на него и слегка поднял бровь, не скрывая своего скептицизма, потому что список людей, желающих поглазеть на «шедевр», и так уже превысил все разумные пределы. — Очередной коллекционер диковинок, который хочет потрогать экспонат руками, прежде чем выписать чек? — спросил я, добавляя в голос еще больше яда, чем обычно. — Надеюсь, он хотя бы понимает, что я не дрессированная обезьяна и не собираюсь жонглировать цифрами ради его сомнительного удовольствия. Ацуоми лишь криво усмехнулся, проигнорировав мою колкость, и в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на искреннее удивление, которое он редко позволял себе проявлять на публике. — Я и сам был крайне поражен интересом этого человека, — ответил он, делая приглашающий жест в сторону дальней части зала, где плотность гостей была значительно ниже. — Он бросил все свои неотложные дела в Сеуле и прилетел из Южной Кореи только ради того, чтобы лично поприветствовать тебя и убедиться в правдивости слухов о твоих способностях. Упоминание Южной Кореи заставило мои мысли на мгновение переключиться на Чон Гона. Он ведь тоже был выходцем из тех земель, и его присутствие в моей жизни всегда ощущалось как некая аномалия, не вписывающаяся в стерильные расчеты Белой комнаты. Мне стало искренне интересно, пересекались ли пути этого загадочного гостя и «Белого Призрака» семьи Ямазаки в прошлом. Если Чон Гон — это неконтролируемая стихия, то человек перед нами казался воплощением холодного, монументального порядка, и столкновение двух таких личностей в одной политической плоскости вряд ли могло пройти бесследно. Мы медленно двинулись сквозь толпу в сторону высокого мужчины, который стоял к нам спиной и о чем-то негромко разговаривал с парой охранников, чьи позы выдавали в них профессионалов высочайшего класса. Я внимательно изучал его силуэт, подмечая идеальную посадку дорогого костюма и ту самую ауру абсолютной власти, которая обычно окружает людей, привыкших отдавать приказы о жизни и смерти. Мои мысли лихорадочно заработали, пытаясь сопоставить информацию о корейских партнерах отца с нынешней ситуацией, и я почувствовал, как холодный расчет внутри меня начинает давать сбои под давлением неизвестности. Я понимал, что этот человек не приехал бы сюда просто ради любопытства, и осознание того, что он является частью какой-то более крупной игры, заставляло меня сохранять предельную концентрацию. Мы почти подошли к нему, и я приготовился к тому, что этот разговор может окончательно разрушить остатки того хрупкого равновесия, которое я пытался поддерживать в этом зале. Мы вплотную приблизились к высокому корейцу, и я невольно отметил, как его атлетичная фигура возвышается над большинством гостей в этом зале. Его густые, идеально уложенные темные волосы отливали стальным блеском в свете люстр, а сама поза излучала такое подавляющее превосходство, что даже мой отец рядом с ним казался лишь суетливым просителем. Я косо взглянул на Ацуоми, чувствуя, как внутри нарастает холодное любопытство: неужели в мире есть кто-то, перед кем этот тиран готов склонить голову? Отец дождался паузы в разговоре незнакомца с другим гостем и, сделав шаг вперед, заговорил с непривычной для него почтительностью в голосе. — Прошу прощения, что прерываю вашу беседу, — произнес Ацуоми, слегка склонив голову в знак глубокого уважения. — Я привел своего сына, Киётаку, как вы и желали. Это тот самый «шедевр», о котором мы с вами так долго вели дискуссии. Мужчина замер, но не спешил оборачиваться, словно смакуя этот момент власти над ситуацией. Я же стоял рядом, сохраняя свое обычное каменное выражение лица, хотя внутри меня всё напряглось. Интересно, знает ли Чон Гон этого человека? Если они оба из Кореи, их пути не могли не пересечься в том кровавом омуте, который они называют политикой. — И всё же, — добавил Ацуоми, чуть замявшись, — не могли бы вы еще раз подсказать мне ваше полное имя? Я бы хотел, чтобы мой сын запомнил его правильно, учитывая важность нашего будущего союза. Высокий мужчина медленно, почти лениво начал поворачивать голову в нашу сторону. Когда его взгляд — острый, пронзительный и лишенный всякой жалости — наконец скрестился с моим, на его лице расплылась хитрая, пугающая ухмылка. В этой улыбке не было тепла, лишь торжество хищника, который наконец нашел свою цель. — Можешь называть меня Кан Да Гем, — произнес он низким, уверенным голосом, в котором слышался едва уловимый корейский акцент. — …?!!! Как только этот человек сфокусировал на мне свой тяжелый, пронзительный взгляд, всё моё тело инстинктивно напряглось, словно я внезапно оказался в клетке с голодным хищником. В ту же секунду по моему позвоночнику пробежал ледяной холод, который я не чувствовал уже очень давно — это было то самое первобытное чувство опасности, которое я испытывал лишь рядом с Чон Гоном. Внутри меня начала нарастать глухая, неконтролируемая паника, которую я изо всех сил старался скрыть за маской привычного безразличия. Мой разум лихорадочно пытался проанализировать ситуацию, но логика бессильно отступала перед воплем инстинктов: они буквально кричали о том, что передо мной стоит не просто влиятельный политик из Сеула, а нечто гораздо более темное и смертоносное. Я смотрел в его глаза, затянутые пеленой хитрого торжества, и в самой глубине моей души интуиция шептала мне одну-единственную истину, от которой невозможно было отмахнуться. Этот человек, Кан Да Гем, был сделан из того же теста, что и Белый Призрак. Он был существом той же породы, что и Чон Гон — монстром, скрывающимся под безупречно сшитым костюмом, и его появление здесь означало, что моя игра в Белой комнате превратилась в борьбу за выживание против сил, масштаб которых я только начинал осознавать.