Великая Война. Часть 5

В гостиной Шираиши работающий телевизор был единственным источником света. Нанасе сидела в кресле, сжимая в руках чашку с уже остывшим чаем. На экране в режиме реального времени продолжалась бойня в банкетном зале Белой комнаты. Обе девушки, прошедшие через суровую школу выживания, знали, на что способен Аянокоджи, но то, что они видели сейчас, не укладывалось в рамки человеческой логики. — Это уже не тот Аянокоджи-кун, которого мы знали, — негромко произнесла Нанасе, не отрывая взгляда от четырех тел на экране. — Широгане-сенсей предупреждал нас об этом. Его психика сейчас на грани срыва. Он не просто устраняет препятствия, он превращается в силу, которая уничтожает всё на своем пути без разбора. Если он не остановится прямо сейчас, личность «Аянокоджи Киётаки» сотрется окончательно. Останется только пустая оболочка, созданная для убийства. Шираиши, сидевшая напротив, медленно кивнула. Как одна из немногих выживших в четвертом поколении, она наблюдала за Киётакой дольше и пристальнее остальных. Она видела его триумфы и его безразличие, но никогда не видела этой тотальной, выжженной пустоты. — Эмоции, которые он подавлял внутри себя все эти двадцать лет, наконец вырвались наружу, — отозвалась Шираиши. — Это копилось слишком долго. Сейчас внутри него происходит тектонический сдвиг. Знаешь, Нанасе-сан, я думаю, что даже если бы Хорикита-сан сейчас была рядом и была в сознании, она бы не смогла его остановить. Этот процесс уже необратим. Он больше не слышит голоса разума или привязанности. Нанасе почувствовала, как по спине пробежал холод. Она вспомнила короткие моменты человечности, которые Аянокоджи проявлял в прошлом, и сопоставила их с тем холодным существом, которое сейчас вытирало кровь с клинка. — Есть ли хоть какой-то шанс его сдержать? — спросила Нанасе, глядя на подругу. — Цукиширо-сан, Шиба-сан и Ягами-кун… их троих хватит, чтобы хотя бы замедлить его в таком состоянии? У них колоссальный опыт и подготовка. Шираиши поднесла чашку к губам и сделала небольшой глоток. Её лицо оставалось непроницаемым, а взгляд был направлен куда-то сквозь стену. — Нет, — коротко и холодно ответила она. — Это абсолютно невозможно. Раньше он сражался, используя расчет и минимизируя усилия. Сейчас он сражается, используя всё, что в нем заложено, без каких-либо моральных или физических ограничений. Для него больше не существует понятия «опасно» или «недопустимо». Цукиширо и остальные идут не на бой с человеком. Они идут на столкновение не с человеком, а с настоящим злом во плоти. Даже если дать им 15% шанс на победу будет слишком щедро с моей стороны. Она поставила чашку на стол. Звук фарфора о дерево в тишине комнаты прозвучал как выстрел. — Сегодня Белая комната пожрет саму себя. И мы ничего не можем с этим поделать. Нанасе вновь перевела взгляд на экран, где Киётака стоял в окружении тел, не шевелясь. Она невольно вспомнила их противостояние на необитаемом острове во время учебы. Тогда его движения были экономными, точными и, несмотря на подавляющую силу, в них чувствовался контроль. Он оставлял путь для отступления, он играл по правилам, пусть и своим собственным. То, что она видела сейчас, было совершенно несопоставимо с тем образом. В каждом его жесте теперь сквозила окончательность. Нанасе видела, как он перехватывает рукоять меча, и понимала: в его голове больше нет стратегии выживания или планов на будущее. Осталась только чистая, концентрированная функция уничтожения. Слова Шираиши тяжелым грузом осели в её сознании — процесс действительно стал необратимым. Ей стало по-настоящему страшно. Не за себя, а за саму суть человечности, которая в этот момент выгорала в Аянокоджи дотла. Нанасе осознала пугающую истину: для нынешнего Киётаки больше нет разницы между врагом, союзником или случайным прохожим. Любой, кто осмелится сделать шаг в его сторону, кто попытается воззвать к его разуму или преградить путь, будет убит на месте. Он перестал различать лица. Теперь для него существовали только цели, которые нужно стереть. И в этом стерильном банкетном зале, ставшем для него клеткой на долгие годы, он наконец решил уничтожить саму клетку вместе со всеми, кто находился внутри. Нанасе понимала: те, кто сейчас входил в этот зал, шли не на битву, а на собственную казнь.

***

Стерильный свет ламп Белой комнаты отражался в лужах крови, которые медленно расползались по кафелю. Десятки охранников застыли в оцепенении. Несмотря на подавляющее численное превосходство, страх сковал их мышцы. Зрелище того, как четверо их коллег — лучших бойцов смены — были обезглавлены за долю секунды, выжгло в их сознании первобытный ужас. Они не могли пошевелить даже пальцем, парализованные осознанием собственной уязвимости. Напротив них Киётака стоял абсолютно невозмутимо. Он смотрел на обезглавленные тела без тени эмоций. В глубине его разума промелькнула холодная мысль: у этих людей были жизни. Кто-то из них был отцом, кто-то сыном, братом или мужем. Наверняка где-то в Токио их семьи сейчас ждут возвращения, рассчитывая на те гроши, которые Ацуоми платил им за верность и молчание. Но эта мысль не вызвала в нем ни капли сочувствия. Ему было плевать. Понятия морали, этики и ценности человеческой жизни, которые так старательно пыталась привить ему Сузуне, сгорели в пламени сегодняшнего вечера. Внутри него не осталось ничего, кроме жажды абсолютного разрушения. Он хотел стереть это место и всё, что с ним связано, из реальности. Киётака медленно обвел взглядом оцепенение охранников и холодно спросил: — Остальные… вы тоже собираетесь просто стоять? Или нападать всё же будете? Этот вопрос, заданный обыденным тоном, вывел мужчин из транса. Замешкавшись на мгновение, они всё же перехватили свои ножи и дубинки, поднимая кулаки. Инстинкт самосохранения и годы муштры заставили их встать в боевые стойки, хотя руки у многих заметно дрожали. — Вот теперь уже лучше, — безразлично произнес Киётака. Он медленно поднял руку и дважды постучал указательным пальцем по рукояти Мурамасы, закрепленной на поясе. Звук удара по коже и металлу сухо отозвался в тишине зала. — Знаете, — добавил он, глядя на них как на неодушевленные предметы, — я передумал. Я не буду использовать этот меч против вас. Он убрал руку от рукояти, расслабив плечи. — Он вовсе мне не нужен, чтобы перебить таких слабаков, как вы. Для вас будет достаточно и моих рук. В этих словах не было бахвальства — только констатация факта. Киётака сделал первый шаг навстречу толпе, и аура смерти вокруг него стала настолько плотной, что охранникам показалось, будто сам воздух в зале стал ядовитым. Киётака плавно скользнул вперед, мгновенно сокращая дистанцию. В его сознании, словно отточенный алгоритм, всплыли наставления Чон Гона и техника Кан Да Гюма. Движение было настолько быстрым, что воздух не успел расступиться, превратившись в плотную стену, которую он пробил плечом. Схватив ближайшего охранника за голову, Киётака одним рывком, лишенным всякого напряжения, швырнул его в гущу наступающих. Тело человека весом под девяносто килограммов превратилось в живой снаряд, сбивая с ног еще троих. Глядя на это, оставшиеся охранники замерли. В их глазах читалось горькое осознание: мир, в котором они жили, был бесконечно несправедлив. Они годами изнуряли себя тренировками, принимали препараты и ломали психику ради малейшего шанса стать сильнее, но сейчас перед ними стоял человек, которому природа и гены дали всё. Судьба была благосклонна к нему одному, наделив его запредельным талантом, и в то же время лишила его малейшей капли жалости к тем, кто этого таланта был лишен. Это было высшее проявление неравенства, возведенное в абсолют. Киётака не дал им времени на раздумья. Как только брошенный им человек влетел в группу коллег, он сорвался с места вслед за ним. В прыжке он нанес сокрушительный удар ногой прямо в живот летящему охраннику, придавая ему дополнительное ускорение. Удар был такой силы, что вся группа людей, на которых обрушилось тело, буквально впечаталась в бетонную стену с глухим, тошнотворным звуком ломающихся костей. Он продолжал методично, в полном молчании, наносить удары. Каждый выпад ломал ребра, дробил суставы и выбивал жизнь из тел. Киётака ловил себя на мысли, что Киокушинкай в интерпретации Чон Гона был пугающе совершенен. Эти техники не предназначались для спорта или самообороны; они были созданы с одной единственной целью — эффективное, быстрое и необратимое убийство. Каждое движение было выверено так, чтобы наносить максимальный урон при минимальных затратах энергии. Внутри него не было ни азарта, ни ярости боя. Было лишь холодное удовлетворение от того, насколько податливой оказывается человеческая плоть под его кулаками. Он осознавал, что прямо сейчас превращает этих людей в калек или трупов, лишая их шанса на завтрашний день, но это чувство лишь подстегивало его. Если этот мир был построен на праве сильного, то он собирался доказать это право до конца. Те, кто встал на его пути, перестали быть для него людьми в ту секунду, когда Ацуоми отдал приказ. Теперь они были лишь материалом, который он должен был переработать, чтобы расчистить себе дорогу к полному разрушению этого места. Он бил снова и снова, чувствуя, как под костяшками лопаются капилляры и трещат кости, подтверждая его статус единственного истинного монстра в этих стенах. Методичное избиение прервал резкий свист рассекаемого воздуха. Киётака, даже не оборачиваясь, почувствовал, как со спины к нему приближается стремительная тень. В это же мгновение тишину зала прорезал яростный крик, в который была вложена вся накопившаяся годами ненависть: — Аянокоджи! Киётака среагировал мгновенно. Он лениво поднял руку к лицу, и в ту же секунду колено нападавшего с глухим ударом врезалось в его ладонь. Это был Ягами Такуя. Его лицо было искажено гримасой триумфа — он был уверен, что застал «шедевр» врасплох и его атака достигнет цели. Однако, когда Ягами увидел скучающий взгляд Киётаки, выглядывающий из-за пальцев блокирующей руки, его самообладание окончательно рухнуло. Ягами не мог поверить своим глазам. Он вложил в этот прыжок и удар всю свою мощь, всю гордость лучшего ученика пятого поколения, но для Аянокоджи этот выпад оказался не сложнее, чем отмахнуться от назойливого насекомого. Гнев, смешанный с унижением, закипел в нем с новой силой. — И это всё? — безжизненно спросил Киётака, даже не сменив позы. — Это еще не конец! — взревел Ягами. Используя инерцию и опору на руку Аянокоджи, он резко вырвал колено из захвата и, закрутившись в воздухе, обрушил пятку прямой наводкой в макушку Киётаки. Это был чистый, сокрушительный удар сверху вниз. Ягами физически почувствовал контакт. По всем законам анатомии и физиологии, которые им вдалбливали в Белой комнате, такой удар должен был вызвать тяжелейшее сотрясение мозга или как минимум сбить противника с ног, впечатав его лицо в пол. Однако реальность вновь нанесла Ягами удар по самолюбию. Киётака даже не пошатнулся. Его шея, казавшаяся стальным стержнем, легко выдержала колоссальное давление. Он медленно, преодолевая сопротивление всё еще давящей на его голову ноги Ягами, поднял взгляд вверх. Его глаза оставались пугающе ясными, в них не было ни боли, ни замешательства — лишь ледяная аналитика. — Я спрашиваю еще раз, — голос Киётаки прозвучал ровно, словно он вел светскую беседу, а не принимал на себя смертоносную атаку. — Это предел твоей силы? Ягами замер, чувствуя, как его нога, упирающаяся в голову Аянокоджи, начинает дрожать. Он осознал, что между ними лежит не просто разница в подготовке, а непреодолимая пропасть, которую невозможно заполнить ни ненавистью, ни усердием. Перед ним стоял монстр, для которого законы физического урона просто перестали существовать. Киётака не дал Ягами времени на осознание краха. Его рука метнулась вверх, словно стальной капкан, и мертвой хваткой сомкнулась на лодыжке Такуи, не позволяя тому разорвать дистанцию. Он резко дернул ногу на себя, заставляя Ягами потерять равновесие и буквально притянуться к своему лицу. В этот момент Киётака медленно, с пугающей отчетливостью, сжал свободную руку в кулак. Костяшки сухо хрустнули в тишине зала. Он замахнулся, отводя плечо назад, и его взгляд на секунду сфокусировался на солнечном сплетении противника. — Вот как нужно бить, — произнес он без тени эмоций. Удар был коротким, но в него была вложена вся инерция притянутого тела и взрывная мощь его костей. Кулак Киётаки вошел в живот Ягами, сминая мышцы пресса и пробивая внутренние органы до самого позвоночника. Воздух с хрипом покинул легкие Такуи, а изо рта фонтаном брызнула густая кровь, окропив лицо Аянокоджи. Ягами отлетел назад, словно его сбил разогнавшийся локомотив. Его тело несколько метров катилось по окровавленному кафелю, оставляя за собой неровный след, пока наконец не замерло у основания одной из колонн. Он не смог подняться. Свернувшись калачиком и судорожно хватаясь руками за распоротый изнутри живот, Ягами бился в агонии. Боль была настолько всеобъемлющей, что он не мог даже кричать — из его горла вырывался лишь сдавленный, булькающий хрип. Каждый вдох отзывался новыми вспышками мучений, а перед глазами плыли кровавые пятна. Все его амбиции, вся его ненависть и вера в собственное превосходство были уничтожены одним-единственным ударом, который показал ему истинную разницу между «лучшим учеником» и «истинным шедевром». Киётака лишь холодно наблюдал за тем, как его младший «брат» по Белой комнате корчится в пыли, прежде чем перевести взгляд на остальных присутствующих. Почти одновременно, не давая Киётаке и секунды на передышку после расправы над Ягами, с двух сторон на него обрушились Цукиширо и Шиба. Их движения были синхронными, отточенными десятилетиями практики и реальных столкновений. В их глазах не было слепой ярости Ягами — только холодный расчет и профессиональное неодобрение. — Твое поведение перешло все границы, Киётака, — ровным, почти отеческим тоном произнес Цукиширо, нанося мощный прямой удар кулаком. — Тебя нужно наказать. — Ты слишком многое о себе возомнил, — добавил Шиба, вкладывая весь вес тела в сокрушительный боковой удар ногой. Киётака даже не шелохнулся. С пугающей точностью он просто развел ладони в стороны. Одна рука намертво остановила кулак Цукиширо в нескольких сантиметрах от его груди, вторая — жестко заблокировала голень Шибы, приняв на себя всю инерцию удара. Раздался глухой хлопок, от которого по залу разошлась воздушная волна. Киётака медленно перевел взгляд с одного на другого. Его лицо оставалось маской, но в голосе прорезались нотки ледяного презрения, направленного на тех, кто когда-то считал себя его наставниками. — Вы не вправе читать мне нравоучения, — произнес он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. — И вы уже давно не в том возрасте, чтобы пытаться противостоять мне физически. Не давая им шанса перегруппироваться или разорвать дистанцию, Киётака мгновенно перешел в контратаку. Это было не два отдельных движения, а одно слитное, взрывное действие. Его кулак вонзился в челюсть Цукиширо, а одновременно с этим локоть другой руки с хрустом встретил ребра Шибы. Сила ударов была такова, что обоих мужчин буквально оторвало от земли. Они отлетели в разные стороны, повторив траекторию Ягами. Цукиширо, тяжело рухнув на пол, проехался по кафелю, сбивая столы и стулья, а Шиба, врезавшись в одну из колонн, сполз по ней, хватаясь за пробитую грудную клетку. Киётака стоял в центре зала, окруженный поверженными «легендами» Белой комнаты. Те, кто годами внушал страх поколениям детей, теперь выглядели лишь жалкими стариками, посмевшими бросить вызов божеству, которое они сами же и вывели в своих лабораториях. Он не чувствовал торжества — лишь скуку от того, насколько предсказуемым оказался этот финал. Несмотря на сокрушительную мощь ударов, дисциплина и годы тренировок взяли свое. Ягами, шатаясь и выплевывая сгустки крови, медленно поднялся на ноги, прижимая ладонь к пульсирующему животу. Следом за ним, с тяжелым хрипом, встали Шиба и Цукиширо. Они больше не выглядели самоуверенными наставниками — теперь это были загнаные звери, осознавшие, что их добыча превратилась в палача. Каждый из них понимал: Аянокоджи сейчас находится на ином эволюционном уровне. Чем дольше затягивался бой, тем очевиднее становилось, что их тела не выдержат нарастающего урона, а их собственные атаки будут лишь терять в силе и точности. — Проклятье… — прохрипел Ягами, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я вложил в тот удар сверху всё, что у меня было. Всю ярость, всю технику… Но я его даже не поцарапал. Его череп словно из титана. Шиба, чье дыхание стало прерывистым из-за сломанных ребер, согласно кивнул, не сводя глаз с неподвижной фигуры Киётаки. — Мой выпад был рассчитан на мгновенное выведение из строя, — глухо произнес он. — Но его реакция… она за пределами человеческой. Он блокирует удары еще до того, как я успеваю завершить замах. Пробить такую защиту в лоб невозможно. Цукиширо, поправляя порванный воротник и сплевывая кровь, обвел взглядом своих напарников. Его аналитический ум лихорадочно искал выход из безвыходной ситуации. — У нас остался единственный шанс, — тихо сказал он, обращаясь к Шибе. — Ягами. Он младше, быстрее и обладает наибольшим взрывным потенциалом среди нас. Только он способен нанести Киётаке хоть какой-то реальный урон, если мы создадим для этого условия. Ягами взглянул на старших, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонек последней надежды. — Вы должны отвлечь его, — быстро заговорил Такуя. — Сковать его движения, закрыть обзор, пожертвовать собой, если придется. Мне нужно всего одно мгновение, чтобы нанести удар в жизненно важную точку. Только так мы сможем его остановить. Пока они вполголоса обсуждали свою стратегию, Киётака стоял в нескольких метрах от них, не предпринимая попыток прервать их совет. Он наблюдал за ними с тем же холодным любопытством, с каким ученый наблюдает за агонией подопытных крыс. — Вы закончили обсуждать свой план? — его голос прозвучал неестественно спокойно, разрезая тяжелый воздух зала. Киётака медленно вытянул одну руку вперед, обратив ладонь к ним. Его пальцы слегка согнулись, словно приглашая их к последнему акту этой трагедии. — Советую вам не сдерживаться, — добавил он, и в его взгляде на мгновение промелькнула бездна, лишенная всякого милосердия. — В противном случае… моя следующая атака станет для вас последней. Я просто убью вас. Троица замерла, чувствуя, как по залу разливается ледяная волна намерения убийства. Они поняли: время разговоров и тактик истекло. Теперь осталась только голая борьба за выживание. Слова Киётаки подействовали на троицу как раскаленное клеймо. Для элиты Белой комнаты, для людей, которые привыкли быть вершителями судеб, слышать подобное от «объекта» было высшим оскорблением. — Слишком много на себя берешь, дефект! — взревел Ягами, и все трое, словно подчиняясь единому импульсу, рванули в атаку. Они вложили в этот выпад всё: координацию, скорость и сокрушительную мощь. Цукиширо метил в корпус, Шиба наносил удар в область шеи, а Ягами, подпрыгнув, обрушил мощный удар в голову. Казалось, под таким напором не устоит даже стальная колонна. Однако… Киётака не сделал ни шага назад. Он не стал уклоняться, не выставил блоки и не попытался разорвать дистанцию. В тот момент, когда их кулаки и ноги должны были раздробить его кости, он принял стойку, которой когда-то обучил его «Белый Призрак». Он застыл, словно монумент из темного гранита. Его голова была высоко закинута назад, подбородок направлен в потолок, открывая горло — жест абсолютного, пугающего презрения к силе противника. Плечи были максимально разведены, мощная грудная клетка выдалась вперед, а руки, сжатые в кулаки, были слегка отведены от туловища, обнажая и без того напряженные мышцы. Весь его корпус превратился в единый монолит, где каждая мышца, каждая связка были натянуты как стальные тросы. Удары обрушились на него одновременно. По залу пронесся тяжелый, глухой звук, похожий на столкновение двух литых плит. Но Киётака даже не шелохнулся. Его тело не дрогнуло, дыхание не сбилось. Он стоял в этой неподвижной, гордой позе, принимая на себя всю ярость троих сильнейших бойцов. Ягами, Цукиширо и Шиба застыли, их конечности всё еще упирались в тело Аянокоджи. В их глазах отразилось полное непонимание, переходящее в тихий ужас. Им показалось, что они ударили не в человека, а в бесконечно толстую бетонную стену, которая не просто поглотила их импульс, а словно отразила его обратно, отдаваясь резкой болью в их собственных суставах. — Что это за… — прохрипел Шиба, чувствуя, как его голень онемела от столкновения с корпусом Киётаки. Это не было обычной защитой. Это было физическое воплощение превосходства, доведенное до абсолюта через технику Чон Гона. Киётака всё еще смотрел в потолок, его лицо оставалось бесстрастной маской, пока противники осознавали бессмысленность своих усилий. — Моя очередь, — не меняя интонации, произнес Киётака. Он медленно опустил голову, и его взгляд, теперь направленный прямо на них, предвещал начало конца. Он плавно сменил стойку, переходя из режима абсолютной защиты в режим тотального уничтожения. Его тело слегка наклонилось вперед, кулак ушел к бедру, а ноги плотно впились в разбитый кафель, готовясь к взрывному движению. — Киокушинкай… Семнадцатиккратное комбо, — прошептал он. Воздух вокруг него взорвался. То, что последовало далее, нельзя было назвать просто серией ударов. Это был шквал, лавина из семнадцати сокрушительных попаданий, нанесенных с частотой пулеметной очереди. Удары в челюсть, в солнечное сплетение, в печень, по ребрам — Киётака бил с такой скоростью, что его руки превратились в размытые тени. Троицу буквально подбросило в воздух. Они не успевали даже вскрикнуть, принимая на себя мощь, которая ломала кости и разрывала внутренние ткани. Когда последний, семнадцатый удар — мощный апперкот — достиг цели, Цукиширо и Шиба, потеряв сознание еще в полете, безвольными куклами отлетели к противоположной стене. Ягами, находившийся ближе всех, пострадал больше остальных. Его тело содрогалось от шока, но в последний момент, уже теряя связь с реальностью, он совершил отчаянный жест. Собрав во рту остатки крови, скопившейся из-за разбитых легких, он с резким выдохом брызнул ею прямо в лицо Киётаке. Алая пелена на мгновение закрыла обзор Аянокоджи, заливая его глаза и лишая зрения. В банкетном зале вновь повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Ягами, который рухнул на колени, глядя на ослепленного монстра. Ягами стоял на коленях, и каждый вдох давался ему с трудом, словно легкие были заполнены битым стеклом. Глядя на то, как Киётака спокойным, почти механическим движением стирает кровь с глаз, Такуя почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Их план был безупречен в своей простоте. Они рассчитывали на то, что Аянокоджи выберет стандартную защиту — заблокирует их удары руками. В этот момент его конечности были бы заняты, а внимание сосредоточено на двух опытных бойцах, что дало бы Ягами ту самую секунду, чтобы нанести решающий, фатальный удар. Но «Шедевр» Белой комнаты не просто предугадал их тактику — он обесценил её. Он не стал тратить руки на блок, он просто подставил свое тело, превратив их мощнейшие атаки в пустой звук. Всю свою сознательную жизнь Ягами слышал только одно имя. Ему внушали, что человек, стоящий перед ним — венец эволюции, идеал, к которому нужно стремиться, но которого невозможно достичь. Эти слова вызывали у него тошноту и жгучую, ослепляющую ненависть. Он поклялся себе, что станет тем, кто низвергнет бога с пьесатала и займет его место. Он тренировался до изнеможения, изучал каждый файл о Четвертом поколении, оттачивал каждый нерв. И вот, имея численное преимущество, поддержку лучших инструкторов и эффект внезапности, он всё равно проиграл. Он даже не смог оставить на нем серьезного следа. Вся его жизнь, все его амбиции оказались лишь жалкой тенью на фоне этой непоколебимой стены. Киётака медленно опустил руку, открывая глаза, всё еще немного затуманенные красным. В этот момент Ягами, превозмогая агонию, поднял голову. На его окровавленных губах заиграла странная, самодовольная и болезненная улыбка. Он знал то, чего Киётака, ослепленный на мгновение, мог не заметить. Он посмотрел куда-то за спину Аянокоджи, туда, где в тенях банкетного зала мелькнул холодный блеск стали. — Как бы ты ни был силен… ты всё еще человек, Аянокоджи, — прохрипел Ягами, и его голос сорвался на бульканье. — Убей этого монстра… Гений Меча. С этими словами последняя искра сознания покинула Такую. Его тело обмякло, и он рухнул лицом на холодный кафель Белой комнаты, окончательно признав свое поражение перед лицом того, кто никогда не считал его равным. Кровь Ягами, густая и липкая, залила веки Киётаки, превращая мир в размытое багровое пятно. На долю секунды он потерял визуальный контроль над пространством зала — мгновение, которое в обычных условиях не значило бы ничего, но здесь стало роковой ошибкой. Он поднял руку, чтобы быстрым движением смахнуть пелену с глаз, восстанавливая ясность зрения, но именно в этот краткий миг тишину прорезал звук, который он не успел классифицировать. Прежде чем он успел полностью очистить взгляд, его спину пронзила резкая, обжигающая боль. Ощущение было странным: холод металла, мгновенно сменившийся жаром, который начал расползаться от лопатки по всей грудной клетке. Киётака замер. Его тело, до этого момента казавшееся неуязвимым, впервые за вечер дало сбой. Он не почувствовал приближения противника, не услышал шагов и не уловил колебания воздуха. Удар пришел из слепой зоны с хирургической точностью, на которую не был способен ни один из тех, кто лежал сейчас без сознания. С трудом подавив вспышку боли, Киётака медленно, преодолевая сопротивление мышц, повернул голову и посмотрел через плечо. Прямо за его спиной стоял человек, чье присутствие казалось инородным в стерильных стенах Белой комнаты. На его лице играла хитрая, почти лисья ухмылка, в которой читалось нескрываемое превосходство и азарт охотника. Киётака был уверен, что видит этого человека впервые в жизни. Его черты лица, манера держаться и та пугающая легкость, с которой он нанес удар, не соответствовали ни одному досье из архивов Ацуоми. И все же где-то на задворках сознания шевельнулось странное, необъяснимое чувство узнавания, словно этот образ уже когда-то мелькал в его стертых воспоминаниях. Незнакомец не стал продолжать атаку немедленно. Он слегка наклонил голову набок, разглядывая «Шедевр» с искренним любопытством, и произнес вызывающе веселым тоном: — Ну, здравствуй, Киётака. Это приветствие прозвучало так фамильярно, будто они были старыми знакомыми, встретившимися после долгой разлуки, а не смертельными врагами в залитом кровью зале.