Демон против Гения Меча

Киётака не стал ждать продолжения диалога. Боль в спине, вызванная глубоким порезом, отошла на второй план, уступив место отточенным рефлексам. В ту же секунду, как слова незнакомца сорвались с губ, рука Киётаки легла на рукоять Мурамасы. Движение было настолько стремительным, что глаз едва уловил вспышку стали. Раздался резкий, чистый звон металла о металл — Киётака мгновенным взмахом выбил клинок из рук Широ, заставляя оружие противника с лязгом отлететь в дальний угол зала. Завершив движение, Киётака застыл в низкой, пружинистой стойке. Его корпус был слегка развернут боком к противнику, мышцы обнаженной спины и плеч бугрились от напряжения, а клинок Мурамасы замер прямо перед лицом, отражая холодный свет ламп. Его взгляд, пронзительный и ледяной, был устремлен на Широ из-под полуприкрытых век. В этих янтарных глазах не было ни страха, ни гнева — лишь пугающая, запредельная концентрация. Он выглядел как хищник, готовый к финальному прыжку, и сама атмосфера вокруг него казалась наэлектризованной. — Мы знакомы? — коротко спросил Киётака, не сводя с него глаз. Широ лишь запрокинул голову и искренне рассмеялся. Этот смех в гробовой тишине Белой комнаты звучал кощунственно. — Не знакомы? Мы просто не можем быть не знакомы, Киётака, — Широ вытер выступившую от смеха слезу, совершенно не заботясь о том, что остался безоружным. — Хотя, смотрю на тебя… А ты всё такой же неженка, каким был в Белой комнате. Столько лет прошло, а взгляд всё тот же — вечно сомневающийся в собственной человечности. От этих слов в голове Киётаки что-то щелкнуло. Стерильные стены зала на мгновение поплыли, и в сознании вспыхнул образ, который он годами считал окончательно стертым, похороненным под слоями новых данных и стратегий. Он внимательно всмотрелся в черты лица стоящего перед ним человека: в этот изгиб губ, в эту уверенную, дерзкую манеру держаться. Фрагменты прошлого сложились в единую картину. — Давно не виделись… Широ, — произнес Киётака, и его голос на мгновение потерял свою обычную монотонность. — Неужели всё-таки вспомнил? — Широ ухмыльнулся, складывая руки на груди. — Я уж думал, твои хваленые мозги окончательно превратились в компьютерный процессор, который удаляет «ненужные» файлы. — Вспомнил, — подтвердил Киётака, медленно выпрямляясь, но не опуская меча. — Зачем ты здесь? Зачем вернулся в это место? Широ пожал плечами, его взгляд стал на мгновение серьезнее, но насмешливая искорка никуда не исчезла. — Так было нужно, Киётака. Мир за пределами этих стен оказался куда прозаичнее, чем мы думали. Мне предложили очень большие деньги за твое устранение. Ничего личного — просто ты стал слишком большой проблемой для серьезных людей. Киётака медленно убрал Мурамасу в ножны. Его левая рука скользнула за спину, и пальцы коснулись обнаженной кожи. Он почувствовал не ткань, а тепло собственной крови, которая тонкой струйкой бежала по рельефу мышц его открытого торса. Рана действительно была неглубокой — длинный, аккуратный росчерк стали, едва задевший мышечный слой. В голове Киётаки зрел холодный вопрос. В тот момент, когда его глаза были залиты кровью Ягами, он был абсолютно беззащитен. Широ, обладая такой невероятной скоростью, мог одним движением пробить ему грудную клетку и выйти из этого зала победителем. Но он выбрал лишь поверхностный порез. — Почему? — Киётака не оборачивался, глядя перед собой в пустоту зала. — У тебя была возможность закончить всё в ту же секунду. Один выпад в сердце, и контракт был бы выполнен. Зачем тебе этот риск? Широ лишь коротко рассмеялся, и этот звук эхом отразился от стен Белой комнаты. — А нахрена мне такая победа, Киётака? — Широ медленно пошел по кругу, не сводя глаз с его спины. — Да, я наемник, и мне платят за твою голову. Но честь для меня всё еще стоит дороже этих бумажек, особенно когда дело касается тебя. Убить «Шедевр», пока он ослеплен чужой кровью? Для меня это словно оскорбление. Киётака медленно повернулся к нему лицом. Он внимательно изучал тело и стойку Широ. Даже без лишних слов было ясно: этот человек — монстр совсем иного порядка. В его движениях не было лишнего пафоса Ягами или формализма Шибы. Широ был воплощением чистой, первобытной силы, отточенной до совершенства. Киётака понимал, что перед ним противник, который превосходит всю предыдущую тройку вместе взятую. Вероятно, Широ прошел через свой собственный ад. Те же запредельные нагрузки, та же ломка человеческого естества, что и у Киётаки, но в какой-то другой, еще более дикой форме. Однако ситуация становилась критической. Кровь продолжала стекать по его торсу, оставляя алые капли на белом полу. Киётака осознавал: рана кровоточит, и каждое резкое движение лишь ускоряет этот процесс. В условиях затяжного боя он неизбежно начнет терять концентрацию, а затем и сознание от кровопотери. Битву нельзя было затягивать. Нужно было заканчивать всё здесь и сейчас, не допуская ни малейшей ошибки. — Понятно, — тихо произнес Киётака, снова кладя руку на рукоять меча. — Ты хочешь проверить, кто из нас настоящий. Но учти: из-за твоей «чести» ты только что упустил свой единственный шанс выжить. Широ лишь шире улыбнулся, его тело напряглось, словно сжатая пружина. Воздух в зале стал тяжелым, почти осязаемым. Оба понимали — следующая секунда решит всё. Широ снова рассмеялся, но на этот раз в его голосе не было и тени веселости — лишь сухая, обжигающая ярость. — «Настоящий»? — переспросил он, сплевывая на пол. — Какая же это ересь, Киётака. Мне плевать на твои философские блуждания и на то, что ты там обо мне думаешь. Я пришел сюда с одной единственной целью: растоптать тебя и наконец отбросить эти чертовы оковы прошлого. Он сделал шаг вперед, и аура вокруг него стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Широ резко вскинул руку и указал пальцем прямо в лицо Киётаки. — Вся страна должна узнать, что сильнейший выходец из Белой комнаты — это я. И ради этого, — он хищно прищурился, — я сброшу тебя с твоего фальшивого престола. Сегодня король падет. Киётака не ответил на этот выпад эмоцией. Он лишь слегка переставил ногу, распределяя вес, и его взгляд стал еще более отстраненным, словно он смотрел не на человека, а на сложный механизм, который нужно разобрать. — Попробуй, — коротко бросил он. — Раз ты так в себе уверен. Эти слова, произнесенные с полным безразличием, стали последней каплей. Раздражение вспыхнуло в глазах Широ багровым пламенем. Он сорвался с места, превратившись в размытую тень. Киётака не стал ждать — он рванул навстречу с той же запредельной скоростью. Расстояние между ними схлопнулось за долю секунды. Воздух в центре зала буквально взорвался от столкновения двух тел. Никто из них не стал тратить время на финты или блоки. В этом первом акте они оба выбрали чистую агрессию. Раздался сокрушительный, синхронный удар. Кулак Широ врезался в челюсть Киётаки, а кулак Киётаки с той же силой нашел челюсть Широ. Головы обоих резко мотнуло в стороны, брызги крови и пота разлетелись веером, но ни один не отступил ни на миллиметр. Они замерли в этой точке столкновения, вцепившись взглядами друг в друга, пока по залу еще разносилось эхо их первого, обоюдного удара. По ту сторону экранов, в тишине гостиной Шираиши, время словно остановилось. Воздух в комнате стал вязким от напряжения. Нанасе, не мигая, смотрела на застывших в центре зала бойцов, чьи кулаки всё еще упирались в челюсти друг друга. Впервые в жизни она видела, чтобы кто-то не просто выдержал удар Аянокоджи, но и ответил ему с той же сокрушительной мощью. Это зрелище вызывало трепет, смешанный с первобытным страхом. Шираиши, обычно холодная и расчетливая, сейчас смотрела на экран с непривычным сочувствием. Её взгляд был прикован не к Киётаке, а к человеку, которого она похоронила в своих воспоминаниях много лет назад. — Он всё-таки вернулся, — едва слышно прошептала Шираиши. — Вернулся, чтобы закончить то, что начал в детстве. Нанасе, заметив странную реакцию подруги, резко повернулась к ней. Её голос дрожал от волнения: — Ты… ты знаешь этого юношу, Шираиши-сан? Кто он такой? Как он может стоять на равных с Аянокоджи-куном? Шираиши медленно кивнула, не отводя взгляда от Широ. — Куробане Широ, — произнесла она имя, которое когда-то заставляло содрогаться всё Четвертое поколение. — Был период, когда именно он считался сильнейшим ребенком среди нас. До того как Аянокоджи-кун окончательно раскрыл свой потенциал и сместил его с этой позиции, Широ был недосягаем. Она сделала паузу, словно заново проживая те далекие дни в коридорах. — Им не было равных. Они постоянно сражались за звание лучшего, буквально вырывая друг у друга первенство каждый божий день. Это была бесконечная война двух гениев, пока Аянокоджи-кун не одержал окончательную победу и не доказал свое абсолютное превосходство. Я покинула Белую комнату раньше, но мне казалось, что после меня Широ исчез или возможно… умер, так как я не нашла о нем никакую информацию. Но он выжил. Нанасе почувствовала, как по коже пробежал мороз. Мысль о том, что существовал ребенок, способный доминировать над Киётакой, не укладывалась в её сознании. Она снова посмотрела на экран, где два титана Четвертого поколения готовились к следующему выпаду. — Значит, это сражение было предначертано самой судьбой, — пробормотала Нанасе. — Два гения из прошлого встретились в месте, которое их породило, чтобы поставить точку. В этот момент в банкетном зале Белой комнаты Киётака и Широ одновременно разорвали дистанцию, отскочив друг от друга. Напряжение достигло апогея — все понимали, что следующая фаза битвы будет еще более жестокой. Сцены битвы транслировались и в другом месте, где атмосфера была пропитана смесью азарта, недоумения и тяжелого предчувствия. В просторном помещении, заполненном дымом и запахом спиртного, собралась компания, чьи судьбы когда-то фатально пересеклись с Аянокоджи. Рьюен сидел, подавшись вперед, и его обычно насмешливое лицо застыло в маске предельного сосредоточения. Он видел Киётаку в разных состояниях, он сам был жертвой его стратегий, но то, что происходило на экране сейчас — этот «пробужденный» Аянокоджи — выходило за рамки даже его циничного воображения. Рьюен сжимал кулаки до белизны в костяшках. Мысль о том, что в мире существует кто-то, способный на равных противостоять этому монстру, не давала ему покоя. Рядом с ним Хосен, чей авторитет строился на чистой физической силе и агрессии, хранил угрюмое молчание. Он не раз сталкивался с Аянокоджи и на собственной шкуре ощутил его непостижимую мощь, но присутствие на экране второго такого же существа вызывало у него когнитивный диссонанс. Хосену казалось, что сама природа совершила чудовищную ошибку, породив двух таких созданий в одной стране. Это не были люди; это были два стихийных бедствия, столкнувшихся в замкнутом пространстве. Ишизаки, не в силах сдерживать эмоции, вскакивал с места и выкрикивал слова поддержки, размахивая руками. Для него Аянокоджи давно стал кем-то вроде недосягаемого идеала, и каждый успешный выпад Киётаки он встречал торжествующим ревом. Альберт же, сохраняя стоическое спокойствие, молча разливал алкоголь по стаканам. Его тяжелый взгляд был прикован к монитору: он, как профессионал, оценивал каждое движение, понимая, что обычный человек погиб бы в первые секунды такого обмена ударами. И лишь Хиери стояла в стороне от общего шума. Она забилась в самый угол комнаты, подальше от криков Ишизаки и тяжелого дыхания Хосена. Её тонкие пальцы были судорожно переплетены, а губы беззвучно шевелились. Она была единственной здесь, кто не анализировал технику и не восхищался силой. Хиери просто молилась. Закрыв глаза на мгновение, она умоляла небеса, чтобы Киётака-кун выжил, чтобы он победил и чтобы эта бесконечная тьма Белой комнаты наконец отпустила его. Для неё он не был «Шедевром» или «Монстром» — он был человеком, которому она всем сердцем желала спасения.

***

В банкетном зале воцарился хаос из звуков — плотные, глухие удары плоти о плоть сливались в непрерывный гул. Тот, кто годами удерживал вершину, и тот, кто положил жизнь на то, чтобы эту вершину обрушить, сошлись в клинче, где не было места милосердию или расчету сил. Каждый выпад был направлен на уничтожение. В момент очередного сближения Киётака, просчитав ритм противника, резким движением перехватил запястье Широ. Не давая тому разорвать захват, он нанес сокрушительный удар кулаком прямо в лицо Широ, и, используя инерцию собственного тела, в мощном развороте отбросил его в сторону. Тело Широ с грохотом впечаталось в стену, оставив на белом покрытии сеть трещин. Широ медленно поднялся, вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы. Он сплюнул на кафель и посмотрел на Киётаку с неприкрытым раздражением, в котором, однако, сквозило пугающее удовлетворение. — Наконец-то… — прохрипел Широ, выпрямляясь. — Наконец-то ты перестал играть в прятки и дерешься в полную силу. Меня радует эта мысль, Киётака. Но всё же… кое-что не дает мне покоя. Он сделал несколько шагов навстречу Аянокоджи, буравя его взглядом. — Я видел твою битву. Видел, как ты сражался против Кан Да Гема. И знаешь, что я заметил? Там ты и половины этого не демонстрировал. Почему? Киётака слегка наклонил голову, его лицо оставалось непроницаемым. — О чем ты? — сухо спросил он. — О твоей решимости, — Широ оскалился. — Это лишь моя теория, но в бою с Кан Да Гемом ты почему-то не использовал и половины своего истинного потенциала. Был ли это страх? Или что-то другое? Ответ знаешь только ты, но я скажу, что думаю я. Широ остановился, тяжело дыша, но не сводя глаз с «Шедевра». — В тот момент ты просто смирился со своим поражением. Ты столкнулся со стеной, которую посчитал непреодолимой. И эта стена носила имя Кан Да Гем. Ты сломался ментально еще до того, как он сломал тебя физически. Ты принял свою слабость и перестал бороться. Так почему же сейчас, против меня, ты используешь все что у тебя есть? Неужели ты считаешь меня слабее него? Слова Широ повисли в воздухе, заставляя Киётаку на мгновение замереть. Вопрос о том, что именно произошло в его сознании во время столкновения с Кан Да Гемом, затронул те струны, которые Аянокоджи предпочитал держать в тишине. Киётака посмотрел на свои ладони, запачканные кровью. Слова Широ заставили его на мгновение погрузиться в анализ собственного состояния в тот раз. Он действительно задавал себе тот же вопрос: почему против Кан Да Гема он не показал и половины того, на что был способен сейчас? В голове всплыли фрагменты того боя. Было ли это осознание непреодолимой стены? Нет. Киётака понимал, что дело было в другом. В тот момент у него просто не было веской причины бороться до самого конца. На кону не стояло ничего, что имело бы для него истинную ценность. Он был готов принять любое завершение, даже собственную смерть, потому что внутри него царила пустота. Ему было все равно, выживет он или нет. Но всё изменилось в тот миг, когда он потерял Сузуне. Теперь его существование обрело четкий, жесткий каркас. Месть. Это единственное, что имело смысл. Он должен был уничтожить своего отца, разрушить это место и стереть с лица земли каждого, кто был причастен к её гибели. Эта цель стала его топливом. Он не мог позволить себе умереть, пока не доведет дело до конца. Жажда расплаты пробудила в нем силы, которые раньше спали за ненадобностью. Это и был его единственный ответ. Широ внимательно наблюдал за выражением лица Киётаки, пытаясь уловить малейшее изменение в его мыслях. В какой-то момент его взгляд переместился к дверям, где у входа застыла лужа крови. В его глазах вспыхнуло озарение, сменившееся горькой усмешкой. — Похоже, я нашел ответ, — произнес Широ, указывая пальцем на кровавый след у порога. — Неужели всё дело в ней? Неужели эта девчонка была тебе настолько дорога, что именно из-за неё ты перестал сдерживаться и превратился в это? Широ замолчал, и в его голосе прозвучало искреннее разочарование. Он ожидал увидеть высшую форму развития человеческого потенциала, столкнуться с холодным божеством логики и силы, но реальность оказалась куда прозаичнее. — Ответ настолько прост, что мне даже стало противно, — продолжил Широ, качая головой. — Ты разочаровал меня, Киётака. Три года в той школе превратили величайший шедевр Белой комнаты в обычного человека, которым движут примитивные чувства. Ты стал рабом своих эмоций, как и любой другой слабак снаружи. И это тот, кого я считал своим главным соперником? Влюбился в одну тысячи шлюх, которых на свете просто не сосчитать. Какая жалость Широ чувствовал, как его былое уважение к силе Киётаки сменяется презрением. Для него Киётака перестал быть идеальным механизмом и стал уязвимым, движимым личной потерей существом. Киётака не стал отвечать словами. Тишина, повисшая после оскорбления Широ, взорвалась мгновенным сокращением дистанции. Аянокоджи двигался не как человек, а как сорвавшаяся с цепи тень. Его рука железной хваткой сомкнулась на челюсти Широ, сдавливая кости с такой силой, что послышался сухой треск. — Если ты еще позволишь себе оскорбить её… я убью тебя на месте, не раздумывая, — произнес Киётака. Его голос был лишен привычного холода, в нем прорезалась первобытная, неконтролируемая ярость. Широ, вместо того чтобы испугаться, лишь широко и безумно улыбнулся. Ему нравилось эта решимость. Он резко вскинул руку, вцепился Киётаке в волосы и с силой ударил его лбом прямо в переносицу. Раздался характерный хруст, и из носа Аянокоджи брызнула кровь. Широ понял: наступил идеальный момент. Пока Киётака был ослеплен гневом, Широ использовал свою самую грязную и эффективную технику. Он напряг пальцы, превращая ногти в подобие бритв. Когда Киётака вскинул предплечье, пытаясь защититься от следующего выпада, Широ глубоко полоснул его по руке, оставляя рваные, кровоточащие борозды. Не давая противнику прийти в себя, он нанес мощный удар коленом в живот, заставив Киётаку отлететь к стене. Широ стоял в центре, тяжело дыша, но его взгляд был торжествующим. — Ты думаешь, я пришел сюда неподготовленным? — прохрипел Широ. — Я знаю о тебе всё, Киётака. Все твои тактики, все твои стратегии — я выучил их наизусть, пока гнил в ожидании реванша. Твои техники, твои боевые искусства… даже те приемы, которыми тебя снабдил Чон Гон — всё это уже отпечаталось в моей памяти. Он медленно пошел на сближение, наслаждаясь моментом. — Я знал, что эта девчонка стала для тебя особенной в тот день. Я видел всё. И мне любопытно… — Широ хищно прищурился. — Понравился ли тебе тот «подарочек», который я подготовил специально для тебя в ресторане «Рюгин»? Эти слова ударили сильнее любого кулака. Ресторан «Рюгин» был тем самым местом, где всё началось, местом, ставшим отправной точкой в цепочке трагедий, приведших к гибели Сузуне. Осознание того, что за всем этим стоял Широ, заставило Киётаку застыть. — Значит, это был ты… — выдохнул Киётака, и воздух вокруг него начал вибрировать от запредельной жажды крови. Киётака, используя инерцию от столкновения со стеной, резко оттолкнулся и в мощном развороте обрушил на Широ сокрушительный удар. Звук столкновения был тяжелым, но к удивлению Аянокоджи, противник даже не попытался уклониться или выставить блок. Широ принял удар всем телом, лишь слегка качнувшись, словно это был не выпад лучшего бойца поколения, а случайное касание. В этот момент Киётаку пронзило холодное осознание. Он мгновенно проанализировал состояние оппонента: Широ не просто стал быстрее или сильнее. Его главным, пугающим преимуществом была запредельная стойкость. Его тело работало как амортизатор, способный поглощать колоссальный урон без видимых повреждений. Широ, заметив секундное замешательство в глазах Киётаки, расплылся в торжествующей ухмылке. — Неужели догадался, в чем мой секрет? — прохрипел он. Не давая Киётаке времени на смену тактики, Широ нанес резкий, короткий удар в живот. Мощь была такой, что Аянокоджи буквально впечатало в пол, а из его легких выбило весь воздух. Широ навис над ним, глядя сверху вниз с холодным превосходством. — Признаю, Киётака, ты молодец. Ты преодолел порог развития в силе и в скорости, а твоя техника — достигла совершенства, — Широ говорил спокойно, но в каждом слове сквозила издевка. — Но вот в чем проблема: пока ты не прокачаешь выносливость и стойкость до моего уровня, всё это будет напрасно. В реальном бою побеждает не тот, кто красивее бьет, а тот, кто может встать после десятого удара. Широ грубо схватил Киётаку за волосы, заставляя того поднять голову, и нанес серию тяжелых, методичных ударов по лицу. Каждый удар отзывался звоном в ушах Аянокоджи и заполнял рот привкусом меди. Завершив экзекуцию, Широ мощным толчком вновь отбросил полуживое тело Киётаки в сторону стены. Киётака сполз по холодному бетону, оставляя на нем кровавый след. Его сознание начало мутиться, а тело, доведенное до предела, требовало остановки. Он понимал, что традиционные методы против этого человека не работают: Широ превратил себя в живой щит, который невозможно пробить обычными атаками. Мало того, что он преодолел порог в скорости и в силе, так на его стороне была его необычайная стойкость. Широ медленно сокращал дистанцию, его шаги гулко отдавались от стен, а в каждом движении сквозила уверенность хищника, который уже загнал добычу. Он смотрел на окровавленного Киётаку, тяжело сползающего по стене, и в его голосе зазвучали поучительные нотки. — Знаешь, я потратил уйму времени, анализируя твою бойню в «Рюгине», — произнес Широ, не сводя глаз с противника. — Я пересмотрел каждую запись твоих спаррингов в Белой комнате, каждый твой шаг, каждый вздох. И я пришел к очень любопытному выводу. Он остановился в паре метров, скрестив руки на мощной груди. — Такие гении, как ты, Киётака, почти никогда не получают по лицу. Ваша техника настолько совершенна, а реакция так запредельна, что вы привыкаете быть неприкасаемыми. Но в этом и кроется ваша главная слабость. Вы — как хрустальная ваза. Красивая, дорогая, совершенная… но стоит хорошенько ударить по ней несколько раз, и она разлетается вдребезги. У вас нет привычки к боли. У вас нет той закалки, которую дает бесконечное избиение. Киётака чувствовал, как мир вокруг начинает плыть. Слова Широ, полные цинизма, били в самую точку, но физическое состояние было куда серьезнее. Его тело было на пределе. Череда столкновений за один вечер — сначала Ягами, затем Шиба и Цукиширо — истощила его ресурсы. Но главной причиной его нынешней слабости был Кан Да Гем. В той схватке Киётака получил повреждения, которые не проходят за несколько часов. Внутренние кровоподтеки, микротрещины в костях, общее истощение нервной системы — всё это было наследием битвы с тем «монстром». Если бы не та встреча, если бы он был свеж и полон сил, Широ никогда не смог бы так доминировать. Но реальность была жестокой: Киётака сражался на остатках воли, в то время как Широ был на пике своей формы. — Ты просто хрупкий гений, который наконец-то встретил того, кто может до тебя дотянуться, — подытожил Широ, готовясь к новому выпаду. Киётака с трудом сфокусировал взгляд. Он понимал, что следующая серия ударов может стать для него последней. Хрусталь был близок к тому, чтобы треснуть окончательно. Широ остановился в нескольких шагах от тяжело дышащего Киётаки. Он не спешил наносить финальный удар, наслаждаясь моментом своего триумфа и тем, как рушится миф о непобедимости «Шедевра». — Тебе не стоит так сильно удивляться, Киётака, — произнес Широ, и в его голосе зазвучала глубокая, выстраданная гордость. — На самом деле, исход этой встречи был предопределен еще в самом начале. Пока ты жил в своем маленьком раю под названием Кодо Икусей, играя роль обычного школьника и заводя друзей, я каждый день сражался за право жить. Чтобы просто прокормить себя, мне пришлось пройти через такое, что твои тесты в Белой комнате показались бы детской прогулкой. Он выпрямился, и его фигура в свете ламп стала казаться еще более внушительной. — После того как я покинул это проклятое место, моя семья нашла меня. И знаешь, что выяснилось? Мы — не просто случайные люди. Наш род уходит корнями в эпоху Эдо. Мы — прямые наследники крови, которая текла в жилах легенды. Родоначальником нашей семьи был не кто иной, как величайший мечник Шинсенгуми — Окита Соджи. Поэтому наш клан и моя семья тренировала меня до изнеможения. Чтобы я смог оправдать имя своего великого предка. Эти слова эхом разнеслись по залу, заставив тех, кто наблюдал за трансляцией, оцепенеть. Те, кто хоть немного знал историю Японии, прекрасно понимали, о ком идет речь. Окита Соджи был гением меча, чье мастерство считалось божественным, а его техника «Трехсоставного удара» наводила ужас на врагов. Для историков сам факт того, что род Окиты выжил и сохранил свою преемственность сквозь века, был чем-то немыслимым, почти мистическим. Но видеть перед собой его прямого потомка — человека, который сочетал в себе гены легендарного самурая и подготовку лучшей лаборатории мира — это граничило с фантастикой. Широ смотрел на Киётаку свысока, и теперь в его взгляде читалось не просто превосходство бойца, а высокомерие аристократа крови. — Ты — продукт науки, Киётака. Результат расчетов и химических формул твоего отца, — Широ презрительно скривил губы. — А я — результат столетий естественного отбора и истинного воинского наследия. Твоя искусственная сила никогда не сможет сравниться с тем, что передавалось в моей крови поколениями. Я это и есть то, что принято считать настоящим природным гением. Киётака слушал его, чувствуя, как пульсирует рана на спине. Теперь ему стало понятно, откуда у Широ эта запредельная стойкость и интуиция, граничащая с предвидением. Он сражался не просто с бывшим сокурсником, а с генетическим наследием человека, который когда-то был признан богом меча. Киётака медленно выдохнул, чувствуя, как с каждым ударом сердца кровь толчками покидает рану на спине. Он не слушал высокомерные речи Широ о наследии Окиты Соджи и чистоте крови. Для него это были лишь шум и переменные, не имеющие значения в уравнении жизни и смерти. «Сила, скорость и стойкость Широ… они не могут быть безграничны», — размышлял Киётака, анализируя каждое микродвижение противника. — «Непобедимых людей не существует. Это аксиома. У любого биологического механизма есть точка излома, предел прочности связок или порог болевого шока, за которым сознание отключается вопреки воле». Киётака понимал, что Широ действительно совершил невозможное. Он нашел свой собственный путь за пределами лабораторий, развив свое тело до такой степени, что его потенциал теперь стоял в одном ряду с такими монстрами, как Чон Гон и Кан Да Гем. Это был уровень, который невозможно достичь просто тренировками — это был уровень абсолютной одержимости. «Но в чем именно я хорош?» — Киётака сузил глаза, игнорируя звон в ушах. — «Почему я выжил в Белой комнате, когда сотни других ломались? В чем заключалась его истинная природа?» Он вспомнил их общие годы обучения. Широ никогда не был самым быстрым в тестах на реакцию или самым сильным в поднятии тяжестей. Его сила всегда была скрыта в чем-то другом. В Белой комнате детей учили эффективности, но Широ… Широ всегда демонстрировал нечто иррациональное. «Ответ должен существовать в самом смысле его жизни», — заключил Киётака. — «Смысл моей жизни долгое время был в отсутствии смысла. Смысл жизни Ягами — в ненависти ко мне. Но Широ… его вела не ненависть. Его вела жажда доказательства собственного существования через преодоление боли». Киётака понял: Широ не просто терпел удары. Он черпал в них уверенность. Его стойкость была не защитой, а его главным оружием. Он выживал в Белой комнате потому, что его дух был адаптирован к страданию лучше, чем у любого из нас. Он сделал боль своей естественной средой обитания. Он смотрел на Широ, но его мысли были обращены внутрь себя. Слова о «хрустальном гении» и наследии Окиты Соджи не задели его, но заставили запустить глубокий процесс самоанализа. В чем же на самом деле заключалась его,истинная сила? Сила Аянокоджи Киётаки. Почему именно он, а не Широ, не Ягами и не сотни других, стал «Шедевром»? Он вспомнил изнурительные годы в Белой комнате. Пока другие дети искали мотивацию в надежде, в страхе или в желании превзойти сверстников, Киётака оставался чистым листом. Широ был хорош в преодолении боли, Ягами — в маниакальном стремлении к идеалу. Но в чем был хорош Киётака? Ответ пришел к нему вместе с холодным осознанием собственной природы. Его истинная сила никогда не заключалась в мышцах, скорости или даже в безупречной технике, которой его обучали мастера вроде Чон Гона. Всё это были лишь инструменты. Его истинная сила — это абсолютная адаптивность через отсутствие «Я». В то время как у Широ была гордость за свое происхождение, а у Ягами — раздутое эго, у Киётаки не было ничего. Он был пустотой, способной вместить в себя любую форму. Он выживал в Белой комнате не потому, что был сильнее всех, а потому, что его разум работал как совершенный искусственный интеллект, лишенный эмоций, привязанностей и ограничений личности. Он мог стать кем угодно, выучить что угодно и отбросить это в тот же миг, когда оно переставало быть эффективным. «Моя сила в том, что у меня нет предела, потому что у меня нет формы», — подумал Киётака, глядя прямо в глаза Широ. — «То что ты гордишься своей кровью и своей стойкостью и есть твоя клетка. Ты ограничен тем, кем ты являешься. А я… я — это ничто. И именно поэтому я могу быть всем». Смысл его жизни сейчас был кристально чист. Если раньше он был пустым сосудом, то теперь этот сосуд наполнился ледяной решимостью мести. Это была не просто ярость, а математически выверенное стремление к уничтожению врага. Киётака понял. Широ считал его хрупким из-за того, что он перестал быть машиной и обрел человеческие чувства к Сузуне. Но он ошибался. Эти чувства не ослабили его — они дали пустоте направление. Теперь его адаптивность работала на одну единственную цель.

Воспоминания Аянокоджи Киётаки.

Белый потолок. Ослепительно белый, как и всё в этом проклятом месте. Я лежал на полу, и каждый сантиметр моего тела пульсировал от тупой, изнуряющей боли. В тот день тренировки с Чон Гоном были официально завершены. Я чувствовал себя пустым сосудом, из которого выжали всё до последней капли, но внутри этого сосуда что-то изменилось. Над моей головой клубился сизый дым. Чон Гон стоял прямо надо мной, тяжело дыша. Его лицо было залито кровью — и моей, и его собственной. В зубах он привычно сжимал сигарету, а правой рукой судорожно перехватил левую, прижимая её к груди. Его предплечье было вывернуто под неестественным углом. — Ублюдок… — прохрипел он, и на его губах, испачканных табаком и кровью, промелькнула тень оскала. — Ты всё-таки сделал это. Вложил всё, что у тебя осталось, в ту последнюю атаку… и сломал мне руку. Он замолчал, затягиваясь так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул. — Знаешь, Киётака, людей, которые могут похвастаться тем, что пустили мне кровь, — единицы. А тех, кто заставил мои кости треснуть… их можно пересчитать по пальцам одной руки. Теперь ты — один из них. Я смотрел на него снизу вверх. Моё зрение было затуманено, а тело казалось чужим, свинцовым. Но, несмотря на агонию в мышцах, я заставил себя выдавить слабую, почти незаметную усмешку. — А разве не в этом был смысл? — мой голос звучал надтреснуто, едва слышно в тишине зала. — Разве ты тренировал меня не для того, чтобы я в конечном итоге превзошел тебя, Чон Гон? Он на мгновение замер, глядя на меня сверху вниз своим безумным, хищным взглядом. Затем из его груди вырвался короткий, сухой смешок. Чон Гон медленно, превозмогая боль в сломанной руке, опустился на пол рядом со мной. Он сел, вытянув ноги, и прислонился спиной к холодной стене, продолжая курить. Я продолжал лежать неподвижно. Я не мог пошевелить даже кончиком пальца, но в этот момент, глядя на сидящего рядом монстра, который признал мою силу, я впервые осознал, в чем на самом деле заключается моя природа. Моя истинная мощь была не в технике, которую он мне передал, а в способности довести себя до края и перешагнуть через него, превращая собственное разрушение в инструмент победы. Мы сидели в тишине — учитель и ученик, два калеки в центре самого совершенного тренировочного комплекса в мире. Чон Гон выпустил густое облако дыма, устремив взгляд в пустой угол зала, словно видел там призраков всех своих прошлых битв. Он сидел неподвижно, и только тяжелое, свистящее дыхание выдавало масштаб повреждений, которые я ему нанес. — Я вложил в тебя всё, Киётака, — произнес он, и его голос вибрировал от странной смеси усталости и гордости. — Весь мой многолетний опыт, каждую технику, каждый прием, который я выучил на улицах и в тюрьмах… Я отдал тебе всё без остатка. Теперь внутри тебя живет часть меня. Единственное, что тебе остается — это использовать этот фундамент, чтобы стать еще сильнее. Я лежал, чувствуя, как холод кафеля проникает под кожу. Каждое слово давалось мне с трудом. — Сильнее? — тихо переспросил я. — Мне кажется, я достиг своего предела. Мое тело… оно больше не способно вместить в себя что-то новое. Я чувствую, что это потолок. Чон Гон медленно, с садистской ухмылкой, протянул руку и резко ткнул указательным пальцем прямо в мою разбитую, опухшую руку. Вспышка боли была такой резкой, что я непроизвольно сморщился, а перед глазами на миг поплыли черные пятна. — Предел? — он усмехнулся, не убирая пальца. — Не смеши меня. Сегодня, пусть и на долю секунды, в тот самый миг, когда ты наносил свою финальную атаку… ты превзошел меня. Он затянулся в последний раз и отбросил окурок в сторону. — Пускай это длилось всего мгновение, пускай сейчас ты лежишь здесь как кусок мяса, не способный пошевелить пальцем. Но в ту секунду ты перешагнул через все свои лимиты. Ты стал существом, которого опасаюсь даже я, Белый призрак клана Ямазаки. Он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. В его зрачках отражалось нечто первобытное. — Твоя истинная сила не в мышцах и не в костях. Она в том моменте, когда ты решаешь, что предела не существует. Запомни это ощущение, Киётака. Если ты смог сделать это однажды, ты сможешь делать это снова и снова, пока весь мир не склонится перед тобой. Воспоминание начало меркнуть, растворяясь в белом шуме Белой комнаты, и я снова почувствовал вкус крови во рту и тяжесть взгляда Широ, стоящего надо мной в настоящем. Слова Чон Гона эхом отозвались в моем разуме. Предела не существует. Есть только мгновение, когда ты решаешь стать чем-то большим. — Ухватись за этот свет, Киётака, — добавил Чон Гон, и в его голосе впервые прозвучала серьезность без тени издевки. — Совмести свой невероятный, пугающий талант с моим многолетним опытом. Переплавь их в одно целое. И когда у тебя это получится… ты найдешь свой собственный путь. Путь, который может сокрушить, даже меня. Воспоминание начало таять, оставляя меня один на один с реальностью залитого кровью зала. «Мой предел… мой путь», — эти мысли пульсировали в такт боли в разбитых ребрах. — «Широ нашел свой путь в стойкости и наследии прошлого. Он верит, что его тело — это непреодолимая крепость. Но если он смог найти свою истину, значит, это по плечу и мне. Мой путь — это не повторение приемов Чон Гона и не следование алгоритмам Белой комнаты. Это момент, когда я перестаю быть инструментом и становлюсь самой волей к разрушению». Я видел, как Широ напрягся. Его аура изменилась, став острой и концентрированной. Он больше не собирался играть. Его правая рука вытянулась, пальцы сомкнулись в жесткое, литое острие, напоминающее наконечник тяжелого копья. В этом жесте была вся мощь его предка, вся техника, отточенная годами выживания. — Прощай, Киётака, — произнес Широ. Его голос был холодным и торжественным, как приговор. Он сорвался с места. Скорость была такой, что воздух вокруг него взвыл. Это была финальная атака, в которую он вложил всю свою массу, всю свою гордость и всю свою запредельную выносливость. Я едва успел сместиться на миллиметры, чувствуя, как жар от его движения обжигает кожу. Удар Широ пришелся в стену прямо там, где мгновение назад находилась моя голова. Раздался оглушительный грохот, похожий на взрыв. Бетонный монолит за моей спиной не просто треснул — он вмялся внутрь, покрываясь глубокой сетью разломов. Огромный след от удара, оставленный его пальцами, свидетельствовал о том, что эта атака могла бы с легкостью пробить стальной лист. Пыль и крошка посыпались с потолка, застилая обзор. Широ замер, его рука по локоть ушла в крошащуюся стену. Это был момент его величайшей силы и, одновременно, момент его величайшей уязвимости. Пыль еще не успела осесть, а звук крошащегося бетона все еще вибрировал в воздухе, когда Киётака осознал: это тот самый момент. Рука Широ, превращенная в смертоносное копье, глубоко увязла в стене, сковав его движения и на долю секунды лишив его хваленой маневренности. Киётака не просто нанес удар. Он собрал воедино всё: ярость за потерянную Сузуне, тренировки Белой комнаты и тот самый безумный «момент превосходства», которому его учил Чон Гон. Весь талант, весь накопленный годами опыт спрессовались в одну точку. — Что?! Он вложил в этот выпад не только вес тела, но и всю свою волю к жизни. Кулак Киётаки врезался точно в подреберье Широ — в то единственное место, где мышцы не могли полностью самортизировать удар такой сокрушительной силы. — Кха! Раздался резкий, сухой хруст — звук ломающихся ребер Широ эхом разнесся по залу. Воздух с хрипом вырвался из легких потомка Окиты. Его тело, которое секунду назад казалось незыблемой скалой, сложилось пополам, и инерция удара буквально вырвала его руку из бетонного плена, отбросив Широ в противоположную сторону. Широ рухнул на кафель, судорожно корчась и пытаясь сделать хотя бы один вдох. Его лицо, до этого полное превосходства, теперь исказила гримаса невыносимой агонии. Стойкость, которой он так гордился, была взломана грубой, сконцентрированной мощью. Киётака медленно поднялся с пола. Его движения были тяжелыми, но в них больше не было слабости. Он спокойно отряхнул серую бетонную пыль с плеч и окровавленного торса, словно поправлял школьную форму. На его лице, обычно напоминающем маску, на мгновение промелькнула едва заметная, холодная улыбка. Он посмотрел на содрогающегося от боли Широ, и его взгляд стал пугающе глубоким. — Кажется, теперь я нашел его, — тихо произнес Киётака. — Свой собственный путь. Этот путь не принадлежал ни его отцу, ни Чон Гону, ни кому бы то ни было еще. Это был путь человека, который научился ломать само понятие предела. Путь Аянокоджи Киётаки.