Конец

Я слушала рассказ отца, затаив дыхание, и когда он закончил, из моей груди вырвался тяжелый, долгий вздох облегчения. Напряжение, сковывавшее меня всё это время, начало медленно отступать. Осознание того, что с Киётаки-куна снимут все обвинения и его больше не будут преследовать, стало лучшей новостью, которую я могла услышать. Это была самая высокая награда, которую правительство могло предложить в сложившейся ситуации. Киджима-сан, будучи опытным политиком, нашел способ превратить катастрофу в стабильность, и ценой этой стабильности стала свобода Киётаки-куна. Однако, несмотря на радость, моё сердце болезненно сжалось от другой мысли. Описание того, как он вел себя в камере, не давало мне покоя. Киётака-кун потерял всякую волю к жизни. Он был готов принять смерть как избавление, как способ наконец-то поставить точку в своей бесконечной борьбе. Я закрыла глаза, восстанавливая хронологию событий. В тот момент, когда Киджима-сан зашел в камеру, Киётака-кун даже не знал, жива ли я. Он помнил только кровь, обломки и то, как я закрыла глаза на его руках. Его безразличие к приговору было вызвано именно этой неизвестностью. Но всё изменилось, когда Премьер-министр произнес моё имя. Я была уверена в этом на все сто процентов: Киётака-кун пошел на сделку только тогда, когда понял, что я выжила. Фраза Киджимы-сана о том, что я не смогу жить в разоренной гражданской войной стране, стала для него не угрозой, а сигналом. Сигналом того, что его жертва не была напрасной. Если бы меня не было в живых, он бы никогда не протянул руку этому политику. Он бы просто позволил правительству уничтожить себя. Он принял на себя бремя политики, которую ненавидел, и согласился снова стать «инструментом» — на этот раз государственным — только ради того, чтобы обеспечить мне и моим друзьям безопасное будущее. — Значит, он снова пожертвовал собой, — тихо произнесла я, глядя на свои руки. — Снова выбрал путь, который ему противен, чтобы защитить нас. Отец промолчал, но его взгляд стал чуть мягче. Он понимал, что мои выводы верны. Киётака Аянокоджи не стремился к власти или славе национального героя. Он просто в очередной раз купил мою жизнь, заплатив за неё своей свободой. И от этой мысли во мне смешивались бесконечная благодарность и глубокая, тягучая печаль. — Это еще не все, Сузуне. Отец сделал глубокий вдох и посмотрел на меня с тяжелым, давящим неодобрением. Его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. — Ты поступила крайне опрометчиво, — произнес он, и в его голосе зазвучал металл. — Проникнуть в Белую комнату в одиночку, подвергнуть себя такой опасности… Ты была на волосок от гибели. Ты хоть понимаешь, что мы чувствовали? Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я попыталась выдавить из себя нервную улыбку, надеясь хоть немного смягчить обстановку. — Надеюсь, ты не слишком на меня сердишься, папа… — пробормотала я, но мой голос прозвучал неубедительно. Я осторожно перевела взгляд на остальных. Мама стояла, скрестив руки на груди, и в ее глазах читалась холодная ярость, которую она едва сдерживала. Нии-сан смотрел на меня со своим обычным спокойствием, но в этом молчании чувствовалось глубочайшее разочарование. Даже Азуми смотрела на меня исподлобья, надув губы. Стало ясно: отец сейчас озвучивал общее мнение всей семьи Хорикита. Для них мой поступок был верхом безрассудства. Отец немного помолчал, давая мне прочувствовать тяжесть вины, а затем его голос стал тише и серьезнее. — Однако, — продолжил он, — нельзя отрицать очевидного. Аянокоджи сделал то, что не удалось бы сделать ни мне, ни Киджиме-сенсею. Мы годами пытались бороться с влиянием Белой комнаты легальными методами, но заходили в тупик. Он подошел ближе и посмотрел мне прямо в глаза. — Он уничтожил Белую комнату. Он устранил Ацуоми Аянокоджи, прекратив это безумие. Он отомстил за то, что они сделали с тобой, Сузуне… сделал то, что должны были сделать мы с Манабу, но не смогли из-за своих обязательств перед государством и законом. Отец на мгновение отвел взгляд, словно признавая собственное бессилие перед решительностью Киётаки-куна. — С сегодняшнего дня я признаю его… Я признаю Аянокоджи Киётаку, — твердо и решительно сказал он. — Этот юноша совершил невозможное. И как отец, и как член правительства, я официально заявляю: я навечно останусь у него в долгу за твое спасение и за то, что он очистил эту страну от этого паразита. Я слушала его, и в груди потеплело. Признание моего отца дорогого стоило. Теперь я знала, что Киётака-кун обрел не просто союзника в лице правительства, но и искреннее уважение человека, которого было почти невозможно впечатлить. В этот момент я окончательно поняла: жертва Киётаки-куна была не напрасной, и его путь в новой роли начнется с поддержки самых влиятельных людей страны. — ? В этот момент телефон Нии-сана, лежавший на тумбочке, резко завибрировал, нарушив тяжелую тишину палаты. Все взгляды мгновенно обратились к нему. Нии-сан быстро пробежал глазами по экрану, и его лицо стало еще более сосредоточенным. — Возьмите пульт, — коротко бросил он, не отрываясь от телефона. — Включите новостной канал. Я, превозмогая слабость, потянулась к пульту. Руки слегка дрожали, пока я листала каналы, один за другим. Наконец я наткнулась на экстренный эфир. — Сделай погромче, Сузуне, — попросил Нии-сан. Я прибавила звук, и палата наполнилась гулом, от которого по коже пробежали мурашки. На экране с высоты птичьего полета показывали центр Токио. Площадь перед правительственным зданием была полностью заблокирована — там яблоку негде было упасть. В центре была установлена массивная трибуна с государственными флагами, обычно предназначенная для официальных обращений руководства страны, но сейчас она выглядела как осажденная крепость. Вокруг трибуны бушевал настоящий человеческий океан. Толпа, состоящая из сотен тысяч людей, казалась единым, яростным организмом. Люди размахивали самодельными плакатами и транспарантами. Камера крупным планом выхватывала лица: студенты, офисные работники, пожилые люди — всех их объединял гнев. — Свободу Аянокоджи! — громом разносилось из динамиков. — Свободу национальному герою! Лозунги становились всё жестче. Толпа буквально скандировала требования, которые еще неделю назад казались немыслимыми. — Нет диктатуре прокуроров! Курокава, в отставку! Позор генпрокуратуре! Люди в первых рядах яростно трясли заграждения, требуя немедленно освободить Киётаку-куна из-под стражи. Полицейские кордоны с трудом сдерживали этот напор. Было видно, что народ больше не боится силы закона. Напротив, они призывали правительство и лично Киджиму вмешаться и прекратить, по их мнению, правовой беспредел. — Посмотрите на них… — прошептала я, не в силах отвести глаз от экрана. — Они действительно готовы пойти на штурм, если Киётаку-куна не отпустят. Ярость толпы была почти осязаема даже через экран телевизора. Это не было обычным мирным протестом — это был ультиматум государству. Люди чувствовали себя обманутыми и требовали справедливости для того, кто, по их глубокому убеждению, спас будущее страны ценой собственной свободы. Я видела, как отец и Нии-сан обменялись короткими взглядами. Теперь стало окончательно ясно, почему правительство так спешило со сделкой. Если бы Киджима не вышел к народу в ближайшие часы, Токио мог просто утонуть в огне восстания. После затянувшихся протестных возгласов, которые, казалось, сотрясали само основание зданий, на трибуне наконец появился Премьер-министр. Киджима шел уверенной походкой, сохраняя на лице выражение спокойного достоинства. Он подошел к микрофону, поправил его и на мгновение замер, оглядывая это бескрайнее море разгневанных людей. — Граждане Японии, друзья, — его голос, усиленный мощными динамиками, эхом разнесся над площадью, заставляя толпу на секунду притихнуть. — Прежде всего, я хочу поблагодарить вас за ваше терпение и за ту гражданскую позицию, которую вы проявляете сегодня здесь. Он сделал паузу, стараясь придать своему лицу максимально доброжелательное и открытое выражение. — Я искренне горд видеть, как наш народ способен откликнуться на чужую беду. Ваше умение объединиться, чтобы вместе противостоять несправедливости и общей угрозе, — это то, что делает нашу нацию великой. Я хочу заверить вас: и правительство, и Генеральная прокуратура в лице господина Курокавы услышали каждое ваше слово. Мы осознаем всю серьезность ситуации и готовы незамедлительно отреагировать на назревшую проблему. Однако благородный тон Премьер-министра не смог мгновенно успокоить накопленную ярость. Из первых рядов, прямо перед трибуной, раздался надрывный, полный гнева крик мужчины, который перекрыл даже гул толпы: — Не увиливай от ответа, Киджима! Хватит кормить нас вежливыми фразами! Толпа подхватила этот выпад одобрительным гулом. Мужчина, взобравшись на парапет, продолжал кричать, указывая пальцем прямо на трибуну: — Наша страна известна по всему миру своим единством и уважением друг к другу! А то, что вы устроили сейчас — это диктаторские указания и репрессии! Вы душите нашу свободу слова, вы прячете правду за решеткой! Случай с Киётакой-куном ясно показал, что вы готовы растоптать национального героя ради сохранения своей власти! Нам не нужны обещания «отреагировать» — нам нужна свобода для Аянокоджи прямо сейчас! Площадь снова взорвалась криками. Киджима стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как он крепче сжал края трибуны. Ситуация достигла точки кипения: народ больше не принимал политический этикет. Они требовали действий, и Киджима понимал, что у него остался последний шанс удержать государство от падения в бездну хаоса. В палате воцарилась мертвая тишина — мы все, не мигая, смотрели в экран, понимая, что следующая фраза Премьер-министра изменит историю. Киджима слегка склонил голову, принимая этот удар, и его голос зазвучал с новой силой, пытаясь перекрыть нарастающий шум. — Я понимаю ваши чувства. Я разделяю их! — воскликнул он, выставив ладонь вперед. — То, что Киётака-кун избавил наше общество от тирании «Белой комнаты» и защитил будущее сотен детей, которые пострадали или могли пострадать в этих стенах — это неоспоримый, явный факт. Никто в этом правительстве не собирается отрицать его заслуги перед нацией. Но слова Премьер-министра лишь подлили масла в огонь. Из центра толпы выступила женщина, её голос дрожал от негодования, но был отчетливо слышен в наступившей на миг тишине: — Если вы всё это понимаете, то почему?! Почему вы бросили Киётаку-куна за решетку, как последнего преступника? — она сделала шаг к заграждению. — Если правительство видит в нём угрозу своей власти и именно по этой причине решило его изолировать, то вы совершаете роковую ошибку. Вы, партия «Граждан» и все остальные политики должны знать: народ готов поставить на карту всё, чтобы спасти его. Мы не отступим! Площадь содрогнулась от мощного рева одобрения. Тысячи голосов слились в единый крик поддержки, подтверждая её слова. Люди начали теснить полицейских, и ситуация на экране выглядела так, будто до первого столкновения остались считанные секунды. В палате я видела, как Киджима на экране тяжело вздохнул. Этот вздох не был наигранным — он был глубоким и полным осознания того, что обычные политические маневры здесь бессильны. Переубедить этих людей, используя логику закона или сухие факты, было невозможно. Они видели в Киётаке-куне символ, а за символы народ готов был идти до конца. — Посмотри на него, Сузуне, — тихо сказал Нии-сан, не отрываясь от монитора. — Киджима загнан в угол. Он понимает, что если сейчас не выложит свой главный козырь, трибуна станет его эшафотом. Я сжала одеяло, глядя на Премьер-министра. Он выждал паузу, пока гул немного утих, и снова потянулся к микрофону. На его лице больше не было дежурной улыбки — только холодная решимость человека, который готов разыграть свою последнюю и самую опасную карту. Мы все замерли, понимая, что сейчас начнется то, ради чего Киётака-кун пожертвовал своей свободой. Киджима обвел толпу тяжелым взглядом и понял, что время для заученных дипломатических фраз окончательно истекло. Народ на площади требовал не объяснений, а правды. Премьер-министр отступил от микрофона на шаг и поднял руку, призывая к тишине. Гул начал стихать, сменяясь напряженным ожиданием. — Раз вы не верите моим словам, — его голос зазвучал с новой, почти торжественной силой, — то пусть перед вами предстанет тот, кому вы точно поверите. Позвольте мне пригласить сюда главного виновника сегодняшнего торжества. Киджима обернулся к дверям за трибуной и четко произнес: — Аянокоджи Киётака. В палате воцарилась такая тишина, что было слышно мерное пиканье приборов. Я замерла, вцепившись пальцами в край простыни так сильно, что костяшки побелели. Каждая секунда в этой звенящей пустоте длилась для меня словно час. В горле пересохло, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. И вот, наконец, из тени на свет вышел он. Спокойный, невозмутимый, в простой одежде, он медленно подошел к микрофону. На фоне официальных лиц в дорогих костюмах он выглядел почти чужеродно — обычный парень, на чьи плечи внезапно свалилась судьба целой страны. Толпа на мгновение онемела от неожиданности, а затем площадь взорвалась таким яростным ревом восторга, что изображение на экране телевизора ощутимо задрожало. Киётака-кун подождал, пока шум немного стихнет. Он коснулся микрофона, и его голос разнесся над Токио. — Добрый день. Голос был ровным, но в нем слышалась та самая человеческая хрупкость, которой я никогда раньше не замечала. — Спасибо вам за то, что вы пришли сюда сегодня. Спасибо за ваши голоса, за ваш гнев, за вашу боль и за то, что вы не промолчали, когда это было проще всего. Я стою перед вами и вижу не просто толпу. Я вижу людей, которые не побоялись выйти на площадь ради другого человека. Я вижу сердца, которые способны откликнуться на чужую судьбу. И, честно говоря, я до сих пор не до конца понимаю, чем заслужил это. Он сделал паузу, и камера взяла его лицо крупным планом. В его глазах отражалось море людей, и на мгновение мне показалось, что он выглядит совсем не как «шедевр» Белой комнаты, а как потерянный ребенок, который впервые нашел дорогу домой. — Меня зовут Аянокоджи Киётака. Большую часть своей жизни я провел там, где человека не называли по имени, а оценивали по результату. Там не спрашивали, холодно ли тебе, страшно ли тебе, больно ли тебе. Там спрашивали только одно: справился ли ты. Я вырос в месте, где чувства считались слабостью, а привязанность — ошибкой. Где одиночество было не случайностью, а частью распорядка дня. И я очень долго думал, что так устроен весь мир. Что я и есть нечто вроде инструмента, который должен просто выполнять свою роль и исчезнуть, когда в нем больше не будет нужды. Я смотрела на него, не мигая. Толпа на площади затихла, ловя каждое его слово. — Я не говорю это, чтобы вызвать жалость. Я говорю это потому, что вы имеете право знать правду. Белая комната была не слухом и не газетным преувеличением. Это было место, где у человека забирают детство, имя, право на слабость и право на обычную жизнь. И если бы я сейчас стоял перед вами как холодный, бесстрастный человек, возможно, так было бы даже проще. Но правда в том, что я тоже устал. Я тоже боялся. И в какой-то момент, когда меня заперли в камере, я впервые за долгое время подумал не о том, как выжить, а о том, что, возможно, смерть и правда станет самым простым выходом. По площади прокатился стон сочувствия. Люди буквально физически ощущали его боль. — Но потом я услышал ваши голоса. Я услышал, что кто-то на улице кричит мое имя не как имя преступника, а как имя человека. Я услышал, что кто-то там, за пределами решетки, верит, что меня нельзя просто списать. И в этот момент я понял то, чего не понимал раньше: я все это время жил не только для того, чтобы выжить. Я жил, сам того не замечая, ради тех, кого хотел защитить. Ради тех, кто однажды оказался рядом и заставил меня поверить, что рядом с человеком можно не только сражаться, но и дышать спокойно. Киётака-кун на мгновение отвел взгляд, словно вспоминая кого-то конкретного, и я почувствовала, как по моим щекам покатились слезы. — Я знаю, что многие из вас сейчас злятся. И вы правы. Вы имеете право требовать справедливости. Но прошу вас понять и другое: я не хочу, чтобы моя судьба стала поводом для новой ненависти. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то снова погиб, кто-то снова потерял дом, а страна снова пошла по пути крови. Если вы поддерживаете меня, то не как символ мести. Поддержите меня как человека, которому впервые в жизни дали шанс не быть оружием. Он глубоко вдохнул, и его голос окреп. — Я не святой. Я не идеальный человек. И, вероятно, я никогда им не стану. Но я могу пообещать вам одно: если мне действительно позволено остаться в этом мире, я не стану тратить этот шанс впустую. Я буду жить так, чтобы оправдать вашу веру. Я буду делать все, что в моих силах, чтобы защитить тех, кто не может защитить себя сам. И если когда-нибудь мое имя снова прозвучит перед вами, я хочу, чтобы вы вспоминали не страх и не ложь, а то, что даже из самого холодного места на свете человек может выйти и снова научиться быть человеком. Он замолчал, обводя взглядом замершую площадь. — Спасибо вам. За ваши крики. За вашу поддержку. За то, что вы не отвернулись. И за то, что вы, сами того не зная, вернули мне причину жить. Киётака-кун медленно отошел от микрофона. Он замер на секунду, глядя на это бесконечное море людей, а затем медленно опустил голову и глубоко, по-японски, поклонился всей стране. — Он сделал это. Когда Киётака-кун замер в поклоне, из динамиков телевизора шел только тихий фоновый гул. Огромная площадь затихла. Это не было похоже на мирное успокоение — скорее на коллективный шок, когда тысячи людей разом пытаются переварить то, что им только что бросили в лицо. Те, кто секунду назад штурмовал заграждения и орал проклятия, просто замерли. Ярость никуда не делась, но она вдруг лишилась цели. Люди больше не искали врага в полицейских или политиках. Они смотрели на него. А потом из этой тяжелой тишины вырвался один-единственный крик. Кто-то в самой гуще толпы просто выкрикнул его фамилию. Не лозунг, не требование «свободы», а просто — «Аянокоджи!». Громко, до хрипа, почти отчаянно. Словно этот человек увидел перед собой не газетный заголовок и не «национального героя», а живого, изломанного парня, который только что вывернул душу наизнанку. Через секунду этот крик подхватили десятки, сотни, а потом и вся площадь. Токио задрожал. Скандирование «А-я-но-ко-джи!» превратилось в какой-то утробный, вибрирующий гул, от которого у меня в палате зазвенели стаканы на тумбочке. Это был уже не протест. Это было тотальное, фанатичное признание. Народ больше не боролся против власти — он нашел того, ради кого готов был горы свернуть. Я видела на экране, как Киджима, стоявший за его спиной, наконец-то расслабил плечи и едва заметно выдохнул. Старик всё понял: его партия разыграна идеально. Хаос, который мог сжечь государство дотла, был обуздан. Теперь толпа не пойдет громить министерства, потому что у неё появился кумир, за которым она пойдет в огонь. Киётака-кун медленно выпрямился. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но взгляд… он будто осознал, какую сокрушительную силу сейчас держит в руках. Он не стремился к этой власти, она была лишь инструментом в его сделке, но теперь всё внимание нации было приковано к его фигуре. В палате никто не проронил ни слова. Нии-сан молча убрал телефон, а отец тяжело опустился на стул, прикрыв глаза. Всё безумие последних дней вдруг оборвалось, оставив после себя странную, пустую ясность. Мы все понимали: завтрашняя Япония будет совсем другой страной. — Он это сделал, — я едва узнала собственный шепот, размазывая слезы по лицу. — Он выторговал себе жизнь… но стал для них кем-то гораздо большим, чем просто человеком. Киётака-кун в последний раз обернулся на этот бурлящий человеческий океан и ушел вслед за Премьер-министром внутрь здания. А площадь продолжала содрогаться от его имени, и этот звук больше не пугал. Он просто ставил жирную точку в одной главе, открывая дверь в новый, куда более сложный и опасный мир. — Вот и все. Экран моргнул, и торжественная сцена сменилась обычными будничными репортажами. Отец нажал на кнопку пульта, и палата погрузилась в тишину, которая после оглушительного рева толпы казалась почти физически тяжелой. — Самого страшного удалось избежать, — негромко произнес отец, откладывая пульт. — Как и всегда, Киджима-сенсей разыграл всё именно так, как планировал. Теперь ему вместе с Аянокоджи нужно договориться с Ямазаки, и тогда ситуация в государстве окончательно нормализуется. Отец продолжал что-то говорить, рассуждая о дальнейших политических шагах и стратегиях правительства, но я его почти не слышала. Все эти интриги, переговоры с якудза и рейтинги популярности сейчас казались мне чем-то бесконечно далеким и незначительным. В голове крутился только один вопрос: когда Киётака-кун вернется? Я смотрела на погасший экран телевизора, и внутри всё ныло от пустоты. Как долго мы еще будем порознь? Когда я смогу увидеть его не через объектив камеры, а вот так, на расстоянии вытянутой руки? Прошло совсем немного времени, но я уже чувствовала, как сильно по нему скучаю. Эта разлука ощущалась как затянувшаяся пытка. Нии-сан, стоявший у окна, перевел взгляд на меня. Ему не нужно было ничего объяснять — он слишком хорошо меня знал. Заметив мою тень на лице и то, как я судорожно сжала край одеяла, он повернулся к отцу. — Отец, — прервал он его рассуждения. — Есть какие-то конкретные сроки? Когда Киётака сможет выйти на свободу и… вернуться к нам? Отец на мгновение замолчал, подбирая слова. Его лицо снова стало непроницаемым. — Трудно сказать, — неопределенно ответил он. — Несмотря на общественное признание, предстоит решить еще массу правовых вопросов. Нужно официально оформить помилование, подготовить документы для его новой роли и, самое главное, обеспечить его безопасность вне тюремных стен. Правительство не может просто выпустить его через парадную дверь. Сколько это займет — неделю, месяц или больше — я пока не знаю. Я опустила голову, пытаясь скрыть разочарование. Месяц? После всего, что мы прошли, еще один месяц в неведении казался вечностью. — Но он ведь в безопасности? — тихо спросила я, глядя на свои руки. — Киджима-сан ведь сдержит слово? Отец посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Сейчас Аянокоджи — самый ценный актив государства. Киджима-сенсей будет беречь его сильнее, чем собственную жизнь. В этом можешь не сомневаться. Но его возвращение к обычной жизни… Сузуне, ты должна понимать: прежней жизни у него уже не будет. Я промолчала, прекрасно осознавая смысл его слов. Киётака-кун больше не принадлежал себе, но в этот момент мне было всё равно, какую роль он будет играть для страны. Я просто хотела, чтобы он был рядом. Внезапно тяжелую тишину палаты разрезал резкий звук — за дверью в коридоре что-то с грохотом упало. Мы все одновременно вздрогнули и посмотрели на вход. Послышались быстрые шаги, а затем испуганные выкрики медсестры: — Подождите! Сюда нельзя! Мужчина, остановитесь, это закрытая зона! Нии-сан мгновенно поднялся со стула, загораживая меня собой. Его лицо стало жестким, а рука непроизвольно сжалась в кулак. — Отец, — не оборачиваясь, быстро спросил он. — Ты уверен, что всех союзников Белой комнаты схватили? Кто-то мог остаться? Отец нахмурился, его взгляд приковало к дверной ручке, которая начала мелко дрожать. — По моим данным — всех, — голос отца звучал глухо, но в нем проскальзывало сомнение. — Но в такой неразберихе… правительство не всегда может гарантировать безопасность на сто процентов. Крики медсестры становились всё громче и отчаяннее, послышался какой-то шум борьбы, тяжелый топот… и вдруг всё разом стихло. Наступила мертвая, звенящая тишина. Мы замерли, боясь даже вздохнуть. Прошло пять секунд, десять… На мгновение мне показалось, что опасность миновала и нарушителя порядка всё же вывели. Плечи Нии-сана чуть расслабились, но это было лишь на секунду. Бам! Дверь распахнулась с таким треском, что ударилась о стопор в стене. Я вскрикнула, прижав руки к груди. На пороге, тяжело опираясь на дверной косяк, стоял человек. Это был Киётака-кун. Он выглядел так, будто пробежал марафон. Его волосы были растрепаны, грудь тяжело вздымалась, а на лице выступил пот. Он стоял, упершись руками в колени, и пытался перевести дыхание, не имея возможности произнести ни слова. Я застыла, не в силах пошевелиться. Всего несколько минут назад я видела его на экране — холодного, спокойного, величавого героя нации. А сейчас передо мной был измотанный парень, который, судя по всему, просто сбежал от охраны и камер, чтобы оказаться здесь. Мой взгляд встретился с его глазами. В них не было того пустого безразличия, к которому я привыкла. В них была только отчаянная, почти болезненная потребность убедиться, что я жива. — Киётака-кун… — прошептала я, и мой голос сорвался. Слезы сами собой брызнули из глаз. Я не верила, что он здесь. Не верила, что он пришел ко мне сразу после того, как его официально отпустили. Мой папа и Нии-сан стояли как вкопанные, пораженные его внезапным появлением и тем, в каком состоянии он находился. Он оглядел всех нас, переводя взгляд с моего отца на Нии-сана, и наконец снова остановился на мне. Он сделал неуверенный шаг внутрь палаты, всё еще хватая ртом воздух, и его губы дрогнули, пытаясь сложиться в слова, которые он так долго держал в себе. — Сузуне… — выдохнул он, и это было первое, что сорвалось с его губ. В следующую секунду его ноги подкосились, и он буквально рухнул на колени прямо посреди палаты. Нии-сан, мама и маленькая Азуми среагировали мгновенно. Они бросились к нему, подхватывая под руки, чтобы он не ударился об пол. Вид у него был пугающий: мертвенно-бледное лицо, лихорадочный блеск в глазах и дикая одышка. Казалось, его сердце вот-вот не выдержит такого запредельного темпа. — Киётака-кун! — вскрикнула я, порываясь встать с кровати, но слабость в теле и колющая боль в боку заставили меня остаться на месте. — Всё… всё нормально, — прохрипел он, выставляя ладонь вперед, пытаясь успокоить перепуганную семью. — Я в порядке. Просто… дайте минуту. Он сидел на полу, тяжело опираясь на руки Нии-сана и мамы. Азуми, чьи глаза расширились от страха, вцепилась в край его толстовки. Мы все замерли, наблюдая за тем, как он пытается привести дыхание в норму. Прошло несколько минут, прежде чем его плечи перестали так судорожно вздрагивать. — Ты как? — тихо спросила Азуми, заглядывая ему в лицо. — Всё точно хорошо? Ты выглядишь так, будто за тобой гналась целая армия. Киётака-кун поднял на неё взгляд и через силу слабо улыбнулся — это была самая человечная и искренняя улыбка, которую я когда-либо видела на его лице. — Всё хорошо, Азуми. Извини, что напугал. Просто… машина охраны Киджимы намертво встала в пробке из-за митингов. Когда я узнал, что вы все здесь, я понял, что не могу ждать. Я вышел из машины и бежал… кажется, несколько километров. Боялся, что не успею застать вас всех вместе. Нии-сан, который всё это время поддерживал его, нахмурился, в его взгляде смешались недоумение и уважение. — Киётака, ты с ума сошел? А как же Премьер-министр? Киджима-сан вообще в курсе, что ты устроил этот забег по Токио? Ты же под государственной охраной. Киётака-кун сделал еще один глубокий вдох и кивнул. — Он сам меня и отправил. Сказал, что после всего, что случилось, это меньшее, что он может сделать — дать мне возможность увидеться с семьей Хорикита без лишних глаз. Охрана осталась там, в пробке, а я… я просто не мог больше ждать ни минуты. Мама сделала шаг вперед, её лицо всё еще выражало крайнюю степень обеспокоенности. Она приложила ладонь к щеке, глядя на то, как тяжело он дышит. — Но Киётака-кун… — тихо произнесла она. — Тебя ведь самого совсем недавно выписали из больницы после тех событий. Зачем было так рисковать? К чему эти марафоны через весь город? Киётака-кун медленно вытер пот со лба рукавом толстовки. На его губах снова появилась та странная, едва уловимая улыбка — слабая, но совершенно лишенная его привычной маски. — Если бы я не пришел сегодня, — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — возможно, у меня уже никогда не появилось бы шанса встретиться с вами вот так. Без камер, без журналистов, без охраны за спиной. Я хотел поговорить с вами искренне, как обычный человек, пока новая жизнь окончательно не вступила в свои права. Он поднял голову и посмотрел на меня. В этом взгляде было всё: и горечь их разлуки, и невысказанная радость от того, что я жива, и облегчение от завершения этого кошмара. Мы молча смотрели друг на друга, и в этот момент весь остальной мир — правительство, протесты, новости — перестал существовать. Был только он, измотанный и запыхавшийся, и я, пытающаяся осознать, что он действительно вернулся. — Ты здесь, — прошептала я, чувствуя, как по щеке снова катится слеза. — Ты правда здесь. — Да, — ответил он, и его голос наконец перестал дрожать. — Я здесь. Больше я никуда не уйду. Немного восстановив силы, Киётака-кун опустил взгляд и еще раз обвел глазами всех присутствующих в палате. В его осанке появилось что-то виноватое, несвойственное тому «идеальному человеку», которого когда-то пыталась создать Белая комната. — Простите меня, — негромко сказал он, обращаясь ко всей семье. — Я знаю, как много проблем принесло моё присутствие в вашей жизни. Простите, что заставил вас всех так сильно волноваться за меня. Это последнее, чего я хотел. Нии-сан молча положил руку ему на плечо, сжав его чуть сильнее обычного, а отец, до этого стоявший в тени, наконец сделал шаг вперед. В палате повисла тишина, но она больше не была тягостной. Это была тишина людей, которые наконец-то оказались в безопасности. Однако я видела, что Киётака-кун еще не всё сказал. Он перевел взгляд на моего отца, и выражение его лица снова стало серьезным. Было ясно, что его приход сюда — это не просто эмоциональный порыв, но и начало чего-то нового, о чем нам только предстоит узнать. Киётака медленно поднялся с колен, хотя было видно, что каждое движение дается ему с трудом. Он выпрямился и перевел взгляд на моего отца. Вся та мягкость, что проскользнула в разговоре с Азуми, исчезла. Теперь перед главой семьи Хорикита стоял человек, готовый нести полную ответственность за свои поступки. — Господин Хорикита, — голос Киётаки-куна прозвучал низко и твердо. — Я понимаю, что всё произошедшее невозможно просто взять и забыть. С того самого дня, как я появился в жизни вашей семьи, я приносил только проблемы. Из-за моих врагов и моего прошлого вы и ваши дети оказались в смертельной опасности. Я осознаю, какую ношу на вас возложил, и я пойму… искренне пойму, если вы будете меня ненавидеть. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Глядя на его бледное, измученное лицо, я не могла молчать. — Киётака-кун, это не так! — выпалила я, подавшись вперед. — Отец говорил, что… Отец, не оборачиваясь, медленно поднял руку, останавливая меня на полуслове. Его жест был коротким и властным, не терпящим возражений. Он продолжал смотреть только на Киётаку-куна, и в этом взгляде читалась суровая, почти ледяная оценка. — Значит, ты осознаешь всю тяжесть своих поступков и всё же пришел сюда? — голос отца был лишен эмоций. — Ты пришел ко мне, зная, сколько боли и страха причинил моей дочери? Ты понимаешь, что она едва не погибла из-за твоих амбиций и твоей войны? — Понимаю, — без колебаний ответил Киётака-кун. — Если вы решите, что я должен быть наказан, я приму любое ваше решение. Насколько бы суровым оно ни было, я не стану оспаривать его или просить о снисхождении. Он сделал глубокий вдох и расправил плечи, становясь еще серьезнее. — Однако я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Мои намерения в отношении Сузуне абсолютно чисты и серьезны. Я здесь не ради политики и не ради безопасности. Я здесь ради неё. И даже если вы сейчас укажете мне на дверь… пусть пройдут дни, недели, месяцы или годы — я всё равно буду возвращаться и стоять у вашего порога. Я буду ждать столько, сколько потребуется, пока вы не найдете в себе сил простить меня и не посчитаете достойным находиться рядом с ней. В палате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как за окном шумит ветер. Нии-сан стоял неподвижно, внимательно наблюдая за реакцией отца. Мама прижала руку к губам, а я просто смотрела на Киётаку-куна, пораженная его прямотой. Он только что, на глазах у всей моей семьи, заявил на меня свои права, бросив вызов человеку, которого боялись многие в правительстве. Отец долго молчал, его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. Он медленно подошел к Киётаке-куну почти вплотную, так что между ними осталось всего полметра. — Ты готов ждать годы? — наконец спросил отец, и в его голосе проскользнула опасная нотка. — Даже зная, что я могу никогда не сказать «да»? — Все верно, — без тени сомнения ответил Киётака. — Сколько бы времени ни прошло, для меня существует только Сузуне. Он говорил это спокойно, но в его словах чувствовался такой вес, что отец даже не пытался его перебить. — Ради этого я сражался. Ради этого все годы я выживал в Белой комнате. В самые тяжелые моменты мною двигала только одна мысль: однажды, хотя бы на мгновение, увидеть её улыбку. Увидеть, как она живет счастливо, не прячась от теней моего прошлого. Поэтому я стою здесь сейчас. После всего, через что ей пришлось пройти по моей вине, мне жизненно важно знать — сможет ли она и дальше улыбаться так же искренне, как раньше. Я слушала его, и в груди всё замирало. Внутри разливалось тепло, смешанное с невероятной гордостью. Тот самый Киётака-кун, который всегда скрывал свои мысли за семью замками, сейчас открыто, почти вызывающе заявлял о своих чувствах моему отцу. Он не просил пощады. Он заявлял о своей преданности. В этот момент он казался мне самым сильным человеком на свете. Но, конечно, это не был бы Аянокоджи Киётака, если бы он не испортил момент своей специфической манерой общения. — Хотя, если честно, — добавил он, чуть наклонив голову в сторону, — с первого дня нашего знакомства я видел её улыбающейся крайне редко. Обычно она либо хмурится, либо смотрит на меня так, будто хочет ударить. Было бы неплохо, если бы она начала улыбаться хотя бы ради профилактики лицевых мышц. Я почувствовала, как моё лицо мгновенно вспыхнуло. Весь пафос момента испарился, сменившись резким, колючим раздражением. Гордость? Забудьте! Под рукой на тумбочке оказался пластиковый колпачок от иглы шприца, оставленный медсестрой. Не раздумывая ни секунды, я схватила его и снайперским броском метнула прямо ему в голову. — Если ты еще хоть раз скажешь нечто подобное, я лично задушу тебя собственными руками! — прошипела я, чувствуя, как горят уши. Колпачок щелкнул его прямо по лбу, но Киётака-кун даже не моргнул, лишь слегка приподнял бровь. Мне было невыносимо стыдно. Мама, Нии-сан, Азуми и, самое главное, отец — все они смотрели на эту сцену. Я меньше всего хотела, чтобы моя семья подумала, будто я осталась той же нелюдимой и колючей девчонкой, какой была в первый год обучения. — Сузуне, манеры… — тихо, с едва скрываемой смешинкой в голосе, произнес Нии-сан. — Это он первый начал! — огрызнулась я, дотягиваясь до подушки, чтобы спрятать за ней пылающее лицо. Отец, который всё это время стоял с каменным выражением лица, вдруг издал короткий звук, подозрительно похожий на смешок. Он внимательно посмотрел на Киётаку-куна, затем на меня, и его взгляд наконец-то смягчился. — Кажется, — медленно произнес отец, — профилактика и правда не помешает. По крайней мере, я вижу, что рядом с тобой она ведет себя куда естественнее, чем со мной. Киётака-кун промолчал, но я видела, как в его глазах промелькнула искра удовлетворения. Он добился своего — разрядил обстановку единственным способом, который всегда работал между нами. Отец негромко рассмеялся, и этот звук окончательно развеял остатки напряжения в палате. Он подошел к Киётаке-куну и, к моему изумлению, ободряюще положил руку ему на плечо. — Ладно, всё нормально, — произнес он, и в его голосе больше не было той пугающей строгости. — Я не держу на тебя зла, Киётака. На самом деле, ты сделал для нашей семьи так много, что я, пожалуй, до конца жизни останусь у тебя в долгу. И если ты действительно хочешь моего благословения на отношения с Сузуне… что ж, так тому и быть. Я не стану вам препятствовать. Мама радостно сложила ладони у груди, а Азуми даже тихонько пискнула от восторга. Киётака-кун заметно выпрямился, и на его лице расцвела редкая, по-настоящему гордая улыбка. Он обернулся ко мне, сияя так, будто только что в одиночку выиграл сложнейшую шахматную партию. В его взгляде читалось немое ожидание: он явно рассчитывал, что я сейчас брошусь ему на шею, похвалю и скажу, какой он молодец, раз смог так быстро расположить к себе моего отца. Но вместо этого он наткнулся на мой ледяной, пронизывающий взгляд. Моё раздражение из-за его «профилактики лицевых мышц» никуда не делось — оно лишь затаилось, ожидая своего часа. — Тебе конец, — процедила я сквозь зубы, глядя прямо ему в глаза. Улыбка Киётаки-куна дрогнула и начала медленно сползать с лица. Он наконец осознал, что совершил тактическую ошибку. Благословение отца — это, конечно, хорошо, но выжить после разговора со мной будет задачей посложнее, чем уничтожение Белой комнаты. — У нас с тобой будет очень долгий… и очень серьезный разговор, — добавила я, выделяя каждое слово. — И поверь мне, Киётака-кун, никакое покровительство Киджимы тебе не поможет. Я буквально видела, как по его спине пробежал холодок. Он почувствовал ту самую ледяную ауру, которую я обычно приберегала для самых исключительных случаев. На мгновение его взгляд стал паническим, и он невольно сделал полшага назад, ища поддержки у Нии-сана. Тот лишь сочувственно покачал головой, мол, тут он бессилен. Киётака-кун сглотнул и снова посмотрел на меня. В этот момент великий стратег и преемник Премьер-министра отчетливо понял: его помиловало государство, его признал мой отец, но в этой палате, под моим взглядом, приговор ему уже вынесен и обжалованию не подлежит. Ему точно не жить. Мама внезапно спохватилась и посмотрела на свои наручные часы. — Ой, посмотрите на время! — воскликнула она, всплеснув руками. — Часы посещения закончатся через десять минут. Нас сейчас медсестры просто вышвырнут отсюда с позором. Она, не теряя ни секунды, начала развивать бурную деятельность. Первой под раздачу попала Азуми, которую мама мягко, но настойчиво подтолкнула к выходу. — Так, все на выход. У нас еще будет куча времени, чтобы насладиться семейными посиделками, а пока… — она хитро прищурилась, переводя взгляд с меня на притихшего Киётаку-куна, — пусть молодые поговорят. Им явно есть что обсудить. — Но подожди, я еще не всё обсудил с Киётакой относительно безопасности… — попытался вставить слово отец, но мама была непреклонна. — Дома обсудишь, Генсей! — отрезала она и, приложив недюжинное усилие, буквально вытолкнула его в коридор вслед за Манабу, который лишь понимающе усмехнулся. Нии-сан даже не пытался сопротивляться — он прекрасно знал, что спорить с мамой в таком настроении бесполезно. Когда в палате остались только мы двое, мама задержалась в дверях. Она бросила на нас последний, лукавый взгляд, полный какого-то особого женского торжества. — Веселитесь! — весело бросила она и с громким щелчком закрыла за собой дверь. В палате мгновенно воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом кондиционера. Ощущение было такое, будто нас заперли в вакууме. Я сидела на кровати, скрестив руки на груди и всё еще чувствуя, как горят щеки, а Киётака-кун остался стоять посреди комнаты. Он выглядел как человек, который только что прошел через шторм и внезапно оказался в эпицентре торнадо, имя которому — Сузуне Хорикита. Он медленно повернул ко мне голову, и в его взгляде больше не было той уверенности, с которой он выступал перед толпой или спорил с моим отцом. Сейчас он выглядел так, будто лихорадочно просчитывает пути отступления, которых просто не существовало. — Сузуне… — осторожно начал он, делая крошечный шаг в мою сторону. — Про «профилактику»… это была всего лишь попытка разрядить обстановку. Ты же понимаешь? Я посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, в котором раздражение постепенно таяло, уступая место горькой иронии. — Если бы не этот шов на животе и не капельница, — я кивнула на трубку, тянущуюся к моей вене, — я бы, скорее всего, приложила тебя чем-нибудь потяжелее, как в старые добрые времена. Но сейчас… мне настолько паршиво, что даже шевелиться больно. Так что считай, что тебе крупно повезло. Киётака-кун моментально изменился в лице. Вся его напускная уверенность, с которой он стоял перед отцом, осыпалась, как шелуха. Он виновато опустил голову, глядя в пол. — Прости, — тихо произнес он. В этом одном слове было столько искреннего раскаяния, что злиться дальше стало просто невозможно. Видя, как сильно он себя корит, я невольно улыбнулась. Моя ладонь слабо, но настойчиво постучала по краю больничной койки, прямо рядом со мной. Я видела, как он замялся, но всё же послушно подошел и сел. Теперь, когда мы остались совсем одни в этой стерильной тишине, маски были окончательно сброшены. Киётака-кун сидел сгорбившись, не в силах поднять на меня глаза. Я чувствовала, как его буквально придавливает к земле тяжесть осознания того, что произошло в тот день. Он ведь действительно едва не потерял меня. Человек, который всегда держал всё под контролем, столкнулся с тем, что его расчеты чуть не стоили мне жизни. Я знала, что в тот момент, когда он увидел меня раненую, его мир рухнул. Он всерьез не видел смысла продолжать борьбу или даже просто дышать дальше, если бы меня не стало. — Иди сюда, — прошептала я. Превозмогая колющую боль в боку, я потянулась к нему и обхватила его руками, прижимая его голову к своей груди. Киётака-кун вздрогнул, его тело на мгновение напряглось, но затем он словно обмяк, пряча лицо в моей больничной сорочке. Я чувствовала его прерывистое дыхание и то, как сильно колотится его сердце. В этот момент я отчетливо понимала: этот парень, которого весь мир сейчас считает гением и будущим лидером нации, в душе всё еще тот самый недолюбленный ребенок, не знающий, что делать со своими чувствами. А еще… я прекрасно знала, что за этой маской скрывается тот еще пошляк, который никогда не упустит возможности оценить ситуацию по-своему. Я нежно погладила его по растрепанным волосам, чувствуя, как он постепенно успокаивается в моих объятиях. Я знала, что такая близость — единственное, что сейчас способно вытащить его из бездны самобичевания и поднять ему настроение. — Ну всё, тише… — пробормотала я, ощущая, как его руки робко, но крепко обхватывают меня в ответ. — Ты здесь. Я здесь. Мы выжили. Киётака-кун что-то невнятно промычал мне в плечо, и я почувствовала, как уголки его губ чуть задели кожу. Кажется, «терапия» начала действовать быстрее, чем я ожидала. Из-за двери всё ещё доносились приглушенные споры моей семьи, но здесь, в этом маленьком пространстве между нами, время наконец-то остановилось. Чуть позже, когда буря эмоций немного утихла, я мягко отстранилась, заставляя Киётаку-куна поднять голову. Его взгляд всё еще был затуманен, но он уже не выглядел таким раздавленным. — Теперь расскажи мне всё, — тихо, но твердо произнесла я. — Что произошло после того, как я отключилась? Я хочу знать всё, от начала и до самого конца. Не упускай ни одной детали. Киётака-кун нехотя «вынырнул» из моих объятий, сел ровнее и на мгновение задумался, собираясь с мыслями. Его лицо снова приобрело ту сосредоточенность, которая была присуща ему во время решения самых сложных задач. — Если начинать с самого начала… — медленно заговорил он, — то первым серьезным препятствием стал Кан Да Гем. Он вкратце описал мне их схватку. Слушая его, я невольно сжала простыню. Киётака-кун признал, что этот человек был настоящим монстром, чья сила и техника были сравнимы с легендарным Чон Гоном. Это была битва на грани человеческих возможностей, где любая ошибка означала смерть. — Но когда я увидел тебя… — его голос на секунду дрогнул, и он отвел взгляд. — Когда я решил, что тебя больше нет, внутри меня что-то окончательно сломалось. Я видела по его рукам, как они непроизвольно сжались в кулаки. Он рассказал, как один за другим пали те, кто стоял у него на пути: Шиба, Ягами и даже Цукиширо. Он не просто побеждал их — он уничтожал всё, что олицетворяло Белую комнату. — А потом был Широ, — продолжил Киётака-кун. — Мой отец выставил против меня свой идеальный проект. Битва с ним была самой сложной. В какой-то момент я понял, что если буду сражаться так, как меня учили в Белой комнате, я проиграю. Чтобы победить «идеал», мне нужно было стать кем-то другим. Я нашел свой собственный путь. Я замерла, пытаясь переварить услышанное. Всё это звучало как легенда, в которую трудно поверить, если бы не шрамы на его теле. Однако последняя фраза заставила меня нахмуриться. — Свой собственный «путь»? — я вопросительно наклонила голову, вглядываясь в его спокойное лицо. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под этими словами, Киётака-кун. Что именно ты нашел в той битве, чего в тебе не было раньше? Киётака-кун озадаченно почесал затылок, прищурившись, словно пытался перевести сложнейшую математическую формулу на язык, понятный обычному человеку. — Как бы это проще объяснить… — пробормотал он. — Сузуне, ты ведь слышала когда-нибудь о парадоксах Зенона? — Ты имеешь в виду Ахиллеса и черепаху? — я вопросительно приподняла бровь. — Суть в том, что быстроногий герой никогда не догонит медлительное животное, потому что каждый раз, когда он достигает точки, где черепаха была мгновение назад, та успевает продвинуться чуть дальше. Расстояние между ними сокращается до бесконечности, но никогда не исчезает полностью. Киётака-кун кивнул, и в его глазах блеснул знакомый аналитический огонек. — Именно. Мой «путь» основан на этом принципе. Подними ладонь, пожалуйста. Я молча сделала то, что он просил. Киётака-кун сжал руку в кулак и легонько, почти невесомо коснулся центра моей ладони. — Представь, что твоя рука — это сила и скорость противника, а мой кулак — моя адаптация, — начал объяснять он. — Вообрази шкалу боевой мощи от нуля до ста. Когда Широ вступал в бой, он был в начальной точке. Моя адаптация мгновенно перемещала меня на отметку «пятьдесят» — ровно на половину пути до абсолюта. Как только он делал рывок, увеличивая свою скорость, и наконец достигал точки «пятьдесят» в надежде сравняться со мной, я тут же преодолевал половину оставшегося отрезка и перемещался в точку «семьдесят пять». Он чуть сильнее прижал кулак к моей ладони, продолжая наглядно демонстрировать свою теорию. — Стоило ему мобилизовать все резервы и дойти до семидесяти пяти, как я снова делил остаток пути пополам и оказывался на значении восемьдесят семь с половиной. А затем — девяносто три и семьдесят пять. Поскольку любое расстояние можно делить на два до бесконечности, разрыв между мощью противника и моей защитой никогда не достигает нуля. Киётака-кун убрал руку и серьезно посмотрел на меня. — В этой математической ловушке атаки врага буквально «застревают». Они теряют свою эффективность в бесконечно малых величинах. Физически невозможно преодолеть этот последний шаг, потому что я всегда нахожусь в той самой неуловимой точке, которая на половину ближе к совершенству, чем точка моего оппонента. Я назвал это Техникой Бесконечного Опережения. Это не просто стиль боя. Это мироощущение, где я больше не соревнуюсь с кем-то, а становлюсь самим воплощением прогресса. Я смотрела на него, пытаясь осознать масштаб этой концепции. То, что он описывал, выходило за рамки обычных боевых искусств. Это была чистая логика, возведенная в абсолют и превращенная в оружие. — Значит… ты стал недосягаемым? — тихо спросила я, чувствуя легкий холодок. — Ты создал дистанцию, которую невозможно сократить физически? — Не совсем так, Сузуне, — мягко поправил меня Киётака-кун. — Дистанцию сократить можно, и физически противник может оказаться рядом. Но вот его уровень силы никогда не достигнет моего. Суть в том, что я прогрессирую быстрее, чем любой оппонент успевает за мной. Другими словами, я всегда остаюсь сильнее своих врагов, буквально становясь для них непобедимым. В тот момент, когда они думают, что сравнялись со мной, я уже нахожусь на недосягаемой высоте. Я приложила ладонь ко лбу и тяжело вздохнула, пытаясь уложить в голове этот математический абсурд, ставший реальностью. — С тобой, как обычно, слишком много проблем… — пробормотала я, чувствуя, как кружится голова от его объяснений. — Ты превратил саму логику в оружие. Но, честно говоря, сейчас мне плевать на парадоксы и бесконечные прогрессии. Главное — ты жив, и самое страшное наконец-то осталось позади. Киётака-кун ничего не ответил. Я видела, как напряжение, которое он тащил на себе долгие недели, наконец начало отступать. Впервые за долгое время он позволил себе по-настоящему расслабиться. Медленно и очень аккуратно, словно боясь причинить мне боль, он опустился на край койки и лег головой мне на колени. Его лицо оказалось прямо под моим, и он посмотрел на меня снизу вверх. Этот взгляд был лишен его обычной расчетливости — в нем была лишь тихая, измотанная нежность. — Если бы оно и правда так было, — негромко произнес он, прикрывая глаза. Я замерла, чувствуя тяжесть его головы и тепло, исходящее от него. Его слова прозвучали странно — как будто он знал что-то, чего еще не знала я, или как будто тень Белой комнаты всё еще тянулась за ним, несмотря на все его «бесконечные опережения». Я запустила пальцы в его волосы, осторожно поглаживая их, и почувствовала, как он едва заметно вздрогнул от этого простого жеста. — Что ты имеешь в виду, Киётака-кун? — тихо спросила я, вглядываясь в его черты. — Неужели ты думаешь, что это еще не конец? — О нет, я не об этом, — отозвался Киётака-кун, едва заметно качнув головой у меня на коленях. — Просто та глава моей жизни, что называлась Белой комнатой, наконец-то закрыта. Но теперь впереди маячит работа с Киджимой, а это, поверь, сулит не меньше головной боли. Я не выдержала и коротко усмехнулась, продолжая перебирать его волосы. — Нашел о чем переживать, — фыркнула я. — Знаешь, я почти уверена: ты сейчас так сокрушаешься только потому, что тебе элементарно лень впрягаться во всю эту государственную деятельность. Угадала? Он на мгновение затих, глядя куда-то в потолок абсолютно пустым взглядом, а затем выдал своим привычным, невозмутимым тоном: — Ты права. Терпеть не могу работать. И напрягаться лишний раз — тоже. Если бы был способ просто лежать и ничего не делать до конца дней, я бы точно его нашел. Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Передо мной лежал человек, который только что переписал историю страны и выжил в аду, но сейчас он жаловался на «необходимость трудиться» с таким искренним унынием, что в нем невозможно было не узнать того самого парня из класса 1-D. Того самого Аянокоджи Киётаку-куна, которого я встретила в автобусе в первый учебный день. Простодушный лентяй, который вечно пытался слиться с фоном и не делать лишних движений… Наверное, именно за это я его и полюбила. Не за гениальный мозг или непобедимость, а за эти нелепые, человеческие черты. За те крохотные, едва заметные радости, которые он привносил в мою жизнь, даже сам того не осознавая. Сейчас я уже просто не могла представить свое утро, свой день или свое будущее без этого невыносимого, ленивого, но такого родного человека. — Знаешь, — тихо произнесла я, наклонившись к самому его уху, — тебе всё равно придется работать. Хотя бы для того, чтобы обеспечивать мои капризы, когда меня выпишут. Так что привыкай. Я отвела взгляд от Киётаки-куна и посмотрела в окно палаты. Токио за стеклом медленно погружался в сумерки, зажигая тысячи огней, которые теперь казались не тревожными, а на удивление мирными. В памяти невольно начали всплывать обрывки нашего общего пути. Тот первый день в автобусе, когда его безразличный взгляд казался мне лишь признаком заурядности. Наши вечные споры в классе 1-D, его тихий голос, за которым, как выяснилось позже, скрывалась воля, способная сокрушить любую систему. Я вспомнила холод необитаемого острова, интриги на круизном лайнере и тот момент, когда я осознала, что этот «простодушный лентяй» стал для меня центром вселенной. Кто бы мог подумать, что девушка, мечтавшая лишь о признании брата, и юноша, бежавший из самой совершенной тюрьмы в мире, пройдут через предательства, кровь и политические заговоры, чтобы оказаться здесь — в тихой больничной палате. Мы оба изменились. Я научилась видеть мир за пределами собственных амбиций, а он… он научился чувствовать. И пусть впереди его ждут новые битвы на политической арене, а меня — долгий путь восстановления, это уже не имело значения. Глядя на его лицо, я поняла одну простую истину: наше «превосходство» никогда не заключалось в баллах, рангах или способности делить дистанцию до бесконечности. Оно заключалось в том, что среди хаоса и лжи мы смогли найти друг друга и остаться людьми. — Теперь мы сами напишем свою историю, — едва слышно прошептала я, чувствуя, как его рука крепче сжимает мою. Шторм закончился. Тень Белой комнаты окончательно растаяла в свете городских огней. И хотя впереди была целая жизнь, полная новых трудностей, я знала — пока он рядом, любая сложность будет лишь очередным шагом на нашем собственном, бесконечном пути. Это был конец той долгой главы, что началась в школьном автобусе. И начало чего-то гораздо более важного. Настоящей жизни. (Примечание автора: Вот и я поставил точку в этой финальной главе, и история пришла к своему логическому завершению. Честно говоря, в этот момент внутри какое-то странное ощущение — смесь облегчения, пустоты и тихой радости. Как будто ты долго шел по одному пути, привык к нему, а потом внезапно оказываешься в конце, где уже некуда идти, только остановиться и оглянуться назад. Как я и обещал ранее, я хотел сделать такой финал, чтобы им остались довольны все. Не знаю, упоминал ли я это напрямую или нет, но на самом деле я очень давно оставил небольшую подсказку о том, каким все закончится. Та самая сцена, где Сузуне и Киётака вместе смотрели фильм. Я долго думал, как спрятать этот намек так, чтобы он не бросался в глаза, чтобы его можно было заметить только задним числом. И, похоже, я немного перестарался… потому что, насколько я видел, никто так и не уловил этот момент. Но, если быть честным, это даже немного радует. Значит, история смогла сохранить интригу до самого конца. Я хочу сказать огромное спасибо каждому, кто был со мной на этом пути. Всем, кто читал, ждал новые главы, оставлял комментарии, делился своими мыслями и эмоциями. Вы даже не представляете, насколько это было важно для меня. Каждый раз, когда я выкладывал главу перед сном, а утром просыпался и видел десятки уведомлений… это были, без преувеличения, самые теплые и любимые моменты за все время работы над этой историей. Вы сделали этот путь живым. На этом, впрочем, еще не совсем конец. Я планирую написать несколько экстра-глав, чтобы окончательно закрыть все оставшиеся моменты и попрощаться с этой историей так, как она того заслуживает. Так что не вздумайте расслабляться, дорогие читатели… потому что именно в этих главах будет, пожалуй, самая веселая и легкая часть всей истории. Спасибо вам еще раз. Берегите себя, и до скорой встречи. Всем удачи и всем пока.)