Жизнь после смерти

Мир возвращался ко мне медленно, словно нехотя. Сначала был только белый шум и запах антисептиков, а затем — яркий, режущий глаза свет. Я моргнула раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение на потолке, покрытом стерильными панелями. Я жива? Рука инстинктивно дернулась к животу, туда, где я в последний раз чувствовала разрывающий жар пули. Но боли не было. Только тугая повязка и странное, почти пугающее ощущение легкости во всем теле, будто я сбросила с плеч неподъемный груз. Я приподнялась на локтях, осматривая палату. Одиночная, дорогая, залитая мягким солнечным светом. Мой взгляд упал на тумбочку рядом с кроватью, и на мгновение у меня перехватило дыхание. Она была буквально завалена открытками, записками и небольшими букетами цветов. Я протянула руку и взяла верхнюю карточку. «Хорикита-сан, мы все молимся за ваше выздоровление! Пожалуйста, возвращайтесь скорее, без вас в офисе всё не так. С уважением, Танака». Следом лежала записка от Мизуки-сан, а за ней — целая стопка открыток от старых друзей из школы Кодо Икусей. Их было так много, что казалось, мне действительно понадобится целый день, чтобы прочитать каждое пожелание. Имена мелькали перед глазами: Судо-кур, Кушида-сан, Каруизава-сан… Даже те, с кем я почти не общалась в последние годы, прислали слова поддержки. Это было трогательно, почти до слез, но в моей голове уже начали пульсировать другие, куда более важные вопросы. Где я нахожусь? Какая это больница? И самое главное… сколько времени я провела в этой пустоте? Но больше всего меня жгло изнутри отсутствие того, кто должен был быть здесь. Человека, чьи глаза — последние, что я видела перед тем, как тьма окончательно поглотила меня. — Киётака-кун… — прошептала я, и мой голос прозвучал слабо, надтреснуто. Я оглядела комнату в поисках его фигуры, тени в углу или хотя бы его записки среди этого моря цветов. Но палата была пуста. Тишину нарушал только мерный писк монитора, фиксирующего мой пульс, который начал стремительно ускоряться. Где он? Почему его нет рядом? И что же с ним произошло? Дверь палаты тихо приоткрылась, и внутрь заглянула медсестра. Стоило ей увидеть, что я сижу в постели и смотрю на неё, как она невольно ахнула, прикрыв рот ладонью. В её глазах промелькнуло такое искреннее изумление, будто она увидела привидение, а не пациента. Она явно не ожидала, что я приду в себя так скоро или вообще приду. Она быстро подошла к кровати, стараясь сохранять профессиональное спокойствие, но руки её заметно подрагивали, когда она начала проверять капельницу и показатели на мониторах. — Хорикита-сан! Вы… вы очнулись! Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Ничего не болит? — засыпала она меня вопросами, внимательно всматриваясь в моё лицо. Я сделала глубокий вдох. Внутри всё еще сидел страх, что это просто затянувшийся сон перед смертью, но холодный воздух в легких и запах лекарств были слишком реальными. — Жить буду, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим. — Чувствую себя на удивление хорошо. Только в боку немного покалывает, там, куда попала пуля, но это терпимо. Пока я говорила, в голове крутились тысячи мыслей. Я пыталась вспомнить тот момент в Белой комнате. Вспышка, резкий толчок и холод, разливающийся под ребрами. Как я оказалась здесь? Мои пальцы невольно сжали край одеяла. Я ощущала странное оцепенение, когда думала о том, что произошло после того, как я закрыла глаза. Мысль о Киётаке-куне не давала мне покоя, она пульсировала в висках тяжелым молотом. Жив ли он? Неужели он оставил меня одну в этом мире, полном открыток от людей, которые мне сейчас были совсем не важны? Мне было страшно задать этот вопрос вслух, потому что ответ мог разрушить ту хрупкую стабильность, которую я только что обрела. Медсестра тяжело выдохнула, её плечи заметно опустились, и она с облегчением улыбнулась. — Слава богу. Хорикита-сан, я так рада, что с вами всё в порядке. Честно говоря, когда вас привезли… — она замялась, подбирая слова. — Если бы вам не оказали первую помощь прямо там, на месте, и если бы не сложнейшая работа хирургов, которые приняли вас сразу по прибытии, вас бы сейчас здесь не было. Вы родились под очень счастливой звездой. Я слушала её, но в сознании эхом отдавались слова: «первая помощь на месте». Кто это сделал? Киётака-кун? Это был он, я знала это. Он всегда просчитывал всё до мелочей, даже когда всё вокруг рушилось. Но осознание того, насколько близко я была к смерти, вызвало у меня лишь глухое раздражение на саму себя. Я была слабой. Я стала обузой, которую ему пришлось спасать, пока он сам наверняка сражался за свою жизнь. Моё сердце сжалось от тревоги. Каждое доброе слово медсестры о моём «чудесном спасении» ощущалось как соль на ране, потому что я понимала — за мою жизнь была заплачена какая-то огромная, страшная цена, о которой я пока ничего не знала. Я должна была узнать правду, чего бы мне это ни стоило. Я заставила себя успокоить дыхание и посмотрела медсестре прямо в глаза. Этот вопрос жег мне горло с самой секунды пробуждения, но я боялась, что голос дрогнет. — Могу я поинтересоваться… кто именно оказал мне ту первую помощь? — спросила я, стараясь, чтобы мой тон звучал как можно более буднично. Медсестра на мгновение замерла, её взгляд стал задумчивым. Она сложила руки на груди, словно восстанавливая в памяти события той ночи, когда меня доставили в госпиталь. — Знаете, в отчетах экстренных служб говорилось что-то совершенно невероятное, — начала она, понизив голос. — Врачи в приемном покое до сих пор обсуждают это. Говорили, что одна из девушек, выпускница того… места, где всё случилось, провела операцию прямо на месте, едва вы получили ранение. Она умудрилась не только извлечь пулю в тех условиях, но и сделать вам переливание крови. Хирурги сказали, что техника была идеальной, почти сверхчеловеческой. Если бы не её хладнокровие, вы бы не дотянули до операционной. Меня словно током ударило. Описание было слишком точным, чтобы ошибиться. Холодная расчетливость, запредельные медицинские навыки и способность действовать в эпицентре хаоса… Это была Амасава-сан. Я прикрыла глаза, пытаясь осознать это. Амасава-сан, которая всегда казалась мне непредсказуемой и опасной, в тот адский момент выбрала спасти меня. Как она смогла провести такую сложную манипуляцию в одиночку? Мои мысли путались. Я всегда относилась к ней с осторожностью, видя в ней лишь продукт Белой комнаты, лишенный обычных человеческих чувств. Но теперь я была обязана ей жизнью. Эта мысль вызывала у меня странный коктейль из благодарности и недоумения. Почему она это сделала? Неужели за её маской насмешливой куклы скрывалось что-то большее? Но этот вопрос тут же отошел на второй план, уступая место нарастающей тревоге. Если Амасава-сан занималась мной, то что произошло с ним? — Неужели… — я запнулась, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться о ребра. — Неужели, кроме меня, больше никто не пострадал? Кто-нибудь еще поступил в эту больницу вместе со мной? Я видела, как выражение лица медсестры мгновенно изменилось. Веселая искорка в её глазах погасла, она опустила голову, и на её лицо легла тяжелая тень печали. Она замялась, избегая моего взгляда, и это молчание напугало меня больше, чем любые слова. — Нет, Хорикита-сан, — тихо произнесла она. — К сожалению, вы были не единственной. Почти одновременно с вами в реанимацию привезли еще одного молодого человека. Его состояние… оно было намного серьезнее вашего. Холод пробежал по моей спине. В этот момент я поняла, что все мои страхи обретают форму. Весь мир вокруг, со всеми его открытками и цветами, перестал существовать. Остался только этот давящий страх за человека, который, как я теперь понимала, отдал за мою легкую повязку на боку всего себя без остатка. Я резко рванулась вверх, отбрасывая одеяло. В ушах зашумело, а перед глазами на миг поплыли темные пятна. — Как он?! — мой голос сорвался на крик. — Он жив? Скажите, что с ним все в порядке! Но стоило мне попытаться спустить ноги с кровати, как в боку словно провернули раскаленный нож. Резкая, пульсирующая боль пронзила все тело, заставив меня судорожно выдохнуть и согнуться пополам. Силы мгновенно оставили меня, и если бы медсестра не подскочила вовремя, я бы просто сползла на пол. Она мягко, но настойчиво уложила меня обратно, поправляя подушки. — Тише, Хорикита-сан, тише! Вам категорически нельзя делать резких движений, швы могут разойтись. — в её голосе слышался испуг вперемешку со строгим выговором. — Хорошо… я поняла, — прохрипела я, вцепляясь пальцами в простыни и пытаясь унять дрожь. — Я буду лежать смирно, обещаю. Только прошу вас… расскажите мне все. Что с ним случилось? Я видела, как медсестра отвела взгляд, и это движение отозвалось во мне ледяным предчувствием. Она тяжело вздохнула, присаживаясь на край стула рядом. — Если вы об Аянокоджи Киётаке-куне… то все было просто ужасно, — тихо начала она. — Знаете, не только наша больница, но и вся страна следила за тем, что там происходило. Те кадры… это было невыносимо. Но когда его доставили к нам в отделение, даже опытные врачи не смогли скрыть шока. Она замолчала на секунду, подбирая слова, а я чувствовала, как с каждым её словом воздух в палате становится гуще, мешая мне дышать. — Ему отрубили руку, Хорикита-сан. На теле буквально не осталось живого места: множество глубоких и рваных порез от меча, сломанные кости, разбитые ребра. Ушибы, гематомы, ссадины по всему телу… Кровь… он потерял так много крови после того, как лишился руки, что врачи удивлялись, как в его теле вообще теплилась жизнь, когда он переступил порог операционной. Я почувствовала, как кровь отливает от моего лица. Онемение поползло от кончиков пальцев к самому сердцу. Слышать это было невыносимо — каждое описание травмы Киётаки-куна ощущалось так, будто это меня снова и снова пронзали сталью. В моей голове не укладывалось, как один человек мог вынести столько боли и при этом продолжать бороться. «Через что тебе пришлось пройти, пока я была без сознания, Киётака-кун?» — эта мысль жгла меня изнутри похлеще любой раны. Я представила его там, в тех холодных коридорах, истекающего кровью, однорукого, но всё равно идущего вперед ради… ради чего? Ради меня? Ради того, чтобы я могла проснуться сегодня? Чувство вины накрыло меня тяжелой волной, сдавливая грудь. Я всегда гордилась своей самостоятельностью, своей силой, но правда была горькой: я лежала здесь живая только потому, что Киётака-кун позволил растерзать себя на куски. Мне стало физически дурно от осознания масштаба его жертвы. Каждое слово медсестры эхом отдавалось в моей голове, превращая мое «хорошее самочувствие» в какое-то позорное клеймо. Я закрыла лицо уцелевшей рукой, пытаясь сдержать подступившую тошноту и слезы, которые я не имела права проливать, пока не узнаю главного. — Он жив? — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. Я до боли сжала края простыни, ожидая ответа так, словно от него зависела работа моего собственного сердца. Медсестра отвела взгляд. Она долго молчала, перебирая пальцами край своего медицинского халата, и эта пауза показалась мне вечностью. Было видно, как ей тяжело, как она подбирает слова, чтобы не разрушить меня окончательно. Она явно видела наши карты, знала, в каких отношениях мы состоим, раз нас привезли из того ада вместе. — Он жив, Хорикита-сан… — наконец выдохнула она, но в её голосе не было радости. — Но… — Что «но»? — я подалась вперед, игнорируя вспышку боли в боку. — Он очнулся гораздо раньше вас, — медсестра заговорила быстро, словно стараясь поскорее избавиться от этой тяжелой правды. — И его… его сразу взяли под стражу. Прямо здесь, в больничном блоке. Аянокоджи-кун обвиняется по четырём тяжким статьям уголовного кодекса. Из-за общественного резонанса и тяжести содеянного прокурор требует высшей меры. В лучшем случае ему грозит пожизненное заключение без права на помилование. Либо… смертная казнь через повешение. Мир вокруг меня в одно мгновение перестал существовать. Звуки больничного коридора, писк приборов, шелест листвы за окном — всё это исчезло, сменившись оглушительным, давящим вакуумом. Я замерла, не в силах даже вдохнуть. Смертная казнь? Для него? Мои мысли превратились в хаотичный вихрь, который выжигал всё изнутри. Перед глазами поплыли пятна. Значит, он вытащил меня из лап смерти, позволил изуродовать себя, потерял руку и прошел через нечеловеческую боль только для того, чтобы теперь его жизнь оборвали на виселице? Это было несправедливо. Это было чудовищно неправильно. Я судорожно вцепилась пальцами в свои волосы, чувствуя, как реальность уходит из-под ног. Разум отказывался принимать эту информацию, он просто буксовал, выдавая одну и ту же страшную картину: Киётака-кун в холодной камере, ждущий конца. Я чувствовала, что нахожусь на самой грани нервного срыва. Грудь сдавило так, будто на неё положили бетонную плиту. Он спас меня, он уничтожил Ацуоми, он положил конец кошмару Белой комнаты, и теперь закон, ради которого мы все так старались, собирается его убить? «Нет, нет, нет… это не может так закончиться», — билось в моей голове. Я сидела на кровати, раскачиваясь из стороны в сторону, и из моей груди вырвался глухой, надрывный стон. Вся та легкость, которую я почувствовала после пробуждения, обернулась неподъемным свинцом. Я должна была что-то сделать, как-то помешать этому, но сейчас я была лишь слабой, прикованной к постели тенью самой себя, в то время как время Киётаки-куна неумолимо истекало. Медсестра увидела моё состояние и поспешно коснулась моего плеча, пытаясь вернуть меня в реальность. Она заговорила быстро, надеясь, что следующая новость станет для меня хоть каким-то якорем. — Подождите, Хорикита-сан, это ещё не все! — воскликнула она, стараясь перекрыть шум в моей голове. — Да, генеральный прокурор Курокава непреклонен и требует высшей меры, закон для него превыше всего. Но он оказался почти в полной изоляции. Руководители высших прокуратур по всей стране во главе с Хиратой Йоске-саном открыто выступили против этого решения. Хирата-сан… он делает всё возможное, чтобы оспорить обвинение. Она сделала паузу, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на благоговение. — И дело не только в юристах. Хорикита-сан, вы не представляете, что сейчас творится на улицах. Миллионы граждан — от Хоккайдо до самой Окинавы — вышли на митинги. Вся страна буквально встала на дыбы. Люди требуют немедленно помиловать и освободить Аянокоджи-куна. Та запись с камеры… её посмотрел каждый японец. Весь мир видел, как он сражался, как терял силы, как истекал кровью, но не отступал ни на шаг. Я слушала её, и в моей груди начало разливаться странное, болезненное тепло. Миллионы людей… они увидели его. Не «идеальный инструмент» Белой комнаты, не холодного гения, а человека, который поставил на кон свою жизнь, чтобы остановить тиранию Ацуоми Аянокоджи и его преступления против человечества. — Люди понимают, — продолжала медсестра, — что он сделал то, на что не осмелилось бы целое государство. Он уничтожил монстра. И все видели, ради чего — или ради кого — он это делал. То, как он защищал вас, Хорикита-сан… это тронуло сердца даже самых черствых людей. Для всей страны он теперь не преступник, а герой, которого пытаются принести в жертву правительству. Я прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип. Значит, он не один. Вся боль, вся эта пролитая кровь не остались незамеченными. Мысль о том, что Хирата-кун борется за него на правовом поле, а миллионы незнакомых людей — на улицах, дала мне первый глоток чистого воздуха с момента пробуждения. Киётака-кун всегда был одиночкой, он привык нести всё на своих плечах в абсолютной тишине. Но теперь эта тишина была разбита голосами миллионов. Если весь мир встал за его спиной, значит, у нас ещё есть шанс. Я не могла просто лежать здесь, пока другие сражаются за него. Моё тело всё ещё ныло, а рана пульсировала, но внутри меня начало разгораться холодное и ясное пламя. Если он выжил в том аду ради меня, я сделаю всё, чтобы он не погиб в этом мире из-за бумажных законов. Я должна была стать частью этой борьбы. Слова медсестры о миллионах людей, вставших на защиту Киётаки-куна, подействовали на меня сильнее любого обезболивающего. Внутри всё сжалось от яростного нежелания оставаться безучастной. Я не могла просто лежать и смотреть в потолок, когда его жизнь висела на волоске. Превозмогая резкую вспышку боли, я рывком села. Правая рука сама потянулась к катетеру в вене. Короткий, резкий рывок — и игла вышла, оставив на коже каплю крови. — Хорикита-сан, что вы делаете?! Вам нельзя! — вскрикнула медсестра, пытаясь удержать меня за плечи. Я проигнорировала её, стиснув зубы так, что челюсти заныли. Опустив ноги на холодный пол, я почувствовала, как комната на мгновение качнулась. Боль в боку тут же отозвалась пульсирующим жаром, будто к ране приложили раскаленное железо. Я плотно прижала ладонь к повязке, пытаясь сдержать это чувство, и медленно поднялась. — Я должна… идти к нему, — прохрипела я, делая первый шаг. Стена была холодной и скользкой, но она стала моей единственной опорой. Медсестра продолжала что-то говорить, умолять меня вернуться в постель, но её голос доносился до меня как сквозь слой воды. Мой разум был сосредоточен только на одном: каждый шаг приближает меня к нему. Я должна увидеть его, должна сказать, что он не один, что я здесь. Я прошла всего пару метров, когда тяжелая дверь палаты внезапно распахнулась. Я замерла, тяжело дыша и не в силах оторвать руку от стены. В проеме показались люди, которых я меньше всего ожидала увидеть здесь всех вместе. Впереди шел Нии-сан, его лицо было бледным и осунувшимся, но взгляд оставался таким же пронзительным. За ним шла моя мама, чьи глаза были красными от слез, отец, выглядевший постаревшим на десять лет, и младшая сестра Азуми, которая при виде меня испуганно вскрикнула. Увидев их, я почувствовала, как остатки адреналина мгновенно улетучиваются. Напряжение, которое держало меня на ногах, исчезло, сменившись невыносимой слабостью. Колени подкосились, и мир начал стремительно заваливаться в сторону. — Сузуне! — голос Нии-сана донесся до меня уже в падении. Я не успела коснуться пола. Сильные, уверенные руки подхватили меня, не давая рухнуть. Я уткнулась лбом в его плечо, чувствуя знакомый запах и тепло. — Нии-сан… — прошептала я, окончательно теряя силы. — Пожалуйста… Киётака-кун… он… В этот момент я поняла, что больше не могу сражаться в одиночку. Мое тело предало меня, но осознание того, что моя семья здесь, принесло мимолетное чувство безопасности, которого мне так не хватало все эти дни. Нии-сан молча поднял меня, словно я ничего не весила, и осторожно уложил обратно на подушки. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как плотно сжаты его губы. — Сузуне, довольно. Тебе нужно слушаться врачей и отдыхать, — его голос был тихим, но в нем звучали те самые стальные нотки, которые раньше заставляли меня подчиняться бездумно. — Ты потеряла много крови и только что пришла в себя. Ты слишком слаба, чтобы даже стоять на ногах. Я попыталась снова приподняться, игнорируя протестующий крик собственного тела. — Как ты можешь говорить об отдыхе, Нии-сан? — я смотрела ему прямо в глаза, и в моем взгляде не было прежнего смирения. — Как я могу просто лежать и смотреть в потолок, когда человек, который сражался за меня, поставив на кон всё, сейчас сидит за решеткой? Киётака-кун… он пожертвовал рукой, он позволил превратить себя в живую рану ради того, чтобы мы сейчас могли здесь стоять и разговаривать. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, насколько он важен. И для тебя, и для меня! Я перевела взгляд на маму и Азуми. Моя младшая сестра дрожала, прижимая ладони к лицу, а в глазах мамы отражалась такая глубокая печаль, что мне на миг стало не по себе. — Неужели я не права? — мой голос дрогнул, переходя на надрыв. — Азуми, мама… вы ведь помните, как он сидел с нами за одним столом? Как мы тепло приняли его в нашем доме? Он стал частью нашей семьи, пусть и неофициально. И теперь… вы действительно готовы позволить убить его? После всего, что он сделал для нас? Азуми не выдержала и всхлипнула, пряча лицо в ладонях. Она была еще слишком молода, чтобы видеть столько жестокости, но она любила Киётаку-куна как брата. Я видела, как её плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Мама подошла ближе и села на край моей кровати, накрыв мою дрожащую руку своей холодной ладонью. — Ты абсолютно права, Сузуне, — тихо произнесла она, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Никто из нас не хочет для него такой участи. Мы все в долгу перед ним, и сердце разрывается от мысли о том, где он сейчас находится. Но… — она запнулась, и её голос стал совсем слабым. — Сейчас на данном уровне мы обычные люди, доченька. Против нас — государственная машина и законы, которые не знают жалости. Мы просто не знаем, как нам сделать хоть что-то, что действительно могло бы ему помочь. Мы бессильны перед этим судом. «Бессильны». Это слово ядом растекалось по палате. Я смотрела на своих родных и видела в их глазах ту же беспомощность, которая когда-то правила моей жизнью. Но сейчас внутри меня что-то изменилось. Если закон был слеп к жертве Киётаки-куна, значит, этот закон должен был быть изменен. И если моя семья не знала, с чего начать, я должна была найти этот путь сама, даже если мне пришлось бы ползти к залу суда на коленях. Я перевела взгляд на отца. Он стоял чуть поодаль, сохраняя то самое бесстрастное выражение лица, которое всегда делало его похожим на каменное изваяние. В его фигуре не было и намека на волнение, только привычная строгость и дисциплина. — Папа, — я заговорила громче, и в моем голосе прорезались нотки отчаяния. — Ты ведь один из руководителей партии «Граждан». Ты правая рука Премьер-министра. Неужели твоего влияния и твоего слова недостаточно, чтобы прекратить всё это? Ты действительно ничего не можешь сделать? Отец долго молчал, глядя на меня своим тяжелым взглядом. В палате стало так тихо, что я начала слышать собственное пульсирующее дыхание. Наконец он выдохнул и заговорил — ровно, чеканя каждое слово. — Окончательное решение еще не может быть вынесено, Сузуне. Ситуация зашла в тупик. Он подошел ближе к кровати, заложив руки за спину. В его лице всё еще не было сочувствия, только холодный расчет, но в самих словах чувствовалось скрытое напряжение. — Я согласен с тем, что следует учитывать мотивы Аянокоджи. Он действовал ради благой цели, устраняя преступную организацию. Но хоть его намерения и были верными, закон требует его наказать за лишение жизни людей. Таков кодекс. Однако сейчас против системы играет не только мнение других органов власти и протесты миллионов людей от Хоккайдо до Окинавы. Произошло то, чего правительство никак не ожидало. Я затаила дыхание, боясь прервать его. Отец нахмурился, и в его глазах промелькнула тень серьезного беспокойства. — Недавно генеральному прокурору Курокаве пришло письмо. Личное послание от Оябуна клана Ямазаки. При упоминании этого имени я увидела, как напрягся Нии-сан. Имя Чон Гона внушало трепет даже в высших политических кругах. — Ямазаки Чон Гон четко выразил свою позицию, — продолжал отец. — Он официально встал на защиту Аянокоджи и заявил, что сделает всё, чтобы освободить его. И это не пустые угрозы. Чон Гон прямо предупредил Курокаву: если он и дальше будет настаивать на смертном приговоре, Оябун задействует все свои ресурсы. Все семьи якудза в Японии, которых он объединил под своим началом, сделают всё, чтобы помешать ему. Он недвусмысленно дала понять, что в этом случае и сам генпрокурор, и вся его семья могут лишиться жизни. Я замерла, пытаясь осознать масштаб случившегося. Значит, на защиту Киётаки-куна встала не только общественность, но и самая опасная сила в стране. Чон Гон был готов развязать войну, чтобы вытащить его. — Сейчас правительство в ужасе, — добавил отец. — Они боятся народного бунта с одной стороны и тотальной войны с объединенным криминальным миром — с другой. Мы ищем выход, Сузуне. Но пойми: сейчас жизнь Аянокоджи зависит от того, кто окажется упрямее — прокурор со своим законом или те силы, которые решили пойти против него ради спасения одного человека. Я слушала его, и мои мысли путались. С одной стороны, я чувствовала облегчение от того, что у него есть такие могущественные защитники, но с другой — мне было страшно. Весь этот хаос, вся эта угроза гражданской войны… и в центре всего этого — Киётака-кун, который просто хотел, чтобы я жила. Нии-сан перевел взгляд на отца, и в его глазах я увидела странную решимость, смешанную с чем-то похожим на тяжесть. Он долго смотрел на него, прежде чем заговорить. — Отец, может быть, стоит рассказать ей всё как есть? — голос Нии-сана был непривычно глухим. — Кто, кроме Сузуне, имеет больше прав знать правду? Я замерла, переводя взгляд с одного на другого. В груди возникло неприятное чувство, будто от меня скрывали не просто политические интриги, а нечто такое, что могло изменить моё восприятие реальности. Отец не ответил сразу. Он посмотрел на медсестру, которая как раз закончила возиться с моей капельницей. — Прошу вас, оставьте нас, — негромко, но властно произнес он. Медсестра поспешно кивнула и, не проронив ни слова, удалилась, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. В палате воцарилась давящая тишина. Даже Азуми перестала всхлипывать, чувствуя, как изменилась атмосфера. Отец подошел к окну, заложив руки за спину, и на мгновение замер, глядя на город. Затем он обернулся ко мне. Его лицо казалось еще более суровым, чем обычно. — Три дня назад, — начал он, и каждое его слово падало в тишину, как тяжелый камень, — я и Премьер-министр лично посетили следственный изолятор. Мы встретились с Аянокоджи. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Три дня назад? Когда я была еще в коме, они уже говорили с ним? — Вы виделись с ним? И что… что он сказал? — мой голос задрожал от волнения. — Почему Премьер-министр пошел к нему лично? Отец вздохнул и сел на стул напротив моей кровати. Я поняла: он больше не собирается отделываться общими фразами о «законе» и «кодексе». Он решил рассказать мне всё, что на самом деле произошло в той камере и о чем они договорились. В этот момент я осознала, что правда, которую я сейчас услышу, может оказаться куда более сложной и болезненной, чем всё, что я представляла себе до этого. Моё сердце забилось чаще, я приготовилась слушать, боясь пропустить хоть единый вздох.

***

(От лица Аянокоджи Киётаки)

Бетонные стены изолятора давили своей пустотой, но для меня эта тишина была привычной. Я сидел на краю койки, медленно разжимая и сжимая пальцы левой руки. Мой взгляд был прикован к уродливому багровому шву, который кольцом опоясывал предплечье. Мне повезло. Это было холодное, расчетливое заключение. Бригада скорой помощи и хирурги сработали на пределе человеческих возможностей. Руку успели пришить до того, как в тканях начались необратимые процессы ишемии. Благодаря аномально высокой регенерации моего тела, которую так усердно взращивали в Белой комнате, нервные окончания начали срастаться с поразительной скоростью. Функциональность вернулась, но это была лишь тень прежнего совершенства. По моим внутренним расчетам, пиковая мощность левой руки упала примерно на 10%. Мелкая моторика всё еще подводила — пальцы иногда не слушались, а по ночам меня изводили фантомные боли. Казалось, будто отсеченная кисть всё еще горит в огне там, в коридоре того проклятого комплекса. Я медленно поднялся с койки. Тело ощущалось тяжелым, разбалансированным. Центр тяжести сместился, и мне требовалось заново откалибровать свои инстинкты. Я встал в стойку. Ноги плотно прижались к полу, я почувствовал опору. Сделав глубокий, размеренный вдох, я заставил кислород насытить каждую мышцу, а затем на выдохе резко сбросил всю скопившуюся энергию в левый кулак. Удар. Глухой, тяжелый звук разорвал тишину камеры. По бетонной стене в разные стороны змеями разбежались глубокие трещины. Обычный человек лишился бы кисти от такого столкновения, но я лишь почувствовал тупую, ноющую отдачу в локте. Я убрал руку и посмотрел на костяшки пальцев. Результат был неутешительным. Слишком слабо. Раньше этот удар превратил бы бетон в крошку, не оставив на мне и царапины. Теперь же я четко осознал: тот Киётака Аянокоджи, который считался вершиной человеческой эволюции, остался там, в крови и обломках Белой комнаты. Я больше не был тем идеальным «шедевром». Моя форма безвозвратно изменилась. Но, глядя на трещины в стене, я поймал себя на мысли, что это физическое несовершенство — самая реальная вещь, которую я когда-либо обретал. Это была цена, которую я заплатил добровольно. — Ну что ж… Начнем. Я медленно опустился на пол. Несмотря на слабость и ноющую боль в суставе, я не мог позволить себе окончательно потерять контроль над телом. Я уперся левой ладонью в холодный бетон, перенес на неё весь вес и одним плавным движением вышел в стойку на руках. Балансируя на одной лишь левой — той самой, что еще недавно была отделена от моего тела, — я начал медленно опускаться и подниматься. Каждое отжимание давалось с трудом. Мышцы горели, а в месте шва пульсировало неприятное давление, но мне было необходимо хоть как-то компенсировать утраченную силу. Я должен был заново приучить свои нервы к запредельным нагрузкам. Пока я тренировался, мысли невольно вернулись к Широ. Этот бой доставил мне гораздо больше хлопот, чем я рассчитывал. От конвоиров, которые изредка переговаривались в коридоре, я узнал, что его поместили в этот же блок, совсем недалеко от меня. Нас обоих ждал суд. У Широ, как и у меня, был весьма длинный список преступлений, накопленных за годы пребывания в Белой комнате и после неё. Интересно, насколько быстро состоится слушание моего дела? Какое именно наказание решит избрать для меня судебная система Японии? Включит ли приговор в себя смертную казнь? Честно говоря, мне было все равно, какое решение вынесет судья. Я не чувствовал ни страха, ни желания бороться за свою жизнь в юридическом поле. С самого начала я не должен был рождаться на этот свет; мое существование было лишь результатом безумного эксперимента. Смертная казнь виделась мне не концом, а своего рода искуплением — окончательным исправлением ошибки моих биологических родителей. Если мир решит, что мне нет в нем места, я приму это с тем же безразличием, с которым принимал уроки в Белой комнате. И все же, вопреки этому холодному спокойствию, одна мысль не давала мне покоя. Она свербила в сознании, заставляя сердце биться чуть быстрее, чем предписано нормой. — Что же произошло с Сузуне? — произнес я вслух. Мой голос, тихий и надтреснутый, эхом отразился от голых стен камеры. Это был единственный вопрос, на который у меня не было ответа, и единственная причина, по которой мое безразличие к собственной судьбе давало трещину. Тишину коридора нарушил лязг тяжелого засова. Мои размышления были прерваны — кто-то шел ко мне. И судя по тяжести шагов, это был не простой конвой. Дверь камеры открылась, и внутрь зашли двое вооруженных людей в форме спецподразделения. Я не стал менять позу и даже не напрягся, продолжая сидеть на краю койки. Я смотрел на них с абсолютным безразличием. С политической точки зрения я был слишком влиятельной и опасной фигурой. Оставлять меня в живых было рискованно для многих людей во власти. Я вполне допускал, что эти двое пришли сюда, чтобы по-тихому убрать меня, а затем выпустить новость о несчастном случае или самоубийстве. Однако ничего не произошло. Зайдя внутрь, они не двинулись в мою сторону, а сразу встали по обе стороны от двери. Их позы и манера держать оружие говорили о том, что они лишь охрана, готовящая почву для кого-то более важного. Через мгновение в камеру зашел человек, чье лицо было известно каждому гражданину страны. Я сразу узнал его. Это был Премьер-министр Японии Киджима. Он выглядел уставшим, но его взгляд оставался острым и оценивающим. Киджима подошел ближе и, к моему удивлению, вежливо поздоровался. На его лице появилась мягкая, почти отеческая улыбка. — Здравствуй, Аянокоджи-кун. Как ты себя чувствуешь? — спросил он, внимательно глядя на мою левую руку. — Как твое здоровье? Хорошо ли тебя здесь кормят? Не слишком ли тебе тесно в этой камере? Если хочешь, я могу распорядиться, чтобы тебя перевели в более комфортное помещение. Я молча наблюдал за ним. Его вежливость и подчеркнутое дружелюбие были последним, чего я ожидал. Я был уверен, что Киджима начнет разговор с угроз, политического давления или запугивания, учитывая то, в каком положении я находился. Но вместо этого он интересовался моим самочувствием и качеством тюремной еды. Я не знал, насколько он искренен, поэтому не мог позволить себе ослабить бдительность ни на секунду. Каждое его слово могло быть частью сложной манипуляции. — Для смертника камера вполне приличная, — ответил я с легкой иронией. — Жаловаться не на что, если учесть, что скоро мне может вообще не понадобиться личное пространство. Киджима на мгновение замер, явно не ожидая, что в такой ситуации я буду шутить. Затем он тихо рассмеялся, качая головой. — Надо же, ты находишь в себе силы шутить, находясь здесь. Это впечатляет. Киджима прошел вглубь камеры и, не дожидаясь приглашения, присел на край второго табурета. Охрана за его спиной осталась неподвижной. — Знаете, господин Премьер-министр, в Белой комнате нас учили многому, но вот курса «как вести себя в камере смертников» в расписании не было. Приходится импровизировать, — добавил я, сохраняя спокойное выражение лица. — Что ж, твоя импровизация куда лучше, чем у большинства моих министров на заседаниях, — усмехнулся он. — Те хотя бы на свободе, а выглядят так, будто их завтра ведут на эшафот. А ты сидишь здесь и беспокоишься о комфорте. — Ну, если вы предложите камеру с видом на океан и без решеток, я, пожалуй, не стану отказываться, — ответил я. — Но боюсь, налогоплательщики не поймут такой щедрости к государственному преступнику. — Налогоплательщики сейчас как раз подписывают петиции о том, чтобы тебе выдали орден, так что за это не переживай, — Киджима поправил лацкан пиджака и его взгляд мгновенно изменился. Веселье исчезло, оставив место жесткой политической реальности. Его лицо быстро стало серьезным, и он перешел к делу. Улыбка исчезла, сменившись выражением глубокой озабоченности. — Послушай, Аянокоджи-кун. За этот короткий срок ты поднял больше шума, чем твой непутевый покойный отец за всю свою жизнь. Ситуация в стране обострилась до предела. Митинги не прекращаются, общественность требует твоего освобождения, а угрозы от определенных структур становятся всё более реальными. Сейчас велика вероятность начала гражданской войны. Страна расколота, и в центре этого раскола стоишь ты. Я слушал его, не меняя выражения лица. Весь этот политический хаос, митинги, угрозы — всё это казалось мне чем-то далеким, отделенным от моей нынешней реальности толстыми стенами и стальной решеткой. — Если честно, меня мало волнует то, что происходит снаружи, — ответил я, глядя на свои костяшки. — В конце концов, какая разница? Рано или поздно ситуация как-то разрешится, и я узнаю об этом из приговора или из газет. К тому же, вы — талантливый политик, господин Киджима. Уверен, вы найдете выход из любого кризиса. Вам не стоит так сильно беспокоиться о моей скромной персоне. Я чувствовал, как фантомная боль в левом плече снова дает о себе знать, но игнорировал её. Мои мысли были заняты анализом поведения Киджимы. Он пришел сюда не за комплиментами моему спокойствию. Премьер-министр вздохнул и сложил руки в замок, подавшись немного вперед. Его взгляд стал более глубоким, почти поучительным. — Не всё так однозначно, Аянокоджи-кун. Ты судишь о ситуации как человек, привыкший видеть людей и общество через предметы науки и психологии. Но ты забываешь о самой сложной переменной в этой стране — о японском обществе. Он замолчал на мгновение, подбирая слова, чтобы описать то, что не укладывалось в его голове. — Ты должен понимать менталитет нашего народа, как никто другой. Японцы по своей природе склонны к гармонии и порядку. Мы годами можем терпеть несправедливость, оставаясь безмолвными наблюдателями, пока соблюдаются внешние приличия. Но сейчас ты сделал нечто, что разрушило этот вековой покой. Ты стал настоящими символом. Наше общество видит в тебе не просто нарушителя закона, а человека, который пожертвовал собой ради правды. И именно это пугает власть больше всего. Киджима встал и начал медленно мерить шагами тесную камеру. — Мнение нашего народа переменчиво, но сейчас оно монолитно. Когда японцы чувствуют, что их фундаментальное чувство справедливости задето, они перестают быть просто гражданами и как следствие они превращаются в стихию. Сейчас люди смотрят на тебя и видят зеркало своих собственных страхов и надежд. Они видят, как государственная машина пытается раздавить того, кто их спас. И если это произойдет, доверие к власти будет подорвано окончательно. Понимаешь что это значит? Я слушал его рассуждения о коллективном разуме нации. Для него это была политическая проблема, для людей на улицах — моральный выбор. Но для меня это всё еще была чужая игра, в которой я невольно оказался главной фигурой. Однако тон Киджимы изменился. Я понял, что эти слова были лишь вступлением к чему-то гораздо более важному и опасному, чем просто лекция о социологии. — Общество требует героя, Аянокоджи-кун, — продолжил он, остановившись у самой решетки. — А закон требует преступника. Мы стоим перед пропастью, и только один из нас может предложить способ, как через неё перешагнуть. В его глазах промелькнул холодный блеск. Это было то самое выражение лица, которое он обычно скрывал за улыбками на телеэкранах. Главная тема разговора наконец-то была на подходе. — Я не совсем понимаю, что именно вы хотите от меня услышать, господин Премьер-министр, — произнес я, сохраняя внешнее спокойствие. Киджима остановился и посмотрел на меня с легким прищуром. В его взгляде не было злости, скорее профессиональное раздражение человека, который не любит тратить время на очевидные вещи. — Давай оставим это, Аянокоджи-кун. Эта ложь тебе не идет. Я уверен, что ты уже смутно догадываешься о цели моего визита. Он сложил руки за спиной и подошел к самому окну, через которое в камеру проникал скудный свет. — Я строил свою партию годами, — продолжил он, и его голос стал ниже. — Фундаментом всей моей политической карьеры было доверие народа. Это то, на чем держится любая власть в этой стране. Твое появление, твои действия и то, как ты сейчас находишься здесь, создали глубокую трещину в этом фундаменте. Народ начал терять веру в справедливость в государстве, которым я руковожу. И с каждым днем, который ты проводишь за этой решеткой, эта трещина разрастается. Это лишь вопрос времени, когда фундамент расколется окончательно, и всё, что я создавал, рухнет. Я устало вздохнул и слегка пожал плечами. Слова Премьер-министра не были для меня открытием. Я прекрасно понимал логику его рассуждений. Для него я был не просто человеком, а системной ошибкой, которую невозможно было просто удалить, не разрушив саму операционную систему. — Я понимаю, о чем вы говорите, — ответил я, глядя на свои руки. — Но, честно говоря, какое мне до этого дело? За всю свою жизнь я убил немало людей. Я убил собственного отца, человека, который создал меня. Другого человека, который сражался со мной в том коридоре, тоже ждет суд и, скорее всего, смертная казнь. Мои руки по локоть в крови, и это не метафора, это сухой факт моей биографии. Я поднял глаза на Киджиму. Внутри меня не было ни страха, ни желания выжить любой ценой. Только глубокое, выматывающее равнодушие к собственной участи. Я чувствовал себя деталью, которая отработала свой ресурс и теперь должна быть утилизирована. — Скажите мне, господин Киджима… Будь вы на моем месте, — я сделал небольшую паузу, — неужели бы вы не смирились со своей судьбой точно так же, как это сделал я? Разве это не логичный финал для такого, как я? На мой вопрос последовало лишь долгое, гнетущее молчание. Премьер-министр не нашел, что ответить. Он стоял неподвижно, и в этой тишине я почувствовал, что мой вопрос задел что-то глубоко внутри него — возможно, ту самую часть человеческой души, которую политика обычно выжигает без остатка. Он пришел сюда за решением государственной проблемы, но столкнулся с человеком, который уже давно вынес себе приговор. — Ты можешь и дальше сидеть здесь, глядя в стену и ожидая своей участи, — голос Киджимы стал жестче, в нем исчезла напускная мягкость. — Но как быть с судьбами тех, кто доверился тебе? Кто поставил на твой план всё, что у них было? Он сделал паузу, и я понял, к чему он клонит. В голове сразу всплыли имена Амасавы и Ишигами. Они пошли за мной до самого конца, рискнули всем ради того, чтобы разрушить систему Белой комнаты. И в отличие от меня, они не переступили ту грань, за которой начинается чистое уголовное преступление. Они никого не убивали. С точки зрения закона, их практически невозможно было привлечь к серьезной ответственности. Максимум — соучастие или недоносительство, но даже это в текущей ситуации выглядело для правительства как самоубийство. Если Киджима решит посадить еще и их, народ, который и так находится на грани взрыва, просто разорвет его администрацию на куски. Общественный гнев — это не та сила, с которой политик его уровня может позволить себе играть в открытую. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри просыпаются старые инстинкты. Этот разговор перестал быть допросом или исповедью. Теперь это напоминало шахматную партию, где доска была невидимой, а фигурами служили жизни людей и стабильность целого государства. Мы были похожи на двух гроссмейстеров, которые встретились в решающем поединке. Киджима искал слабое место в моей броне равнодушия, пытаясь надавить на чувство ответственности за союзников. Я же видел его положение насквозь. Он был зажат в угол: он не мог меня отпустить, не нарушив закон, и не мог меня казнить, не вызвав революцию. Каждое его слово было ходом, попыткой найти компромисс там, где его, казалось бы, не существовало. Я решил озвучить свои мысли вслух, чтобы сократить дистанцию до сути нашего противостояния. — С точки зрения закона, господин Киджима, Амасаву и Ишигами практически невозможно привлечь к серьезной ответственности. Максимум, что вы можете им предъявить — соучастие или недоносительство. Но в текущей ситуации даже это выглядит для правительства как политическое самоубийство. Я сделал короткую паузу, наблюдая, как в глазах Премьер-министра промелькнуло понимание того, что я полностью просчитал его положение. — Если вы решите посадить еще и их, народ, который и так находится на грани взрыва, просто разорвет вашу администрацию на куски. Общественный гнев — это не та сила, с которой политик вашего уровня может позволить себе играть в открытую. Вы это знаете, и я это знаю. Киджима не отвел взгляда. Напротив, он усмехнулся, принимая условия этой интеллектуальной дуэли. — Ты очень высокого мнения о своей способности манипулировать массами, Аянокоджи-кун. Но ты забываешь, что общественное мнение — это инструмент, который можно перенастроить. — Инструмент требует времени для калибровки, — парировал я. — А времени у вас нет. Каждая секунда моего пребывания здесь превращает трещину в вашем фундаменте в пропасть. Я прекрасно понимаю, что вы пришли сюда не для того, чтобы пугать меня судьбой моих знакомых. Вы пришли, потому что я ваша единственная карта в колоде, которую вы не знаете, как разыграть. Мы замолчали, и в этой тишине отчетливо ощущалось, как два гроссмейстера замерли над доской. Никто из нас не собирался уступать. Он представлял интересы целой страны и свою власть, я — лишь самого себя и холодную логику. Но в этой камере наши силы были равны. — Допустим, — Киджима наконец нарушил тишину, его голос стал предельно деловым. — Допустим, я признаю, что загнать их в угол сейчас — плохая стратегия. Но это не решает твою проблему. Закон все еще требует твою голову на плахе. И прокурора Курокава не беспокоит ни общественное мнение ни страх этой толпы. Ему нужно выполнение буквы закона. Вот и все. — Тогда вам нужно что-то, что будет выше буквы закона, — ответил я, понимая, что мы наконец подошли к тому, ради чего он здесь. — Что-то, что позволит правительству сохранить лицо, а народу — получить меня живым. Киджима посмотрел на меня с нескрываемым интересом. — И у тебя, конечно же, есть идея, что это могло бы быть? — Вам не нужно ломать все, господин Киджима, — я произнес это максимально буднично. — Вам просто нужно сделать меня национальным героем и объявить о моем помиловании на глазах у всей страны. Только так вы сможете успокоить гнев толпы и превратить политический кризис в свой личный триумф. Киджима застыл. Воздух в камере будто стал гуще. Премьер-министр смотрел на меня несколько секунд в полном молчании, осознавая, что я только что озвучил его собственный план, который он вынашивал последние несколько дней. Внезапно он рассмеялся. Это был искренний, громкий смех человека, который только что столкнулся с чем-то запредельным. Он даже несколько раз похлопал в ладоши. — Невероятно. Просто невероятно, Аянокоджи-кун. Я знал, что ты способен мастерски манипулировать людьми и просчитывать их намерения, но чтобы так… Оказывается ты видел меня насквозь с самого начала. Он покачал головой, и в его глазах блеснуло восхищение, смешанное с холодным признанием профессионала. — Должен отдать должное твоему покойному отцу. Как бы я его ни презирал, он и вправду создал настоящий шедевр. Белая комната породила нечто, что превосходит все мои ожидания. Слово «шедевр» отозвалось внутри резким уколом раздражения. Я ненавидел это определение, ненавидел саму суть того, что меня считали лишь удачным результатом эксперимента. Но я не позволил ни одной эмоции отразиться на моем лице. — Не стоит так спешить, — перебил я его, и мой голос стал еще холоднее. — Вы обсуждаете техническую сторону вопроса, но упускаете главное. Проблема не в том, сможете ли вы меня помиловать. Проблема в том, хочу ли этого я сам. Киджима замолчал, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Исходя из нашего разговора, вы уже должны были понять: мне абсолютно безразлично, буду я жить или умру. Для меня смерть сейчас выглядит как единственное логичное спасение. Решимость генерального прокурора Курокавы отправить меня на эшафот мне только на руку. Это мой шанс наконец-то освободиться от оков этой жизни, от вечных планов, ожиданий и манипуляций. Уйти на покой — вот мой единственный настоящий выход. Я посмотрел на свою левую руку, которая все еще ощущалась чужой. — Вы предлагаете мне жизнь в качестве вашего политического инструмента. Но зачем мне это? Если я соглашусь, я просто сменю одну клетку на другую, более просторную и золоченую. А смерть… смерть гарантирует мне свободу, которую ни вы, ни кто-либо другой в этом мире дать мне не в состоянии. Киджима нахмурился. Он понял, что столкнулся с самым сложным типом оппонента: человеком, у которого нет привязанности к собственной жизни. Все его козыри внезапно потеряли ценность. Я развернулся к нему спиной и не спеша направился к своей койке. — Удачи вам в решении этих проблем, господин Премьер-министр, — бросил я через плечо. — Единственное, о чем я, пожалуй, буду жалеть — так это о том, что не увижу своими глазами, как вы будете выпутываться из этой ситуации. Я мысленно зафиксировал свою победу. У Киджимы не осталось карт. Все козыри — моё прошлое, мой статус «героя» в глазах толпы и моё полное безразличие к смерти — были у меня на руках. Исход этой партии был предрешен еще в тот момент, когда он переступил порог моей камеры. Однако за спиной не послышалось ни шагов к выходу, ни раздраженного вздоха. Вместо этого воцарилась тишина, пропитанная странной уверенностью. Я скосил взгляд через плечо и увидел на губах Киджимы ухмылку. Внутри шевельнулось предчувствие: это еще не конец. Этот зверь был ранен, но я знал, что политик такого калибра опаснее всего именно тогда, когда он загнан в угол. — Знаешь, Аянокоджи-кун, я бы и сам был не против, если бы приговор привели в исполнение, — негромко произнес Киджима, глядя в стену. — Это избавило бы меня от множества проблем в будущем. Беда лишь в том, что на стол генпрокурору Курокаве легло письмо. Он сделал паузу, смакуя момент. — Оно пришло от Ямазаки Чон Гона, Оябуна клана Ямазаки. Содержание предельно ясное: если с твоей головы упадет хоть волосок, он уничтожит не только прокурора и его семью. Он поднимет все кланы якудза, которые объединил под своим началом, чтобы повергнуть Японию в хаос. Я на мгновение нахмурился. Зачем он мне это рассказывает? Эта информация лишь подтверждала мой статус неприкосновенного. Киджима буквально расписывался в собственном бессилии, копая себе политическую могилу еще глубже. В чем был смысл этого признания? Киджима сделал шаг в мою сторону, и его голос стал неестественно спокойным. — Ты думаешь только о своей свободе через смерть. Но представь, что будет на следующий день после твоей казни. Начнется война. Столкновение правительства, разъяренного народа и объединенного криминального мира. Страна превратится в руины за считанные недели. Экономика рухнет, на улицах начнется террор. Он остановился и заглянул мне прямо в глаза. — И как же в этой стране, охваченной пламенем, будет жить простой народ? Как в этом аду будет выживать Хорикита Сузуне вместе со своей семьей? Ты ведь понимаешь, что в гражданской войне первыми гибнут те, кто нам дорог? Я замер. Движение, которое я начал, чтобы сесть на койку, оборвалось на середине. В следующую секунду я мгновенно сократил расстояние между нами. Рывок был настолько быстрым, что Киджима не успел даже моргнуть. Я схватил его за воротник пиджака и без единого слова прижал к бетонной стене. — Вот ублюдок. Охранники среагировали мгновенно. Лязг затворов заполнил камеру, дула винтовок уткнулись мне в корпус. — Отпусти Премьер-министра! Руки за голову и на землю! Живо! — скомандовал один из них. Я даже не взглянул на них. Развернувшись всем корпусом, я нанес резкий удар ногой, выбивая оружие из их рук. Прежде чем винтовки коснулись пола, я сократил дистанцию и короткими, выверенными ударами по сонной артерии вырубил обоих. Они осели на пол синхронно, не успев издать ни звука. Эти люди были профессионалами, но они не имели ни малейшего представления о том, насколько далеко я продвинулся в использовании своего «пути», ведь для них это была физика, а для меня — чистая анатомия и скорость, недоступная обычному человеку. Я снова перевел взгляд на Киджиму, по-прежнему удерживая его за воротник. Мои пальцы сжались чуть сильнее. Премьер-министр, вопреки ожиданиям, не выказал страха. Он лишь покосился на лежащих без сознания охранников и усмехнулся. — Я с самого начала знал, что от них будет мало толку, — спокойно произнес он, глядя мне прямо в глаза, несмотря на то что его дыхание было сбито моим захватом. — Даже если бы их здесь было в десять раз больше, итог был бы тем же. Ты ведь понимаешь, Аянокоджи-кун, что физическая сила в этом разговоре — самый бесполезный аргумент? Я медленно ослабил хватку, но не отпустил его окончательно. Его слова о Сузуне всё еще эхом отдавались в моей голове, заставляя мой расчетливый разум искать выход из ловушки, в которую он меня заманил. — Вы рискнули жизнью, чтобы сказать мне это, — произнес я. — Значит, вы действительно в отчаянии. — Я не в отчаянии, — парировал Киджима, поправляя воротник, когда я наконец разжал пальцы. — Я просто единственный, кто предлагает тебе сделку, в которой Хорикита Сузуне останется жива. Ты можешь убить меня прямо сейчас, можешь дождаться своей казни, но ты не сможешь остановить то, что начнется после. Ты хочешь покоя? Хорошо, без проблем. Покой будет тебе только в могиле, а за её пределами ты оставишь пепелище, в котором сгорит она и все твои друзья погибнут. — Говорите прямо, — отрезал я, глядя на него сверху вниз. — Что еще вам от меня нужно, кроме этой роли национального героя? Киджима бросил короткий взгляд на свою примятую одежду, а затем снова на меня. В его глазах не было злости, лишь холодное понимание ситуации. — Я бы с радостью ответил, Аянокоджи-кун, но для начала… не мог бы ты меня отпустить? Разговор в такой позе мешает конструктивному диалогу. Я медленно разжал пальцы. Киджима отступил на шаг, спокойно вытряхнул невидимую пыль со своего пиджака и поправил галстук, словно мы находились не в тюремной камере среди вырубленных охранников, а в его рабочем кабинете. — Мое предложение предельно простое, — начал он, вернув себе невозмутимый вид. — Ты выходишь из этой тюрьмы, принимаешь звание национального героя, публично успокаиваешь толпу и, что самое важное, унимаешь гнев Ямазаки Чон Гона. Ты — единственный мост, который может предотвратить столкновение государства и криминального мира. Я скептично окинул его взглядом. — И это всё? Вы проделали такой путь и рискнули шеей только ради того, чтобы я поработал миротворцем? Киджима на мгновение задумался, будто вспоминая незначительную деталь, а затем поднял указательный палец. — Ах да, есть еще кое-что. Небольшое условие. Ты должен будешь стать моим преемником. Я введу тебя в политическую элиту, и со временем ты займешь мое кресло, став новым Премьер-министром Японии. Я почувствовал, как лицо само собой исказилось в недовольной гримасе. Брови сошлись на переносице. — Слишком смелое заявление для человека, которого только что чуть не убили, — мой голос стал тише и опаснее. — Вы прекрасно знаете, что я ненавижу политику. Именно из-за этой ненависти я убил собственного отца и стер с лица земли Белую комнату. Весь этот мир фальшивых улыбок и подковерных игр вызывает у меня лишь отвращение. И теперь вы предлагаете мне стать его частью? Стать тем, кого я презирал всю свою жизнь? Я сделал шаг вперед, но на этот раз не для того, чтобы напасть, а чтобы подчеркнуть свое возмущение. — Вы предлагаете мне сменить одну форму рабства на другую. Мой отец хотел сделать из меня инструмент власти, и теперь вы пытаетесь провернуть то же самое, прикрываясь безопасностью Сузуне. Неужели вы думали, что я так легко соглашусь на это? Киджима лишь тонко улыбнулся, ничуть не смущенный моим напором. Он выглядел как человек, который уже давно просчитал исход этой встречи. — Я знаю, что ты не сможешь отказаться, — произнес он с непоколебимой уверенностью. — Всё то время, что я наблюдал за твоими действиями, я видел одну закономерность. Несмотря на твое хладнокровие, ты слишком ценишь тех, кто стал тебе близок. Я знаю, насколько тебе дорога дочь Хорикиты Генсея и насколько сильно ты дорожишь своими друзьями. Ты не позволишь им сгореть в хаосе, который начнется после твоей смерти. Как бы сильно ты ни ненавидел политику, их жизни для тебя важнее этой ненависти. Я молчал, глядя на него, и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. Он бил точно в цель. Моя свобода, мой долгожданный покой, само моё нежелание быть инструментом — всё это теряло смысл, если ценой была безопасность Сузуне. Он разыграл карту, которую я не мог побить. Я прикрыл глаза и раздраженно вздохнул, признавая поражение в этом раунде. — Ладно, — мой голос прозвучал сухо. — Я согласен. Но при одном условии. Киджима приподнял бровь, сохраняя на лице выражение вежливого интереса. — И что же это за условие? — Вы и всё ваше правительство раз и навсегда оставите Сузуне, моих друзей и близких в покое, — отчеканил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы никогда не впутаете их в свои дела, не будете использовать как рычаги давления и не приблизитесь к ним. Только в этом случае я приму ваше предложение и стану тем, кем вы хотите меня видеть. Лицо Киджимы просияло. Он выглядел так, будто только что выиграл главный приз в своей жизни. — Без проблем, Аянокоджи-кун. Даю тебе слово: всё будет исполнено на высшем уровне. Их безопасность станет моим приоритетом, пока ты выполняешь свою часть сделки. Он сделал шаг навстречу и протянул мне руку. В этом жесте не было дружелюбия — только закрепление контракта, который свяжет меня узами похлеще стен Белой комнаты. — Ну что же, — Киджима посмотрел на меня с торжествующим блеском в глазах. — Готов ли ты к новой жизни, как абсолютно другой человек? Готов ли ты начать свой путь, мой преемник? Я посмотрел на его ладонь, затем на бессознательных охранников у двери. Пути назад больше не было. Смерть, которая казалась такой близкой и желанной, снова ускользнула, уступив место новой, куда более сложной игре. Я протянул руку и, хоть и нехотя, крепко ответил на рукопожатие. — Готов.