Ким Сокджин

— Ты избегал меня. Сокджин мгновенно выглядит так, будто жалеет, что вообще открыл дверь. Его рука дёргается — на долю секунды тебе кажется, что он сейчас просто захлопнет дверь прямо перед твоим носом. Но вместо этого он сжимает челюсти и моргает, уставившись на тебя. — Нет, не избегал. — Избегал. — Не избегал, — раздражённо отрезает он. Ты закатываешь глаза, переминаясь с ноги на ногу. Он избегает тебя не только сегодня — уже полторы недели. С того самого проклятого вечера в караоке, когда он перебрал и спел в микрофон песню о любви. О любви к лучшей подруге. Которая, по его собственным словам, была тупой и совершенно слепой к его чувствам. Ты не тупая — так что это задело. А вот слепая? Возможно. Очень даже возможно. — Тогда объясни вот это, — говоришь ты и буквально суёшь ему под нос телефон, открывая вашу переписку. Сплошное, неоспоримое доказательство. Все твои сообщения — прочитаны. Ни одного ответа. Сокджин прищуривается и делает вид, будто внимательно изучает экран. Слишком внимательно. Так, чтобы было очевидно, как ему всё равно. — Выглядит так, будто ты постоянно пишешь по два сообщения подряд, — замечает он лениво. — Не слишком-то прилично, знаешь ли. — О, да заткнись ты, — огрызаешься ты. — Ты не можешь так делать. Просто не можешь. Ты не можешь сказать то, что сказал, а потом десять дней делать вид, что меня не существует. Не с нами. Не так. Но давайте вернёмся к началу. *** — Что, чёрт возьми, на тебе надето? Сокджин замирает в дверях твоей квартиры в нейлоновом костюме. Он поднимает руки, и рукава ветровки забавно шуршат, когда он демонстративно указывает на себя. — Эй! — возмущается он. — Это вообще-то винтаж. Ты закатываешь глаза. — Это отвратительно. Вот что это. — Забери свои слова обратно, — заявляет Сокджин и, продолжая громко шуршать одеждой, буквально вталкивает тебя в спальню. — Я твой лучший друг, а ты вот так со мной обращаешься? Ты усмехаешься. — К тому же, — добавляет он с достоинством, — я отвалил кучу денег за этого плохого парня на eBay. И ты не преувеличивала: его наряд действительно вызывает вопросы. Неоновые цвета — к счастью, слегка приглушённые временем, — джазовый узор на груди, кроссовки Nike, такие же кричащие, как всё остальное. Когда он сказал, что в караоке-баре будет «Ночь девяностых», ты, по правде говоря, не придала этому особого значения. Максимум — подумала о песнях, которые вы будете петь. Но, зная Сокджина столько лет, ты должна была быть умнее. Сокджин никогда не делает ничего вполсилы. Особенно если речь идёт о «Ночи 90-х». — О, Джинни, — тянешь ты с притворной нежностью, отчего он тут же закатывает глаза, — тебе правда не стоило так стараться. — Прошу прощения, — сухо отвечает он, снова шурша ветровкой, — что хотя бы один из нас решил приложить усилия. Ты окидываешь взглядом свой наряд — скорее гранж, чем что-то еще, — и хмуришься. — Эй, между прочим, я тоже старалась! — Конечно, — ухмыляется он. — Мне пришлось менять эту ветровку на размер больше, если что. Дважды. Я буквально страдал ради образа. — Без сомнений, — соглашаешься ты. — В девяностые плечи были явно не такими широкими. Но это всё равно не отменяет того факта, что сейчас страдают мои глаза. Откуда-то сзади раздаётся возмущённый голос: — Ты не могла бы просто взять куртку, чтобы мы наконец вышли? Я прошел через ад не для того, чтобы меня унижали. — Тогда не надо было надевать это, — парируешь ты, не оборачиваясь. *** К величайшему ужасу Сокджина выясняется, что он — единственный человек во всём заведении, кто действительно заморочился с нарядом. Низкооплачиваемый, хронически вымотанный и откровенно равнодушный бармен даже бровью не ведёт, разглядывая кричащий костюм твоего лучшего друга, когда принимает заказ на первую порцию напитков. Где-то на сцене тем временем кто-то отчаянно и безнадежно портит песню Nsync. Сокджин выглядит неприлично довольным собой, протягивая тебе клубничный дайкири. На пластиковом стакане — тот же самый безумный узор, что и на его костюме. — Это худший день в моей жизни, — стонешь ты. Он по-дружески кладёт тяжелую руку тебе на плечо. — Прими таблетку от головы. — Даже не начинай, — предупреждаешь ты и щипаешь его за бок для убедительности. — Очень хотелось! — возмущается он. — Ты просто чокнутая. Вы давно усвоили, что лучший — а иногда и единственный — способ пережить выходки Сокджина заключается в полном игнорировании. Если не подпитывать его энтузиазм, он в конце концов выдыхается и прекращает провокации. Иногда — как сейчас — это оборачивается тем, что твои глаза уже болят от постоянных закатываний, а он, ни на что не обращая внимания, продолжает сыпать отвратительными шутками одну за другой. К тому моменту, как вы выбираете первые песни, Сокджин уже наполовину перешёл на сленг девяностых. Он берёт классику — No Scrubs от TLC, потому что ты строго запретила ему Wonderwall ещё на этапе обсуждения. Ты же решаешь воплотить свои давние фантазии о девяностых и выбираешь Come On Over (All I Want Is You) Кристины Агилеры. (Твоя мама до сих пор любит вспоминать, как ты попыталась покрасить нижнюю часть волос в оттенок «пожарная машина» после того клипа — и, по её словам, всё было бы не так плохо, если бы ты не использовала перекись водорода и газировку). (Разумеется, ничего не получилось. И разумеется, ты ни о чём не жалеешь). После третьего дайкири наконец объявляют имя Сокджина. Он поёт так, будто сцена принадлежит ему по праву: моментально покоряет зал, собирает аплодисменты и восторженные крики, а в финале устраивает неприлично развязный танец и эффектно перекидывает волосы через плечо. Ты улыбаешься, как полная идиотка, всё его выступление — и продолжаешь улыбаться, наблюдая, как он пробирается сквозь толпу, принимает поздравления, пожимает руки и благодарит незнакомцев за «лучшее караоке в их жизни». — Ну как я? — спрашивает он, хотя прекрасно знает ответ. Ему просто нужна похвала. Ты пожимаешь плечами, не желая сдаваться сразу. — Неплохо. Не так хорошо, как в тот раз, когда ты пел Love shack, но и не так ужасно, как твоя Mamma Mia. Сокджин фыркает и хлопает тебя по плечу так, что напиток в стакане угрожающе плещется. — Перестань врать. Моя Mamma Mia была легендарной, и ты это знаешь. — Перестань врать, — парируешь ты. — За неё твою фотографию повесили на Стену позора. Ответ уже готов сорваться у него с языка, но в этот момент ведущий объявляет твоё имя. Ты первая признаешь: петь ты не умеешь. До Сокджина тебе далеко. Но если вокальных данных не хватает, ты с лихвой компенсируешь это харизмой. Уже к концу первой строчки зал на твоей стороне. И, сам того не осознавая, — Сокджин тоже. *** — Какую песню ты собираешься петь? Сокджин в ответ лишь что-то неопределённо напевает и чуть поворачивается боком, прикрывая листок с записью. Его плечи такие широкие, что разглядеть всё равно ничего не получается. Ты надуваешься, искренне надеясь, что он обернётся, почувствует внезапный приступ вины и тут же раскроет тебе свой секрет. — Перестань дуться, — вместо этого говорит он. — Фу. Почему ты такой скрытный? Это же всего лишь караоке. Но ты знаешь, что это не «всего лишь караоке». Последние несколько кругов Сокджин выбирает всё более и более романтичные песни. И он упорно отказывается объяснять, с чего вдруг так подсел на баллады. Вместо этого он отмахивается и говорит, что они просто лучше подходят его голосу. В его логике есть смысл: караоке — его стихия, а ты — лучший друг, который таскается с ним по барам просто потому, что ему это нравится. Плюс у него есть то самое эго, которое требует регулярной подпитки, так что оправдания звучат правдоподобно. Но Iris группы The Goo Goo Dolls — это совсем не типичный выбор для Сокджина. Что-то происходит. И тебе предстоит выяснить, что именно. *** К тому моменту, когда подходит его очередь выходить на сцену, Сокджин — в полном раздрае. Ты никогда не видела его настолько пьяным, что само по себе достижение, если вспомнить, сколько ночей вы пережили вместе ещё в университете. Панические сообщения вроде «пожалуйста, забери меня, я уничтожен» прилетали тебе с завидной регулярностью. У вас даже был свой эмодзи-код — карусельная лошадка, означавшая, что пора срочно выдвигаться на «территорию бедствия». Ты знала этот сценарий наизусть: успеть в последний момент, найти его отключившимся в кустах, принести сменную одежду, пару тостов и что-нибудь, во что можно будет блевать. И вот теперь он стоит на сцене, бормочет слова в микрофон, и ты вдруг понимаешь: да, он пьян — возможно, на уровне той самой карусельной лошадки, — но дело совсем не в этом. Это не привычное «перебрал». Это… нервы. Он нервничает. — Эта песня посвящается моей лучшей подруге, — говорит он, и зал тут же взрывается радостным гулом. Бокалы поднимаются вверх, будто все одновременно решили выпить за что-то важное. — Она идиотка, — добавляет Сокджин. И в этот момент в комнате словно заканчивается воздух. Что, чёрт возьми, ты делаешь? — Я… я влюблён в неё, — говорит он дальше. Аплодисменты накрывают зал, но для тебя всё будто уходит под воду. Шум глохнет, лица растворяются. Остаётся только одно, пульсирующее эхом: я влюблён в неё. Снова и снова. Ты думаешь, что всё должно быть иначе. В твоей руке — наполовину пустой стакан с джином и тоником. Лак на ногтях облупился. В зале душно, ты чувствуешь, как макияж медленно плывёт, и точно знаешь: это освещение тебе не друг. От пары рядом тянет сигаретным дымом. Так не должно быть. Возможно, ты была наивной, но ты миллион раз прокручивала в голове этот момент. Сокджин не единственный человек, влюблённый в своего лучшего друга, но он — единственный, кто решил не следовать ни одному из возможных сценариев. Иногда ты представляла всё романтично. Он приходит к тебе домой, приглашает на ужин, говорит, что хочет обсудить кое-что важное. Ты готовишься, надеваешь симпатичное платье, делаешь макияж, укладываешь волосы. Ты уже догадываешься, что произойдёт — или, по крайней мере, думаешь, что догадываешься. Он ведёт тебя в парк, устраивает пикник и подробно, осторожно, почти дрожа, говорит о своих чувствах. Ты улыбаешься, целуешь его и признаёшься, что чувствуешь то же самое. Всё становится правильным. Красивым. В других версиях это признание под дождём. Вы ругаетесь, как всегда, но одно слово попадает слишком точно. Всё вдруг становится серьёзным. Обвинения стихают. Сокджин сдувается, выжатый и честный, проводит рукой по мокрым волосам и смотрит на тебя так, как ты никогда раньше не видела. И ты просто знаешь. — Я люблю тебя, — говорит он. — Это то, что ты хотела услышать? Вот оно. Наконец. Но ни в одном из твоих фантазий это не происходило в караоке-баре. Никогда — пьяной исповедью в микрофон. Никогда — перед тем, как выкрикнуть что-то невнятное и продолжить песню. И, что хуже всего, никогда — перед тем, как полностью исчезнуть из твоей жизни на десять долгих дней. *** — Ты мудак, — продолжаешь ты, потому что прошло уже десять дней. — Если ты… если ты правда это чувствовал, тебе нужно было сказать мне. А вместо этого ты просто… сбросил на меня эту бомбу и исчез на полторы недели. Ты глубоко вдыхаешь, собираясь с силами, прежде чем поднять на него глаза. — Почему? — спрашиваешь ты тише. — Зачем было… так? Его рука оказывается на твоём подбородке. У Сокджина всегда был этот странный, почти инстинктивный способ помогать тебе не развалиться окончательно. — Потому что всё должно было быть иначе, — отвечает он мягко, почти опасно спокойно. — Потому что я знаю тебя. И знаю, сколько у тебя в голове было идей, ожиданий… целых версий того, как это должно произойти. Когда ты наконец смотришь на него, в его взгляде нет ни защиты, ни оправданий. Только нежность. Немного вины. Немного сожаления. И слишком много любви, чтобы ты могла её проигнорировать. — Я хотел сделать всё правильно, — говорит он. — Но я струсил. Напился. Повёл себя как идиот. А потом мне стало стыдно. Я решил, что упустил единственный шанс сказать всё так, как нужно. Сокджин сейчас действительно выглядит как любовь всей твоей жизни. Но ты всё равно позволяешь себе быть мелочной. — Тогда, может быть, тебе стоит попробовать ещё раз, — говоришь ты почти шёпотом. Он тихо смеётся — так, будто боится спугнуть этот момент. — Правда? — Правда. Его рука скользит с твоего подбородка на щёку, и у тебя внутри всё болезненно сжимается. — Ладно, — говорит он, и его глаза светятся так, что тебе становится трудно дышать. — Тогда давай пойдём на поздний завтрак. Я бы хотел поговорить с тобой об одной очень важной вещи. Это не пикник в парке и не признание под дождём — не та сцена, которую ты когда-то представляла. Но, чёрт возьми, этого вполне достаточно.