a supplementary story (Чон Хосок)

Есть причина, по которой тебе не нравится работать с сольными исполнителями. Вообще-то причин куда больше, чем одна, но сейчас самая весомая из них распласталась на полу у твоих ног, тяжело дыша и лениво пролистывая что-то в телефоне. Рубашка на нём насквозь пропитана потом, на лице застыло упрямо-хмурое выражение, и он с демонстративным упорством игнорирует твои требования подняться и ещё раз пройти хореографию. — Я устал, — фыркает он, даже не глядя на тебя. Ты закатываешь глаза, позволяя раздражению прозвучать в голосе без малейших попыток его скрыть. — Мне всё равно. Чон Чонгук смотрит на тебя так, будто ты только что его ударила. — Ты уволена. Ты не удостаиваешь это даже тени серьёзности — просто подходишь ближе и, не церемонясь, пинаешь его по голени. — Вставай, Чонгук. Ты сам хотел работать со мной, так что перестань тратить моё время. С приглушённым стоном он всё же приподнимается, садится, чтобы удобнее было испепелить тебя взглядом, и сквозь зубы бросает: — Да, потому что сама-знаешь-кто нанял ещё одного сама-знаешь-кого, и мне нужно не отставать. Если я ещё раз наткнусь на чёртову статью о том, что он лучший исполнитель, я… — Пак Чимин тоже избалованный мальчишка, — перебиваешь ты, хватая его за ворот рубашки и резко тянешь вверх. — Ты ведь хочешь быть лучше него, правда? Он на мгновение задумывается, прижимает язык к щеке, словно перекатывая мысль, и в конце концов коротко кивает. — Отлично. Тогда возьми себя в руки и перестань ныть. Чонгук, конечно, не перестаёт ныть — это было бы слишком просто, но, по крайней мере, действительно собирается и начинает работать. Вы остаетесь в репетиционном зале до глубокой ночи, снова и снова прогоняя хореографию, доводя движения до изнеможения и почти механической точности. Когда вы, наконец, уходите, на часах уже близится второй час ночи, и ты прощаешься с ним, небрежно бросая что-то, подозрительно похожее на угрозу: через два дня вы снова увидитесь, и ему лучше не позволять себе расслабляться. В ответ ты получаешь только первоклассный вид на его спину: Чонгук, шумно топая, выходит из зала, напоследок демонстрируя тебе средний палец и бросая через плечо, не оборачиваясь: — А ты думаешь, Пак Чимин берёт выходные? Дверь за ним захлопывается. Есть причина, по которой не стоит его преследовать. И причина эта до смешного проста. И ты прекрасно его понимаешь. Их взаимная вражда с Чимином — та самая, что, скорее всего, начиналась как пустяк, недоразумение, на которое никто не собирался обращать внимания, но затем, совершенно неожиданно, разрослась во что-то гораздо более серьёзное, — давно перестала быть только их делом. В эту историю втянуты и ты, и Чон Хосок. Чимин и Чонгук — два самых популярных сольных исполнителя индустрии, а ты и Хосок — два самых востребованных хореографа. Все, кто хоть чего-то добился, рано или поздно оказываются в этой связке: Чимин, Чонгук, Хосок… и ты. Так что комбинации складываются сами собой: Чимин с Хосоком, ты — с Чонгуком. Невероятно. Почти революционно. Культурный переворот, который обсуждают неделями, превращая его в тренд, в шум, в нескончаемую тему для разговоров. И ты готова терпеть поведение Чонгука, если это даёт тебе шанс снова обойти Хосока. И всё это может тянуться бесконечно, до тошноты, до изнеможения, пока кто-нибудь из вас наконец не сдастся. (Но это точно будешь не ты. Покойся с миром, карьера Хосока — просто ты устроена иначе). И всё же ты некоторое время стоишь, уставившись на закрытую дверь, за которой Чонгук исчез уже давно, будто унеся с собой последние остатки твоего терпения и рассудка. — К чёрту всё это, — ворчишь ты, наклоняясь, чтобы собрать свои вещи. — С этого момента — только женские группы. *** Случайные — или, возможно, вовсе не такие уж случайные — встречи с Хосоком случаются редко. Но когда они всё же происходят, сценарий почти всегда остаётся прежним. — Отвали, Хосок. Ты благодарно улыбаешься бариста и забираешь свой кофе. Чонгук в панике написал тебе, что корпоративное кафе временно закрыто на уборку, и поскольку ты, в отличие от него, можешь спокойно появляться на улице, не привлекая толпы, не могла бы ты захватить ему холодный американо по дороге. О возврате денег, разумеется, речи не шло — Чонгук остаётся Чонгуком. Позади раздаётся тихий, хрипловатый смех — тот самый, который удивительно не вяжется с человеком, способным быть настолько невыносимым. — Не будь такой, — говорит Хосок. — Я всего лишь спросил, как у тебя дела. Ты резко разворачиваешься на каблуках. Где-то глубоко внутри мелькает мелочная, почти детская надежда, что ты сейчас поскользнёшься и прольёшь кофе Чонгука — просто чтобы тебе было нечего ему отдать, — но годы танцев не позволяют телу подвести. — Конечно, — холодно отвечаешь ты. — И тебе абсолютно не важно, как у меня дела. Так что, думаю, ты понимаешь мою проблему. Хосок лениво прислоняется к столу. Свободная рубашка с длинными рукавами и мягкие спортивные штаны скрывают, а потому только подчёркивают его стройную фигуру. Повязка Supreme удерживает волосы, не давая им упасть на лицо, и ты, к собственному раздражению, почти ощущаешь, как внутри что-то предательски вздрагивает. Он, возможно, не входит даже в твой личный список терпимых людей, но глаза у тебя, к сожалению, всё ещё есть. — Слышал, ты работаешь с Чон Чонгуком, — замечает он как бы невзначай. — К чему ты клонишь? — спрашиваешь ты, мельком замечая, как на часах вспыхивает сообщение: «ЭЙ? КОФЕ????». Ты его игнорируешь. Ты прекрасно понимаешь, что Хосок делает — пытается тебя зацепить, вывести из равновесия. И он даже не утруждает себя скрывать это. — Это, должно быть, для тебя настоящее облегчение, да? — продолжает он, чуть наклоняя голову. — Наконец-то отдохнуть от постановки этих безопасных, прилизанных движений для женских групп, чтобы их не запретили на телевидении. И всё же ты позволяешь себе опуститься до ответа — до этого знакомого, почти привычного уровня вашего вечного противостояния. — Ты слишком много говоришь для человека, которого уволили из последней женской группы, с которой он работал, — мягко, но ядовито замечаешь ты. — Если ты не умеешь ставить хореографию для женщин, просто скажи об этом, Хосок. Несмотря на то, что это соперничество тянется уже давно и не даёт ни малейших признаков затишья, на долю секунды он выглядит действительно удивлённым — словно не ожидал, что ты скажешь это так прямо. Это выражение мелькает и исчезает почти мгновенно, уступая привычной невозмутимости. — Я прекрасно умею работать с женскими группами, — тихо, почти шипя, отвечает он. — Не забывай… — Тот номер, который стал трендом в TikTok? — перебиваешь ты, небрежно махнув рукой. — Да-да, конечно. Только вот ты почему-то не вспоминаешь, кому пришлось разгребать последствия после твоего увольнения. Мне понадобились недели, чтобы привести всё в порядок. Хосок ничего не отвечает. Он просто берёт свои напитки, ставит их на картонный поднос и проходит мимо тебя, прожигая взглядом до самой двери. И на мгновение, пока он не исчезает за порогом, тебе вдруг приходит в голову почти праздная мысль: Интересно, а Пак Чимин возвращает ему деньги, когда Хосок покупает ему кофе? *** Есть причина, по которой тебе не нравится работать с сольными исполнителями. — Этого недостаточно. Ты медленно вдыхаешь, стараясь удержать себя в руках, цепляясь за обрывки тех успокаивающих мантр, которые когда-то повторяла на занятиях йогой, ещё в те времена, когда у тебя вообще было на них время. Но сейчас они не работают. Накопившаяся за недели усталость и раздражение вспыхивают мгновенно, будто кто-то поднёс спичку к сухому хворосту, и тело заливает жаром, а гнев поднимается изнутри, тяжёлый и вязкий. И, если быть честной, дело вовсе не в Чон Чонгуке. Даже не в том, что хореография действительно недоработана — она не слабая, ты это знаешь. Просто… — Ты же видела его выступление в Studio Choom, да? Конечно, видела. Это видео разлетелось повсюду, и назвать его просто вирусным — значит сильно преуменьшить. И ты с самого первого просмотра поняла, какую головную боль это тебе принесёт. Подпись «хореограф — Чон Хосок» стала финальным штрихом, почти насмешкой, аккуратно уложенной поверх всей этой ситуации. — Да, — коротко отвечаешь ты. — Тогда ты понимаешь, почему этого недостаточно, — Чонгук едва заметно морщится, заметив выражение твоего лица, и тут же спешит смягчить сказанное: — Прости. Это не из-за тебя, правда, просто… Ты сжимаешь челюсти так, что начинает ныть виски, и, не давая ему договорить, перезапускаешь трек. — Ещё раз. — Но… На самом деле, ты уже устала от этого — от того, что каждый вокруг считает, будто знает лучше. Хосок уверен, что превосходит тебя, Чонгук убеждён, что имеет право спорить с тобой. Это медленно, но верно выматывает. — Хореография хорошая, — произносишь ты ровно, сдерживая раздражение. — Даже больше, чем хорошая. Если хочешь что-то изменить — сделай это сам. А если нет, просто пройди её ещё раз. На несколько секунд в зале повисает тишина. Чонгук выглядит так, будто собирается возразить, надавить, найти слабое место и ударить именно туда, но в итоге он этого не делает. Лишь отбрасывает со лба влажные от пота волосы и, выдохнув, занимает исходную позицию. *** — Ты выглядишь ужасно. Ты даже не поднимаешь взгляда от телефона — этот голос ты узнала бы из тысячи. — О, прекрасно, — сухо отзываешься ты. — Теперь всё станет ещё хуже, раз уж ко мне подсел мой личный демон сонного паралича. Чон Хосок тихо фыркает и опускается на свободный стул напротив тебя, будто и не замечая враждебности в твоём тоне. — Не будь такой. Я вообще-то стараюсь быть милым. Ты приподнимаешь бровь, наконец отрываясь от экрана. — Ты никогда не бываешь милым. Чего ты хочешь? — Ничего, — он поднимает руки в примирительном жесте, как будто это может что-то изменить. — Я просто увидел тебя здесь… — И решил, что я выгляжу ужасно, — подхватываешь ты, не давая ему договорить. Хосок кивает с таким видом, будто это совершенно логично. — Да. Подумал: «Ого, она выглядит отвратительно. Надо бы проверить, всё ли с ней в порядке». Слова, как мелкие иглы, неприятно царапают кожу, и ты едва сдерживаешься, чтобы не закатить глаза. — Отличные новости: со мной всё в порядке. Так что можешь спокойно идти к чёрту. Он, однако, не уходит. Напротив — спокойно снимает крышку со своего кофе, добавляет сахар, медленно размешивает, будто у него впереди целая вечность. — Ты правда выглядишь неважно, — замечает он уже тише. — Проблемы с Чонгуком? Да. Ничего не получается достаточно хорошо. Вы целыми днями ходите по кругу. Ты начинаешь сомневаться в собственной работе, в себе самой, в том, что вообще стоишь того, чтобы тебе платили. Ты не спала нормально уже несколько недель, и тело отзывается на это тупой, постоянной болью. Но вслух ты говоришь совсем другое: — С Чонгуком всё в порядке, — и, почти не задумываясь, добавляешь: — А как Чимин? Хосок смотрит на тебя внимательнее, чем обычно — слишком внимательно, словно пытается разглядеть под поверхностью что-то, что ты предпочла бы скрыть. На мгновение тебе кажется, что он действительно видит больше, чем ты хотела бы позволить. — С Чимином всё в порядке, — отвечает он. И почему-то ты его понимаешь. *** В следующий раз, когда ты сталкиваешься с Чон Хосок, у тебя уже не остаётся ни сил, ни желания обмениваться с ним привычными колкостями. Ты измотана — и это ещё мягко сказано. Усталость давно перестала быть просто ощущением в мышцах или ноющей тяжестью в сухожилиях; она будто проникла глубже, осела в костях, делая каждое движение медленным и вязким. Чон Чонгук не сдаётся. Что бы не сделал Пак Чимин, он должен сделать это в десять раз лучше — и вся проблема в том, что это попросту невозможно. Чонгук талантлив ровно настолько же, насколько и Чимин, и они никогда не смогут превзойти друг друга так, как того упрямо требует его одержимость. И ты прекрасно понимаешь, что объяснять это бессмысленно. У Чонгука слишком крепкий лоб, чтобы в него что-то вбить. — У меня нет сил с тобой разговаривать, — произносишь ты, даже не пытаясь смягчить голос. Хосок тихо фыркает в ответ и, не говоря ни слова, ставит перед тобой большую чашку кофе — просто так, как будто делает это каждый день, как будто это естественная часть ваших странных, напряжённых отношений. — Отлично, — откликается он после паузы. — Потому что у меня тоже. Ты едва слышно хмыкаешь, склоняясь над чашкой и заглядывая внутрь, будто там может скрываться ответ на гораздо более серьёзные вопросы. — Ты его отравил? — Есть только один способ проверить. Где-то на задворках сознания лениво шевелится мысль о предательстве, но она тонет, стоит тебе услышать собственный тихий смех. — Знаешь, в моём состоянии я, пожалуй, даже не возражаю, — говоришь ты, обводя пальцем край крышки. — Смерть звучит почти как облегчение. — Слишком драматично, — замечает Хосок, но без прежней насмешки. Ты думаешь о бесконечных ночах в репетиционном зале, о том, как Чонгук, уставший и взвинченный, залипает в очередное глупое видео из TikTok, которое Чимин выложил — и, конечно же, воспринимает его на свой счёт. Думаешь о том, как твой кот смотрит на тебя укоризненно и почти обиженно, когда ты возвращаешься домой в три часа ночи, пахнущая потом и кофе. Думаешь о всех тех стаканах, которые ты покупала для Чонгука — и о том, что он до сих пор не вернул тебе ни одного евро. — А он вообще хоть раз вернул деньги? — спрашиваешь ты вслух, не глядя на Хосока. Тот тихо усмехается, словно этот вопрос задевает и его тоже. — Хм… теперь, когда ты сказала, — нет, кажется. Он делает глоток из своей чашки и на секунду прикрывает глаза, будто даже это простое действие требует усилия. — Работать с Чимином — это ад, — добавляет он уже тише, и в его голосе нет ни привычной бравады, ни желания уколоть. — Он постоянно повторяет, что ничего не достаточно хорошо, что Чонгук делает вот это, а Чонгук делает вон то… — Хосок криво усмехается. — Видимо, я просто не сразу понял, что меня наняли не как хореографа, а как участника этой странной вендетты, которую они тут устроили. — Чонгук делает то же самое, — отвечаешь ты почти автоматически. Хосок приподнимает брови, искренне удивлённый. — Серьёзно? Ты киваешь, осторожно отпивая кофе — не потому что боишься отравы, а просто не хочешь обжечь язык. — Я провожу с ним по шестнадцать часов в день в студии, потому что его ничего не устраивает. И он всё время смотрит эти чёртовы тиктоки, которые выкладывает Чимин. Хосок тихо стонет и опускает лоб на стол, будто больше не в состоянии держать голову. — Он начал их постить только потому, что Чонгук сделал это первым, — бормочет он, почти не поднимая лица. — Только не говори мне этого, — почти жалобно выдыхаешь ты. — Потому что тогда мне придётся его убить, а я совершенно не хочу в тюрьму. Я там не выживу. Хосок поднимает голову ровно настолько, чтобы взглянуть на тебя, и в уголках его губ появляется слабая, усталая улыбка. — Да, ты не выглядишь как человек, который выживет в тюрьме. Ты морщишься, недоверчиво глядя на него. — Что, чёрт возьми, это должно значить? Он неопределённо машет рукой, будто сам до конца не уверен, как это объяснить, и при этом его щёки едва заметно розовеют. — Ну… знаешь… — тянет он. — В тюрьме люди обычно выглядят как Post Malone. Ты фыркаешь, не удержавшись. — То есть мне стоит сделать татуировки на лице или, наоборот, держаться от этого подальше? Хосок цокает языком и качает головой, словно пойман на какой-то хитрой ловушке. — Это провокация. Я никогда не стану говорить людям, что им делать со своим телом. И ты, глядя на него — на эту едва заметную улыбку, на усталость, проступающую даже сквозь привычную уверенность, — вдруг ловишь себя на странной мысли: настоящая ловушка — это, кажется, его чёртова улыбка. *** Ты больше не видишь Чон Хосока вплоть до церемонии награждения в конце сезона. Ты надеваешь красивое платье, уделяешь время безупречной укладке и макияжу, доводя образ до той самой выверенной лёгкости, за которой всегда стоит кропотливая работа. В течение вечера ты улыбаешься, поддерживаешь разговоры, непринуждённо болтаешь с теми, кто оказывается рядом, и играешь свою роль так, будто всё это не стоит тебе ни малейших усилий. Выступление Пак Чимина ты смотришь с вежливой, отточенной улыбкой, той самой, за которой невозможно прочитать ни единой лишней эмоции. Когда на сцену выходит Чон Чонгук, ты, сама того не замечая, замираешь, задерживая дыхание — слишком хорошо зная, сколько труда стоит за каждым его движением. А затем ты смотришь, как они оба побеждают, как принимают награды, и удерживаешь на лице выражение, которое, как тебе кажется, достаточно нейтрально, чтобы скрыть то странное, почти лёгкое чувство облегчения, поднимающееся внутри. Всё кончено. Тебе больше не придётся работать с Чонгуком. — Снова возвращаешься к женским группам? — раздаётся рядом голос Хосока. Вы оказываетесь вдвоём у стола с закусками, и искушение в виде брускетт оказывается сильнее любых намерений держаться в стороне. Ты пожимаешь плечами, беря одну. — Я беру отпуск. Нужно как-то разобраться с собственным стремительно ухудшающимся психическим здоровьем. — Звучит разумно, — отвечает он с лёгкой улыбкой, покручивая в пальцах зубочистку с фрикаделькой. — Забота о себе и всё такое. — Возможно, — тихо отзываешься ты, — хотя мне кажется, это больше похоже на попытку собрать себя заново, — ты бросаешь на него короткий взгляд. — А ты? Хосок умеет удивлять — всегда, без исключений. Он делает ровно то, чего ты от него не ждёшь, и когда-то это выводило тебя из себя почти до бешенства. Теперь же, когда он спокойно говорит: — Я работаю с Чонгуком над его следующим клипом, — ты вдруг просто начинаешь хохотать. — Удачи, — произносишь ты, протягивая руку и легко сжимая его бицепс, и с неожиданной для самой себя ясностью понимаешь, что говоришь это искренне. *** Клип Чонгука получается впечатляющим. Настолько, что каким-то почти абсурдным образом это приводит вас с Хосоком в одно и то же место — в роли наставников по танцам на конкурсном шоу. «Лучше вас двоих никого нет», — убеждали продюсеры. «Самые востребованные в индустрии. Нам нужны именно вы. Три месяца работы, хороший гонорар, никаких переработок». Три месяца, в течение которых можно возвращаться домой вовремя. Три месяца без бесконечных девичьих групп с однообразными движениями и сольных артистов с их странными, изматывающими амбициями. Три месяца, чтобы снова начать ходить на йогу. Три месяца, чтобы твоя кошка перестала смотреть на тебя так, будто ты её предала. Согласилась ли ты? Да, миллион раз. Теперь ты сидишь на неудобном деревянном стуле с планшетом на коленях, чувствуя, как от студийных ламп кожа покрывается тонкой плёнкой пота, и мысленно надеешься, что визажист действительно использовал тот самый фиксирующий спрей, который ты любишь. Справа от тебя Хосок сосредоточенно что-то записывает, его почерк быстрый и уверенный. — Что думаешь о второй участнице? — спрашивает он. Сегодня он без линз, и очки в толстой оправе аккуратно ложатся на переносицу, придавая его взгляду неожиданную мягкость. Когда ты не отвечаешь, он слегка хмурится, затем щёлкает пальцами прямо перед тобой. — Эй. Ты здесь? Ты моргаешь, возвращаясь к реальности. — Прости, что ты сказал? Но Хосок — всё тот же Хосок. Он медленно растягивает губы в знакомой, чуть наглой улыбке и, прежде чем ответить, бросает быстрый взгляд на камеры, будто проверяя, можно ли позволить себе лишнее. — Я спросил, что ты будешь делать после работы. Фраза звучит как-то не так, но ты слишком отвлечена, чтобы сразу за это зацепиться. — А… — ты пожимаешь плечами. — Ничего особенного. Наверное, возьму что-нибудь на вынос по дороге домой и проведу вечер с кошкой. — Ужас, — тут же отзывается он, театрально изображая отвращение. — Тебе что, шестьдесят? Попробуй пожить немного. Пойдём поужинаем. Теперь уже ты морщишься, делая вид, что тебя чуть ли не тошнит. — И зачем мне это? Он отвечает без малейшей паузы, с той самой уверенной наглостью, которая всегда была его фирменной чертой: — Потому что я тебе нравлюсь. Ты замираешь. — Потому что ты не можешь оторвать от меня взгляд, — продолжает он всё тем же тоном, — и потому что вся эта неразрешённая напряжённость между нами рано или поздно начнёт мешать работе, если мы с этим ничего не сделаем. Ты смотришь на него, не веря своим ушам. — Ты вообще в своём уме? — шипишь ты, понижая голос. — Нет никакой… — Пойдём со мной поужинаем, — перебивает Хосок, чуть мягче, но не менее настойчиво. И если ты соглашаешься слишком быстро — почти не раздумывая, — то, пожалуй, в этом нет ничего удивительного.