Таю ради тебя (Пак Чимин)

Когда Чимин возвращается домой, в квартире царит мягкий полумрак, и на мгновение он замирает у порога, неуверенно хмурясь. В голове всплывает твоя сторис — пакет из доставки Kiki и кружка горячего какао, которое ты обычно растягиваешь на вечность, как настоящий скряга, — и он вдруг задумывается, не поторопился ли с выводами, не принял ли твое молчание за что-то более серьёзное, чем оно есть на самом деле. — Чим? — раздаётся твой голос из гостиной, хриплый, усталый. Все сомнения исчезают в ту же секунду. Он торопливо сбрасывает обувь и проходит внутрь, почти не замечая ничего вокруг, пока не видит тебя — свернувшуюся калачиком на диване, укутанную в то самое пушистое одеяло с щенками, которое вы когда-то выбрали вместе во время одного из первых совместных походов по магазинам. В руках у тебя кружка, наполовину полная, а над верхней губой осталась полоска шоколада, от которой у него невольно дёргаются губы, несмотря на покрасневшие глаза и выражение, которое сразу заставляет сердце сжаться. Чимин оказывается рядом раньше, чем успевает осознать это, и тут же обнимает тебя, крепко прижимая к себе, пока ты тихо шмыгаешь носом. — Разве ты не был на свидании?.. — неуверенно спрашиваешь ты, но при этом позволяешь ему устроить тебя у себя на коленях, словно огромное, укутанное в одеяло буррито. — Я видел твою сторис, — тихо отвечает он, уткнувшись в твои волосы, вдыхая знакомый запах шампуня и позволяя себе те редкие, почти украденные проявления нежности, на которые обычно не имеет права. Но к его разочарованию, ты вдруг отстраняешься — и выглядишь ещё более расстроенной. — Прости… — бормочешь ты, и глаза тут же наполняются слезами. — Тебе не стоило всё бросать из-за… — Я всё равно хотел быть здесь, с тобой, — мягко перебивает он, не давая тебе договорить, и притягивает обратно, пряча твоё испачканное шоколадом лицо у себя на груди. Ты что-то бормочешь про то, что испачкаешь его рубашку, но он даже не слушает. Рубашку можно постирать. Это вообще не имеет значения — не тогда, когда ты выдыхаешь чуть спокойнее, когда в его груди от этого разливается тёплая, почти болезненная нежность. К тому же Чимин не врёт. То свидание было лишь очередной попыткой забыть о том, что он чувствует к тебе. Попыткой, обречённой с самого начала. Потому что, как бы ни старалась та девушка быть милой и интересной, это всё равно было не ты. И рядом с тобой — даже сейчас, когда ты плачешь — ему в тысячу раз легче. — Что случилось? — тихо спрашивает он. Ты немного ерзаешь, поправляя одеяло так, чтобы оно укрывало вас обоих, и прижимаешься щекой к его подбородку. Он надеется, что ты не чувствуешь, как быстро начинает биться его сердце, пока он обнимает тебя чуть крепче, чем, возможно, стоило бы. — Дэниел расстался со мной, — бормочешь ты ему в шею. На секунду он отвлекается на тепло твоего дыхания, а потом смысл сказанного доходит, и его брови сходятся в замешательстве и раздражении. — Он… что? Дэниел… нормальный. Если быть щедрым в оценке. Ничем особо не выделяется, не самый остроумный, не самый интересный, но, по крайней мере, всегда казался вежливым и вполне приличным. Таких обычно не запоминают — они просто существуют рядом. А ты… ты освещаешь любое пространство, в котором оказываешься. Даже когда погружаешься в свои тихие, немного грустные состояния, в тебе всё равно остаётся что-то тёплое, живое. Ты умеешь быть одновременно умной и нелепой, доброй без расчёта, такой, с кем даже самое скучное занятие превращается во что-то особенное. И дело не в том, что Дэниел расстался с тобой. А в том, что именно Дэниел — и именно с тобой. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я это повторила? — ворчишь ты, цепляясь пальцами за его рубашку. Чимин почти не слышит слов — его больше отвлекает то, как ты двигаешься, пытаясь устроиться поудобнее, и он тихо молится, чтобы тело не выдало его лишней реакцией. — Нет, извини, — быстро говорит он, крепче прижимая тебя к себе, словно это может помочь тебе успокоиться. — Он идиот. Ты всегда так идеально помещаешься в его объятиях. И именно поэтому это ощущается так опасно — потому что ты никогда не позволяешь себе быть с ним так близко, если только тебе не плохо. — Что со мной не так? — спрашиваешь ты дрожащим голосом, утыкаясь носом в его рубашку. Чимин закрывает глаза. — С тобой всё идеально, — тихо говорит он, проводя рукой по твоим волосам. — Это он был недостаточно хорош для тебя. Ты тихо всхлипываешь. — Ты всегда так говоришь… — шепчешь ты, явно не веря ему. — Но это со мной постоянно расстаются. Он хочет сказать больше. Хочет объяснить, убедить, вытащить тебя из этого состояния. Но все слова кажутся недостаточными, пустыми по сравнению с тем, что он действительно чувствует. Чимин мог бы сказать, что влюбился в тебя в тот самый момент, когда ты на первом занятии по танцам наступила ему на ногу, потом в панике рассыпалась в извинениях, закружилась — и случайно заехала ему локтем в глаз, после чего извинилась ещё раз, уже почти на грани слёз. И что это было странно. Потому что, несмотря ни на что, ты оказалась потрясающей танцовщицей. Но он ничего этого не говорит. Чимин просто держит тебя в своих объятиях и продолжает медленно гладить по спине, надеясь, что этого достаточно — хотя бы сейчас. Или то, как простое любопытство постепенно превратилось в нечто куда более тёплое и глубокое, когда ты не исчезла после того занятия, как он ожидал, а появилась уже на следующей неделе — с чашкой кофе, с кремом от синяков под глазами, с пакетом льда, который безбожно капал на пол, и даже с лекарством от простуды. Ты заметила, что он тогда чихнул, и решила, что пусть оно тоже будет входить в «комплект заботы». Или то, как с каждым твоим новым поступком он всё сильнее терял голову, пока однажды не поймал себя на мысли, что уже давно безнадёжно влюблён — и даже не понимает, в какой момент всё зашло так далеко. Но Чимин — трус. Ему проще оставаться в этом зыбком равновесии, быть для тебя лучшим другом, соседом по комнате, тем, кто всегда рядом, чем рискнуть и разрушить то, что у вас есть. Поэтому, как и всегда, он ничего из этого не говорит. — Я даже не встречаюсь с тем, кто мне нравится… и всё равно это происходит, — тихо бормочешь ты. — Ч-что? — он резко поднимает голову. Ты замираешь, словно только сейчас осознаёшь, что сказала это вслух. — Н-ничего, — поспешно шепчешь ты, крепче сжимая ткань его рубашки и пряча лицо у него на груди. Но этого достаточно. Он уже услышал. Чимин мягко отстраняет тебя, удерживая за плечи, чтобы посмотреть в глаза. — Тебе кто-то нравится? — тихо спрашивает он, чувствуя, как сердце сжимается. — Кто-то… не Дэниел? Ты не поднимаешь взгляд, и этого хватает, чтобы он понял: да, нравится. И если тебе неловко говорить об этом, значит, это кто-то из близких. Кто-то, кого вы оба знаете. — Джин? — осторожно предполагает он, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь любопытство, а не тень разочарования. Это было бы логично. Джин красив, старше, умеет готовить… в отличие от самого Чимина, чьи кулинарные попытки однажды закончились тем, что вы вдвоём покупали новые сковородки вместо тех, что он умудрился испортить. И в итоге именно ты готовила ужин на свой же день рождения. Ты поднимаешь на него взгляд, хмурясь в лёгком замешательстве. — Что? Джин? Нет. Чимин невольно задерживает дыхание. Даже сейчас, с покрасневшими глазами и растрёпанными волосами, ты выглядишь так, что ему приходится срочно отвести взгляд от твоих губ, испачканных шоколадом. — Тогда Намджун? — пробует он снова. Намджун высокий, умный, с той самой улыбкой с ямочками, из-за которой вздыхают слишком многие, включая, если честно, иногда и самого Чимина. — Пф, Джун? — ты фыркаешь, скорее удивлённо, чем смущённо. — Я его люблю, но не так. Чимин на мгновение теряется. Он почти уверен, что это должен быть кто-то из них. И тут его осеняет. — О… — тихо произносит он, и на этот раз ему уже не удаётся скрыть тяжесть в голосе. — Юнги? Это даже не совсем вопрос. Конечно же, Юнги. Тот самый человек, который говорит мало, но всегда по делу. Который не скучен — просто не разбрасывается словами. Тот, кто позволяет тебе безнаказанно забирать его мандарины, хотя на любого другого уже давно бы сорвался. Ты смотришь на него так, будто видишь впервые, и в этом взгляде есть что-то, от чего у Чимина внутри всё сжимается. Он невольно задумывается — не слишком ли много он выдал сейчас, не позволил ли своим чувствам просочиться наружу. Мысль о том, что ты однажды будешь счастлива с кем-то, кто, возможно, лучше него, почему-то ранит сильнее, чем все твои прошлые отношения. Но речь не о нём. Она о тебе. И он не хочет делать тебе больно своим признанием. — Ты… ты правда не понимаешь? — тихо говоришь ты, и в твоём голосе звучит что-то странное — смесь нерешительности и надежды. — Не понимаю что? — спрашивает он, уже заранее готовясь услышать имя одного из своих друзей. Ты колеблешься. — Только не злись на меня, ладно? — почти умоляюще шепчешь ты. Он даже не успевает ответить. Потому что в следующий момент ты подаёшься вперёд — и мягко касаешься его губ своими. Его сознание словно обрывается. Чимин не сразу понимает, что происходит. И когда до него наконец доходит — ты уже отстраняешься. — Я… прости, — быстро шепчешь ты, явно напуганная его молчанием. — Мы можем просто забыть об этом, да?.. Но он не даёт тебе договорить. Чимин резко наклоняется вперёд и целует тебя — уже не осторожно, не нерешительно, а так, будто слишком долго ждал этого момента. Ты тут же таешь в его руках, обвиваешь его шею, и он осторожно касается твоей щеки, почти не веря, что всё это происходит на самом деле. Сладость шоколада остаётся на твоих губах, но куда сильнее его сводит с ума тихий выдох, который вырывается у тебя, когда его пальцы скользят под край твоей рубашки и находят тёплую кожу. На этот раз ты сама отстраняешься — тяжело дыша, пытаясь справиться с заложенным носом. Твои глаза сияют. — Я? — выдыхает он, почти не в силах поверить, нуждаясь услышать это вслух. Ты улыбаешься — так светло и счастливо, что у него перехватывает дыхание. — Ты, — тихо подтверждаешь ты, прижимаясь лбом к его лбу, так что кончики ваших носов касаются. — Я думала, что тебе это не нужно. Чимин берёт твоё лицо в ладони, и когда твои ресницы дрожат, его сердце буквально тает — медленно, как остывающий шоколад в твоей кружке. — Я влюбился в тебя ещё до того, как ты переехала, — выдыхает он, почти жалобно. — Наверное, с того дня, как ты поставила мне синяк под глазом. Ты невольно смеёшься — и этот звук для него дороже всего на свете. — Я тогда так нервничала… — признаёшься ты, смущённо опуская взгляд. — Ты был самым красивым парнем, которого я когда-либо видела. — Был? — тут же переспрашивает он, притворно надувшись, и осторожно приподнимает твой подбородок пальцами. Ты смотришь на него, губы чуть приоткрываются от удивления, а затем медленно изгибаются в лукавой улыбке. — Ну… потом ты познакомил меня со своими друзьями, — дразнишь ты. Он хмурится ещё сильнее. — Но каким-то образом ты всё равно оказался лучше всех. Чимину требуется несколько секунд, чтобы осознать сказанное, а потом он просто улыбается — широко, по-глупому счастливо. И когда ты снова тянешься к нему, он уже не ищет слов. Они больше не нужны.