Кислород (Чон Чонгук) (18+)

— Я тебя, блять, ненавижу. Чонгук чувствует привкус крови во рту, наблюдая, как ты, спотыкаясь, поднимаешься по мраморным ступеням: тонкие шпильки скрежещут по камню, и этот звук почти сливается с тем, как у него скрипят зубы, пока он машинально прикусывает внутреннюю сторону щеки. Сделав всего несколько шагов, ты сдаёшься и наклоняешься, чтобы поддеть пальцем тонкий чёрный ремешок, обхватывающий щиколотку и удерживающий на месте туфли с красной подошвой. Баланс даётся тебе с трудом — кожаная куртка, скомканная под мышкой, мешает, и ты покачиваешься на одной ноге, заставляя Чонгука с усилием подавить желание схватить тебя за талию. Из его груди вырывается короткий, раздражённый выдох, растворяясь в тёплом ветре. Лето почти закончилось — последние его дни, когда ночи ещё мягкие, но уже чувствуется, как осень подкрадывается, вытягивая тени и охлаждая воздух. Если бы Чонгук мог выбирать, он сейчас сидел бы у себя на балконе, с сигаретой между пальцами и телефоном на беззвучном режиме. Но вместо этого он здесь. С тобой. — Ты так и будешь стоять или, чёрт возьми, поможешь? — раздражённо бросаешь ты, надув губы и слегка запинаясь на словах. Чонгук медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, там, где только что прокусил кожу. Металлический привкус крови странно переплетается с горьковатым остатком недокуренного косяка. — Я думал, ты меня ненавидишь, — лениво замечает он, щёлкая языком, и его татуированные пальцы сжимаются на твоём бицепсе, удерживая тебя, пока ты возишься с застёжкой. — Ненавижу. Он перехватывает тебя удобнее, опускаясь к твоим ногам, чтобы разобраться с этими чёрными, почти агрессивными туфлями — такими же опасными на вид, как «Глок», закреплённый у него за поясом. Твоё платье задирается слишком высоко, и когда ты снова наклоняешься, открывается куда больше, чем следовало бы. Тонкие чёрные стринги почти ничего не скрывают — прозрачная ткань, слишком дорогая, чтобы быть просто бельём. Подарок Юнги на прошлый День святого Валентина. Он не задумывался о цене, как и не стал долго любоваться тем, как они смотрятся на тебе, — терпения у него не было, он срывал всё сразу, не оставляя места ни для пауз, ни для ожидания. Но Чонгук не такой. Чонгук умеет ждать. — Понеси меня, — тянущим, почти капризным голосом просишь ты, прижимаясь к нему боком и цепляясь пальцами за его запястье, будто пытаешься утянуть за собой. Он знает, что не стоит поднимать взгляд выше, не стоит замечать ни колоннаду над входом, ни тёмные линзы камер, расставленных по фасаду особняка. Они давят, напоминают о себе, заставляя его двигаться аккуратнее, когда он всё-таки помогает тебе подняться по оставшимся ступеням. — Не могу, — сквозь зубы отвечает он, сжимая челюсть так, что под кожей выступает напряжение. — И ты это знаешь. Дверь поддаётся, когда он прикладывает палец к панели. Внутри темно — почти четыре утра, и дом будто затаился. Охранники либо дежурят у камер, либо спят, и все они — слишком низко в иерархии, чтобы перечить Чонгуку. Никто не скажет ни слова о том, что ты среди ночи ускользнула на вечеринку, нарушив прямой приказ не покидать дом, пока Юнги не вернётся из командировки. По идее, Чонгук сейчас должен быть в Японии вместе с ним — разбираться с одной из крупнейших сделок по оружию за всю историю их организации. Но Юнги не доверяет никому, кроме себя. Паранойя — его вторая кожа, и он не оставляет тебя без присмотра. Особенно когда ты — ходячая проблема. А ты и правда проблема: в облегающем чёрном платье, с растрёпанными волосами и упрямо вздёрнутым подбородком ты идёшь через фойе, покачивая бёдрами, будто весь этот дом принадлежит тебе. Куртка соскальзывает с твоего плеча и остаётся на полу — разумеется, чтобы Чонгук поднял её, следуя за тобой. Всегда за тобой. На полшага позади. Вперёд он выходит только тогда, когда нужно подставить себя под удар вместо тебя. И он это делает — снова и снова, о чём напоминают шрамы, разбросанные по его телу. Ты любишь касаться их, прикусывать, словно проверяя на прочность, словно напоминая ему, сколько он уже отдал и сколько ещё готов потерять. Ради Юнги. Ради тебя. *** В доме есть только три типа комнат, в которых не установлены камеры: спальни, ванные комнаты и оружейные комнаты. Тебе нравится, когда Чонгук трахает тебя в каждой из них. Сегодня вечером это одна из оружейных комнат на цокольном этаже, которую Юнги любит использовать для развлечений, потому что здесь есть полный бар и стол для переговоров, обычно заваленный оружием, наркотиками и деньгами. А иногда, если у Юнги хреновое настроение, девочки здесь тоже есть. Тебе все равно, что делает Юнги, хотя это не имело бы значения, даже если бы волновало. Как лидер Bangtan, ты не имеешь права критиковать босса — если только кто-то не хочет лишиться конечности или жизни, а Юнги, как известно, легко заводится. Ты научилась этому у него. Чонгук прерывисто вздыхает, когда ты проводишь дулом его пистолета от середины грудины вниз по животу. Металл холодный, и ты двигаешься медленно, не торопясь, исследуя каждый бугорок и впадинку его мускулов, вызывая мурашки на его коже, пока не добираешься до пояса его нижнего белья. Патронник пуст, но сердце Чонгука все равно подпрыгивает к горлу, когда ты прижимаешь пистолет к его одетому члену. — Однажды Юнги убьет нас, — шепчешь ты, прикусывая нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку. Чонгук откидывается назад, опираясь локтями о стол, за который ты усадила его на один из стульев. Ты снова на каблуках. Чонгуку нравится, когда ты стоишь над ним, и эта мощная сила слишком часто растрачивается из-за властного лидерства Юнги и его желания быть самым страшным человеком в комнате. Это одна из величайших ошибок Юнги. Ты великолепна, когда на тебе нет ничего, кроме подарка другого мужчины на День святого Валентина, твое собственное тело — подарок, который Чонгук с дьявольским удовольствием открывает снова и снова, но только после того, как ты его вскроешь, выпотрошишь, как рыбу. Или разорвёшь его на части: пуля разрывающаяся, как шрапнель. Чонгук позволил бы тебе это сделать. Чонгук смотрит на тебя невинными глазами, которые ничего не говорят о тайных ужасах, сотворенных его руками, об ужасах, которые он пережил и причинил другим. Он смотрит на тебя невинными глазами, и его губы обхватывают дуло его же пистолета, который ты держишь, держа палец на спусковом крючке. — Бах-бах, — хихикаешь ты, когда пистолет щёлкает, и Чонгук позволяет тебе засунуть его поглубже себе в рот, острый вкус металла слишком похож на кровь, и нет ничего такого, чего бы он раньше не пробовал. Может быть, это страх заставляет Чонгука желать тебя. Может быть, Чонгуку хочется умереть. Может быть, Чонгуку нравится мысль о том, что ты — его спасательный круг, от тебя зависит, жить ему или умереть. Все, что потребуется, — это одно маленькое признание, превращенное во ложь, и ты сможешь убедить Юнги, что Чонгук подкатил к тебе и попытался соблазнить. Чонгук знает, что Юнги понравилось бы заставлять его страдать, если бы он думал, что Чонгук плохо к тебе относится. Юнги получил бы еще большее удовольствие от жестокого убийства Чонгука, если бы знал, как хорошо Чонгук к тебе относился. Ты не убираешь пистолет, пока Чонгук не начинает тошнить. На его ресницах собираются слезы, но он смахивает их, когда ты бросаешь пистолет на стол. — Ты позволишь ему убить тебя. — Да, — голос Чонгука хриплый из-за пистолета, и он срывается, когда ты садишься перед ним на стол и раздвигаешь ноги. — Я бы позволил ему. — Ты чертовски тупой. — Ты тоже. Член Чонгука пульсирует, когда он смотрит, как ты стягиваешь стринги вниз по ногам. Ты проводишь его смазанным слюной пистолетом по своему мокрому лону, раздвигая складочки и заставляя ствол блестеть от твоего возбуждения. Когда его глаза поднимаются, чтобы встретиться с твоими, ты издаешь прерывистый стон, высовывая язык, чтобы облизать нижнюю губу. — Иди сюда, — манишь ты, и изгиб твоего пальца тянет Чонгука вперед, словно красная нитка, завязанная петлей на его шее. Он идеально ложится между твоих бедер, его одетый член прижимается к твоей обнаженной киске. — Можно, я тебя поцелую? — шепчет Чонгук тебе в губы. Его тело прижимается к твоему, заставляя запрокинуть голову, чтобы заглянуть в его красивые оленьи глаза. — Будь хорошим мальчиком и сначала приберись — говоришь ты, держа пистолет перед лицом Чонгука. Он не отводит взгляда, проводя языком по всей длине дула, слишком возбужденный тем, как напряженно ты наблюдаешь, как он облизывает и высасывает твои соки. То, как жадно он подчиняется твоей воле, вызывает жалость, но ему все равно. Когда ты отбрасываешь пистолет, зарываешься ногтями в его волосы и притягиваешь его к себе в страстном поцелуе, Чонгук чувствует, что наконец-то может дышать. У тебя сладкий вкус, как у фруктовых коктейлей, которые ты пила со своими друзьями. Чонгук посасывает твой язык и чувствует, как вибрация от твоих стонов отдается прямо в его члене. — Трахни меня, — стонешь ты, впиваясь ногтями ему в спину, — и сделай так, чтобы мне было больно. Чонгук помогает тебе встать со стола и наклоняет над ним. Возможно, он предпочитает медленный секс лицом к лицу, но Юнги возвращается домой через несколько часов, и иногда тебе нравится наказывать себя, отказывая в сладкой, чувственной заботе, которую Чонгук предпочитает тебе дарить. Иногда тебе нравится, когда это происходит грязно и быстро, как сейчас, когда Чонгук трахает тебя, заведя твои запястья за спину и прижав твое лицо к холодной, гладкой поверхности конференц-стола. Ты с нетерпением ждешь, когда у тебя на щеке и на бедрах появятся синяки от того, как Чонгук трахает тебя так сильно, что ты ударяешься о край стола. Это рискованно — гадать, заметит ли Юнги наконец. Иногда Чонгуку кажется, что Юнги уже заметил, и он просто выжидает подходящего момента, чтобы убить вас обоих. — Черт, чагия, — стонет Чонгук. Стол скрипит и кряхтит, когда сила, с которой Чонгук трахает тебя, толкает ножки взад-вперед по полу. — Тебе хорошо во мне, детка? — ты задыхаешься, переплетая свои пальцы с пальцами Чонгука, чтобы было за что держаться. — Так хорошо, — хнычет Чонгук, крепче сжимая твои запястья. — Могу я кончить? Пожалуйста? Твоя кожа, наверное, натрется от того, как сильно ты бьешься о стол, но все, что ты делаешь, это стонешь и сжимаешь член Чонгука, дразня его. — Чагия, пожалуйста, — умоляет он, слегка покачивая бедрами. Ты такая влажная и сочная. Есть что-то приятное в том, чтобы трахать тебя именно в оружейной, что всегда заставляет тебя чувствовать себя лучше и звучать приятнее. — Ты хочешь кончить? Малыш хочет кончить? — Я так сильно хочу кончить, в тебе так, блядь, так, так, так хорошо. Чонгук отпускает твои запястья, впивается пальцами в бедра и с каждым толчком насаживает тебя на свой член. Ты слегка приподнимаешься со стола, чтобы он мог обхватить тебя одной рукой за талию и провести пальцами по твоим складкам, играя с клитором, пока он продолжает тебя трахать. Он знает, что сначала ему нужно заставить тебя кончить, прежде чем ты позволишь ему. — Хороший мальчик, у тебя все так хорошо получается, — выдыхаешь ты, сжимая стенки и пульсируя вокруг его члена так горячо, что он знает, что ты скоро кончишь. К счастью, это не занимает много времени. Чонгук так заводит тебя, что ты кончаешь, как только он сжимает клитор, перекатывая его между пальцами, пока ты извиваешься на его члене, выкрикивая его имя. — Давай, малыш, — стонешь ты, — кончи для меня, сейчас же. Подняв голову, ты позволяешь Чонгуку поцеловать тебя. Он зажмуривается, когда кончает: его рот приоткрыт, и целовать его совершенно бесполезно, поэтому вместо этого ты оставляешь легкие поцелуи на его потной шее. — Спасибо, — шепчет Чонгук, когда его тело успокаивается, и осторожно выходит из тебя. Его руки дрожат, когда он опускается в кресло и сажает тебя к себе на колени. На этот раз ты целуешь его по-настоящему, проводя руками по его влажным волосам. Он напился до чертиков, его затрахали до бесчувствия, в его голове нет ничего, кроме помех, когда твои губы скользят по его губам. Он мог бы оставаться таким, податливым, как глина в твоих руках, позволить тебе вылепить из него все, что ты захочешь. Позволить тебе создать его или сломать. Чонгуку все равно. — Скажи, что любишь меня, — требуешь ты, впиваясь острыми ногтями в кожу его головы. — Чагия, — хнычет Чонгук, когда ты дергаешь его за волосы, — я так сильно люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете. — Больше, чем себя? — Больше, чем себя. Ты стонешь во время следующего поцелуя, и Чонгук чувствует, как его тело тает.