Мораль по воскресеньям (Мин Юнги) (18+)

В последнее время тебя всё чаще тянет исчезнуть — не где-нибудь на шумной улице чужого города и не на тёмной просёлочной дороге, уходящей в неизвестность, а здесь, в тёплых складках толстовки Юнги. Ты уже почти растворяешься в этом ощущении: пальцы переплетены с его и спрятаны в просторном переднем кармане, а щёка уютно прижата к его плечу, словно так и должно быть. — Чёрт, ненавижу ездить на автобусе, — бурчит он, и слова его тут же превращаются в лёгкое облачко пара, исчезающее в холодном воздухе. — Сколько у нас времени? Юнги поворачивает голову, и его губы на мгновение задевают прохладную линию твоего уха. — Ты бормочешь. Что ты сказала? — Сколько осталось до автобуса? — переспрашиваешь ты, прищурившись и не отрываясь от его плеча. Здесь слишком тепло и спокойно, чтобы хотелось двигаться. — Я не могу проверить приложение, если ты не отдашь мне руки. — Нет. Он тихо усмехается и слегка покачивает плечами, задевая твою голову. — Я думал, наше свидание поднимет тебе настроение, — жалуется он с игривой интонацией, и его глаза на мгновение вспыхивают в свете фонарей, прежде чем он снова переводит взгляд на пустую дорогу. Тебе следовало взять такси. — Я всё равно умру в одиночестве, — ворчишь ты, уткнувшись в его плечо ещё сильнее. — Неважно, сколько пиццы я съем на ночь или сколько глупых боевиков пересмотрю. — Даже если там есть совершенно нелепая откровенная сцена, снятая ни к месту? — Ага. — Даже если тебя заберёт самый крутой парень на планете? — Юнги снова смотрит на тебя с озорной улыбкой и нарочно сильнее дёргает плечом, так что твоя голова подпрыгивает. Раздражённо вздохнув, ты выпрямляешься, хотя руки всё ещё прячутся в его кармане. Фильм, впрочем, был не таким уж плохим. Пицца — вообще отличная. Просто внутри у тебя всё глухо и тяжело. — Я не думала, что это затянется так надолго… — тихо произносишь ты, обращаясь скорее к пустоте между вами. Юнги понимает, что речь вовсе не об автобусе. Он крепче сжимает твои пальцы в кармане толстовки. Вокруг холодная зимняя ночь, но его тепло постепенно отогревает тебя — сначала ладони, а затем и что-то глубже, где боль никак не хочет утихнуть. Когда он смотрит на тебя, в его взгляде столько искренности, что становится почти невыносимо. — Ты была для него слишком хороша. И, как всегда, Юнги прав. К тому моменту, когда автобус наконец приходит, вы успеваете основательно замёрзнуть. Юнги платит за вас обоих, будто стремится убрать с твоего пути всё лишнее — любые мелкие трудности, любые поводы для напряжения. Он уступает тебе место у окна, чтобы ты могла смотреть на размытый ночной город, позволяя себе грустить, сколько потребуется, словно героиня какого-то фильма, возвращающаяся домой. Когда вы добираетесь до квартиры, он заходит следом, сразу направляясь на кухню, а ты, немного пошатываясь, бредёшь по коридору в спальню. Холод, кажется, проник слишком глубоко — даже тёплые спортивные штаны и свитер, в которые ты переодеваешься, не могут толком согреть. Возможно, дело в том, что это его вещи. Вещи человека, которого больше нет рядом. И, кажется, сама вселенная упрямо не даёт тебе забыть, заставляя кожу хранить холод, так похожий на холод его сердца. На кухне Юнги медленно размешивает горячий шоколад деревянной ложкой в маленькой кастрюле — тот самый, из плитки, который вы когда-то так любили, когда он плавился в молоке. Сколько лет прошло с тех вечеров? Когда вы легко переходили из одной квартиры в другую, готовили друг другу простые закуски и обменивались объятиями так же естественно, как словами. Потом появился он — и всё изменилось. Исчезло не только это, но и многое другое, что раньше приносило тебе покой. Как и прежде, Юнги ставит на стол две кружки. Ты берёшь свою, медленно вращаешь в руках, ожидая, пока он закончит. — Помнишь, как Губка Боб пытался подружиться со Сквидвардом, а не с Патриком? — спрашивает он, выключая плиту и разливая напиток: сначала в свою розовую кружку, затем — в твою жёлтую. — Да. — Твой бывший был Сквидвард. Я до сих пор злюсь, что не успел взорвать его дом… Он смеётся и едва не проливает шоколад, когда ты легонько хлопаешь его по руке. — …пузырями! Пузырями, — быстро добавляет он. — Я не убийца. Ты закатываешь глаза и ставишь кружку обратно — напиток слишком горячий, чтобы пить его сразу. — Спасибо, — тихо говоришь ты, машинально зацепившись пальцем за край его кармана и слегка потянув его на себя. Взгляд опускается вниз — ты не хочешь, чтобы он увидел слёзы, если они вдруг появятся. — Прости, что я сегодня такая… Я знаю, уже прошло время, но я… просто… не могу перестать думать о нём. И всё внутри болит. Юнги осторожно поддевает пальцами край твоего рукава, обхватывает запястье и вытягивает твою руку, чтобы переплести ваши пальцы. Теперь они тёплые — согретые воздухом квартиры и горячим шоколадом. — Может, для начала перестанешь носить его вещи? — тихо предлагает он. — Трудно отпустить кого-то, если ты буквально носишь его на себе. Ты всхлипываешь и киваешь. И снова Юнги прав. — Легче сказать, чем сделать… — бормочешь ты, наконец поднимая на него взгляд и слабо улыбаясь. Но в его лице что-то меняется. Ты не отступаешь, когда он делает шаг ближе — даже когда прижимает тебя к кухонной стойке, даже когда сердце начинает биться так, будто вот-вот сорвётся. — Я могу его снять, — тихо говорит Юнги, отпуская твой рукав и проводя пальцами по краю свитера. — Если ты не можешь, я сделаю это за тебя. — Правда? — дыхание сбивается, особенно когда его пальцы касаются твоего живота. — Правда, — повторяет он, медленно проводя ладонью вдоль твоих рёбер и поправляя ткань. — Чтобы ты могла его забыть. Это плохая идея. Ты понимаешь это ясно. Но внутри всё дрожит и сжимается, когда он смотрит на тебя этими усталыми, потемневшими глазами, в которых смешались поздний час и нечто куда более опасное. Он прикусывает губу, и твоя решимость ускользает так же легко, как его пальцы под тканью. — Я хочу, — вырывается у тебя, почти отчаянно. И на мгновение ты просто смотришь на него, не в силах скрыть ту всепоглощающую боль, что гложет тебя изнутри, будто разъедая всё живое. — Боже, Юнги… я хочу. Он касается своим лбом твоего, и ты невольно закрываешь глаза — потому что он слишком близко, а ты слишком уязвима. — Прости, — шепчет Юнги. Его голос мягкий, почти невесомый — такой же, как и его руки, уже лежащие на твоей обнажённой талии, где его большие пальцы медленно, осторожно гладят чувствительную кожу. Ты поднимаешь руки, чтобы Юнги снял с тебя свитер. Он уверенно сжимает твои сиськи и, кажется, даже не застигнут врасплох, когда понимает, что под свитером на тебе ничего нет. Он проводит большими пальцами по твоим соскам, наклоняясь, чтобы поцеловать тебя, и его язык ощущает сладкий вкус горячего шоколада, когда он касается твоего. — Юнги, — зовешь ты с легким вздохом, который прекрасно гармонирует со звуком его поцелуев, покрывающих твою шею. — Что? — мурлычет Юнги у основания твоего горла, вибрация посылает покалывание прямо к клитору. Он держит одну руку на стойке рядом с твоей талией, удерживая тебя в клетке, в то время как другой рукой обхватывает твой лобок поверх спортивных штанов. — О, — выдыхаешь ты, и твои руки тут же находят крепкие плечи Юнги, когда он начинает тереть клитор, время от времени опуская пальцы ниже, чтобы прижаться к твоему входу, смачивая ткань. — Штаны ведь тоже его, верно? — Д-да, — стонешь ты, когда Юнги стягивает с тебя спортивные штаны, забирая с собой нижнее белье. Ты не можешь сказать, что никогда не задумывался о том, насколько Юнги привлекателен; его трудно игнорировать. Просто Юнги — твой лучший друг. Если между вами что-то случится, ты не знаешь, сможешь ли пережить потерю и его тоже. Ты любишь его. Но ты также любила и своего бывшего. Хотя трудно думать об этом, когда два пальца Юнги двигаются внутри твоего тела. Они длинные, проникают глубже, чем твои собственные, когда ты трогаешь себя, когда тебе одиноко. После мастурбации ты никогда не чувствуешь себя хорошо. Кажется, что ясность всегда приходит слишком быстро, как будто тебя окунули в бассейн с ледяной водой. Три месяца. Именно столько времени прошло с тех пор, как к тебе прикасался другой человек, с тех пор, как ты узнала, что твой бывший парень тебе изменял. Ты не осознавала, как сильно скучала по этому, пока не откинула голову назад и твои бедра не задрожали, когда Юнги трахал тебя пальцами. Ты чуть не залезла на стойку, одновременно желая, чтобы он прикасался к тебе еще, и пытаясь отстраниться, потому что это было слишком хорошо. Твой бывший никогда не искал то место, от которого у тебя дрожали бы ноги, но Юнги это делает. Он прижимается пальцами к твоей передней стенке и поддерживает ритм, двигаясь вместе с твоим телом, когда ты не можешь контролировать, куда оно движется. — Черт, прямо здесь, -, ты горишь, вены превращаются в лаву, которая устремляется к твоей сердцевине, когда Юнги трахает тебя все ближе и ближе к оргазму, пока ты не оказываешься на грани слез, потому что к тебе так долго не прикасались, и ты так одинока, и видимо была недостаточно хорош. Тебя было недостаточно. — Хочу заставить тебя кончить, — стонет Юнги, глубоко и хрипло, оставляя влажную полоску на твоей груди и посасывая соски. — Пожалуйста, — стонешь ты, — пожалуйста, я так близко. Твое возбуждение струится вокруг его пальцев, скользит по ним и заставляет твоё лоно хлюпать, когда Юнги двигает ими внутри тебя. Он прижимает большой палец к клитору, почти слишком сильно. Это мешает тебе двигать бедрами, но ты и так едва можешь стоять. Губы Юнги снова на твоих, они покраснели от того, что он до боли посасывал твои соски. Он шепчет тебе в губы и открывает рот, чтобы ты могла пососать его язык с жалобным всхлипом. — Пока нет. — Чт–то, Юнги, нет… — тебя смущает, как громко ты вскрикиваешь, когда Юнги вынимает пальцы. Ты чувствуешь, как огонь внутри тебя потухает, пока не остается только болезненно пульсирующий клитор и твои соки, размазанные по внутренней поверхности бедер. — Тссс, ты же знаешь, я всегда забочусь о тебе, — Юнги прикусывает твою нижнюю губу, заставляя замолчать. Он слегка наклоняется, чтобы обхватить тебя за бедра и усадить на стойку. — Откинься назад. Холодная мраморная столешница вызывает дрожь по всему телу, но это не может сравниться с жаром губ Юнги. Он целует так нежно, что тебе кажется, что ты сейчас заплачешь, прежде чем он раздвигает твои бедра, открывая тебя для себя. — О, черт, — стонешь ты, когда Юнги дотрагивается сразу до клитора, посасывая его и водя по нему языком. Ты запускаешь руки в его волосы и тянешь за пряди достаточно сильно, чтобы заставить его застонать. — Используй свои, используй… Юнги двигается словно по щелчку и снова трахает тебя двумя пальцами. Его свободная рука прижимается к нижней части живота, заставляя твое тело быть таким напряженным, чтобы ты не начать двигаться навстречу его лицу. Достаточно того, что ты не можешь унять дрожь в ногах, когда одна лежит у него на плече, а другая перекинута через сгиб его руки. Всё происходит беспорядочно и громко, Юнги лижет и посасывает клитор, словно на самом деле пытается выбросить из твоей головы все, кроме того, как кончик его горячего, влажного языка кружит по твоему телу, и того, как растягивают его пальцы, когда он проникает в тебя на треть. Это работает. Он полностью завладевает твоими чувствами, вплоть до того, как великолепно он выглядит, глядя на тебя между твоих бедер. Твой Юнги, трахающий тебя пальцами и посасывающий твой клитор, как будто ты его любимое блюдо. Ты стараешься не удариться головой о столешницу, когда наконец кончаешь, вместо этого направляешь всю свою энергию на то, чтобы потянуть Юнги за волосы. Он продолжает трахать тебя пальцами во время твоего оргазма, пока ты больше не можешь лежать спокойно. — Юнги, боже мой, Юнги, уже слишком, — хнычешь ты и задыхаешься, обхватывая его голову бедрами, пока он, наконец, не вынимает из тебя пальцы. Его челка откинута со лба, и волосы стоят дыбом, из-за того, что ты за них тянула, но его глаза сияют, а щеки такие же розовые, как и его розовые, раскрасневшиеся губы. — Черт, — бормочет Юнги, наклоняясь к тебе, чтобы поцеловать. Он засовывает язык тебе в рот и позволяет распробовать твой собственный вкус. Ты думаешь, что на языке Юнги ты вкуснее, чем на языке твоего бывшего.