Омела (Мин Юнги)

Юнги никогда не испытывал особой тяги к праздникам — в них всегда было слишком много суеты, шума и бессмысленной траты времени, которое он с куда большим удовольствием посвятил бы чему-то действительно важному. Будь его воля, он бы заперся в своей студии на весь месяц, растворился в работе и даже не вспоминал о подобных вещах, но, как и во многом другом, позволить себе такую роскошь он не мог. С тех пор как он стал частью группы, ему пришлось смириться с тем, что в его жизни появилось слишком много того, чего он прежде старательно избегал. Он пел, отрабатывал сложные танцевальные связки, которые, если честно, ему даже нравились — хотя в этом он не признался бы ни за что. И всё же куда ближе ему оставались тихие часы за музыкой или редкие моменты, когда удавалось просто вздремнуть. Обязанности же никуда не исчезали, и именно они привели его сюда — на одну из тех неформальных праздничных вечеринок, которые компания устраивала с завидным энтузиазмом. Обстановка была нарочито непринуждённой: чей-то дом, украшенный без особой выдумки, с мишурой, небрежно развешанной по стенам, столы с напитками, нелепые игры и громкая музыка, разливавшаяся по всем комнатам из, похоже, слишком дорогой акустической системы. Люди, уже порядком захмелевшие, пытались подпевать рождественской песне — громко, фальшиво, но с искренним азартом. Юнги стоял у стены, чуть в стороне от общего шума, лениво перебирая в голове варианты, как провести остаток вечера. В руке у него была уже вторая кружка яичного ликёра, наполовину пустая, и он раздумывал, не налить ли ещё, пока взгляд его скользил по комнате, цепляясь за отдельные сцены. На диване в углу увлечённо целовалась парочка, у ёлки шумная компания играла в «правду или действие» и «бутылочку», кто-то смеялся у стола с угощениями, кто-то спорил, кто-то просто болтал. Ничто из этого не задерживало его внимания — до тех пор, пока он не заметил тебя. Ты сидела среди играющих, и когда на мгновение подняла взгляд, ваши глаза встретились. Но почти сразу кто-то произнёс твоё имя, отвлекая тебя, и ты снова повернулась к компании. Юнги на секунду задумался, не подойти ли, но быстро отбросил эту мысль. Вместо этого он сделал ещё один глоток ликёра, оттолкнулся от стены и неспешно направился вглубь комнаты. Развлечений здесь хватало, но он вполне мог найти себе занятие и без участия в этих шумных играх. Обычно он не возражал, когда ты — его вроде как девушка, хотя он по-прежнему избегал давать этому определение — втягивала его в подобные вещи. Но сегодня ему не хотелось. Слишком много людей, слишком много хаоса — у него просто не было на это сил. Куда сильнее тянуло найти тихий угол, где можно было бы на время спрятаться от всего, может быть, даже позволить себе короткий сон. Юнги нашёл такое место — достаточно уединённое, чтобы шум не давил на виски, но всё ещё позволяющее наблюдать за происходящим. Устроившись там, он неторопливо допивал свой напиток, позволяя мыслям течь свободно. Он как раз размышлял, не встать ли за ещё одной порцией, когда ты появилась рядом. Губы у тебя были чуть припухшими, волосы растрёпаны, и в этом было что-то живое, притягательное. Лёгкое опьянение, растекавшееся по его телу, делало всё вокруг мягче, теплее, и он невольно улыбнулся, глядя на тебя, почти машинально предлагая устроиться у него на коленях, если тебе того захочется. — Вот ты где, — мурлычешь ты, тянув его за руки, заставляя подняться. Юнги слегка покачивается, позволяя тебе увлечь себя, и это приятное ощущение лёгкой неустойчивости только усиливает его расслабленное состояние. — А вот и я, — отвечает он, и на губах у него появляется та самая улыбка, которую он, кажется, бережёт только для тебя.. Подойдя ближе, Юнги кладёт ладони тебе на талию, чуть притягивая к себе. — Ну и как тебе? В сущности, ему было всё равно, но вопрос прозвучал почти автоматически — скорее из привычки, чем из настоящего интереса. Ты прижимаешься к нему, касаешься губами его челюсти, и твоя рука скользит по его спине, останавливаясь у бедра. — Было весело, — признаёшься ты, тихо, почти в ухо, — но с тобой было бы лучше. Он смеётся — чуть громче, чем хотел бы, и, покачав головой, смотрит на тебя с лёгким прищуром. — Нет, — протягивает он лениво, — я лучше уберегу тебя от всех этих глупостей. Ты тихо хихикаешь, всё ещё подхваченная адреналином, и он, воспользовавшись моментом, касается губами твоего виска. Между вами повисает мягкая пауза, наполненная чем-то тёплым и невысказанным. Он смотрит на тебя сверху вниз, следя за выражением твоих глаз, и в следующий момент ты уже тянешь его за шлёвки на поясе, увлекая за собой. Юнги не сопротивляется — просто идёт следом, позволяя тебе вести. — И куда ты меня ведёшь, милая? — спрашивает он, чувствуя, как слова начинают чуть путаться на языке. — Решила воспользоваться мной? В его голосе слышится лёгкая насмешка, но он слишком внимательно ловит перемену в твоём взгляде — потемневшем, обещающем, — чтобы не понять ответ. Когда вы наконец останавливаетесь, ты резко толкаешь его к дверному косяку. Петли неприятно впиваются в спину, но он почти не обращает на это внимания — слишком занят тем, как смотрит на тебя. — Кровать… — выдыхает он, нахмурившись. Твои губы касаются его — мягко, но настойчиво, и он тут же отвечает, углубляя поцелуй, словно ждал этого весь вечер. Когда ты на мгновение отстраняешься, на его лице остаётся чуть глуповатая, довольная улыбка. — Омела, — шепчешь ты прямо ему в губы, прежде чем снова поцеловать. У него слегка кружится голова — от тебя, от поцелуев, от алкоголя, медленно разливающегося по венам. — Мне не нужна омела, чтобы тебя поцеловать, детка, — бормочет он, отступая назад и тянув тебя за собой, пока вы оба не падаете на кровать. — Да, — фыркаешь ты, закатывая глаза, — но сейчас же сезон. И всё же ты уже сидишь у него на бёдрах, и поцелуи продолжаются — один за другим, без всяких условностей и поводов. Омела оказывается совершенно лишней, и, судя по всему, впереди их будет ещё немало. Праздники по-прежнему не становились для него чем-то особенно важным, но в этот момент Юнги ловит себя на мысли, что этот вечер уже не кажется таким уж обременительным.