Часть 6 (Он забрал чужую смерть. /Батя)

      После Бориса дни стали одинаковыми — тусклыми, серыми, выцветшими, как старые фотографии. Кот и Батя ходили по КТЦ, как два призрака. Они не были похожи на выживших — они были похожи на тех, кто играет в выживание назло судьбе. И вдруг, однажды утром, в это серое, туманное утро, когда воздух пах чем-то предгрозовым — Вася понял. Сегодня. Сегодня смерть придёт. Не обязательно за ним. Не обязательно за Иваном. Но за одним из них точно. Он увидел это в глазах Бати. С той стороны комнаты. Без слов. И Иван понял, что Вася понял. Они оба тихо кивнули друг другу. Договорились не словами — болью.       Задание было простым. Очередная зачистка полуразваленного здания. Минимальный риск. Минимальные контакты. Но смерть не приходит туда, где опасно. Она приходит туда, где пора. Всё случилось быстро. Слишком быстро, чтобы успеть понять. Слишком медленно, чтобы успеть забыть. Кот шагнул в коридор и пол под ним хрустнул. До нелепости, до мерзкого щелчка. Наступил на ловушку, на растяжку. На то, что они пропустили —первый раз за десятилетия службы. И там, внутри — был не просто заряд. Был очищенный, узкий, направленный. Смерть — точечная, выверенная. Вася успел только вдохнуть.       И вдруг, сбоку, резкий толчок, грубый, сильный, как удар грузовика. Батя. Он влетел в него плечом, оттолкнул назад, выбил из линии взрыва. Кот отлетел к стене, ударился спиной, воздух вышел из груди. И услышал взрыв. Но не громкий — нет. Глухой, жёсткий, тот, что разрывает внутри, а снаружи — почти тишина. Пыль посыпалась. Стены застонали. Воздух загудел. Вася упал на колени. Поднял голову и увидел его. Батя лежал на полу. Живой, сознание — есть, глаза — ясные, боль —чудовищная. Но живой. Ещё живой. Кот пополз к нему — на четвереньках, как раненый зверь. — Батя! Держись. Держись, слышишь?! Батя! БАТЯ! Иван усмехнулся — криво, с кровью на зубах. — Зря ты… — прохрипел он. — Зря ты так орёшь. У меня… голова… болит… Кот схватил его за плечи: — Ты спас мне жизнь. Ты спас… чёрт… да поднимайся! Поднимайся, Батя! — Не… — Иван выдохнул, морщась. — Не поднимусь. Много… взял на себя.       Его бок был разорван. Медленно, болезненно, до кости. Кровь вытекала, как песок в часах. Вася понимал. Иван — тоже. Батя ухмыльнулся. — Вась… Я ж… давно хотел. Правда. Просто не было случая. Кот стиснул его руку — обеими своими. — Не смей. Ты не имеешь права. Ты… ты последний… — Вот именно, — прошептал Батя. —Последний — всегда лишний. Он дышал тяжело. Грудь поднималась рывками. Но в глазах был покой. Редкий, чистый. — Я не мог… оставить тебя, — сказал он тихо. — Ты… один из всех… не должен умирать в грязи. Кот сжал зубы. — Батя… пожалуйста… оставайся… Хоть кто-то… Хоть один… Иван усмехнулся — почти нежно. — Вась… Ты ведь знал… кто из нас двоих уйдёт первым. Кот кивнул — слёзы падали на камни. — Знал. — Я… — Иван вдохнул с хрипом, — не мог жить… без неё. Кот замер. Не от удивления. От боли. — Багира была… не просто Ритой. Она была… всем, что у меня было. Хотя я… дурак… отрицал… как умел. Он закашлялся — кровь. — Потом… ушёл Боря. И с ним ушло… всё светлое. Глаза потускнели. Но не закрылись. — Мура… моя совесть. Физик — мой смех. Ума — мой огонь. Все ушли. Один за другим. Он посмотрел прямо в Васю. Глубоко, точно. — Мне… нечего было держать. Кроме тебя. Кот прижал его голову к своим коленям. — Я здесь. Я здесь, Бать. Слышишь? Я рядом. Не ухожу. Иван кивнул — едва заметно. — Спасибо… Только ты… и остался. Он попытался вдохнуть. Раз. И ещё раз. Третий вдох — сорвался. — Заботься… о них, — прошептал он. — О наших мёртвых. Ты… умеешь. Кот закрыл глаза. — Батя… пожалуйста… Иван улыбнулся. — Не бойся… Смерть я забрал себе. Тебя… не тронет. Последний хриплый выдох сорвался с губ. — Вась… я… устал.       И он ушёл. Просто — ушёл. Без вспышки. Без крика. Без финального вздоха, который слышат в фильмах. Тихо, как человек, который наконец-то лёг рядом с теми, кого любил всю жизнь, но никогда не позволял себе признать. Кот долго сидел, прижимая мёртвое тело к себе. Не двигаясь. Не дыша почти. И когда спасатели ворвались в здание, они увидели: Васю, сидящего на полу, с лицом, мокрым от слёз, и Ивана, которого он держал так, будто боялся отпустить в последний раз.       В настоящем, в его квартире, Кот глядит на синий огонёк. Он горит ровно, тихо, почти ласково. Вася шепчет: — Ты всегда был сильнее нас всех, Батя. Даже в смерти. Пламя качается. — Спасибо, что забрал чужую судьбу. Спасибо… что оставил мне жизнь. Он закрывает глаза и понимает: от “Смерча” остался только он. И пламя, которое горит в его кружке, — это все, кто ушёл раньше.

***

      КТЦ был тем же. Коридор тот же. Запах — хлорка, металл, кофе из автомата. Скрип двери тот же. Даже лампа у входа подрагивала тем же ритмом, что и десятки лет назад. Только людей не было. Тех — настоящих. Тех, кто наполнял это место голосами, смехом, руганью, жизнью. Кот прошёл внутрь и почувствовал: тут всё ещё тепло. Тепло от прошлого. Тепло от тех, кто ушёл раньше него. Он медленно открыл дверь комнаты отдыха. Там всё лежало, как будто они просто вышли и обещали вернуться через минуту. Но не вернулись. Стол пустой, стулья на местах. На подоконнике чужая чашка с засохшими разводами чая. На стеллаже забытая перчатка. На полу след, который давно стал частью плитки. Но это не билo так сильно, как шкафчики. Кот подошёл. Один шаг. Ещё. Будто ноги тонули в вязком воздухе. И увидел. Позывные. Выцарапанные чем-то острым, давно, грубо: Багира, Мура, Физик, Ума, Бизон, Батя. Они были как надгробия. Как список тех, кого больше нет.       Он провёл пальцами по первой надписи. Металл холодный, неприятно-живой. Он открыл шкафчик. Стук. Скрип. Тяжёлый воздух. Внутри висела форма Риты. Мятая, рукав закатился, ворот перекошен — так она всегда вешала, ленивая, уверенная, что завтра наденет снова. Кот сжал пальцы, губы дрогнули. — Прости, — сказал он, не зная кому. — Прости, что не уберёг. Он закрыл дверцу. Перешёл к следующей.       Мура. Внутри — её кофта. Смешная, тёмно-синяя, с затёртым логотипом. Она носила её, когда мерзла, и всегда ругалась, что кондиционер работает слишком сильно. Кот коснулся ткани. Она пахла ничем. Время забрало запах. Он закрыл. Следующий.       Физик. Его шкафчик был аккуратным. Сложенная футболка. Тетрадь с формулами. Косая пачка батончиков. Он всегда делал вид, что не любит сладкое, но ел их пачками. Кот хмыкнул — горько. Он закрыл. Следующий.       Ума. У неё было всё броско и хаотично. Футболка наполовину вываливалась наружу. На полке — пачка с чипсами. На дверце — наклейка с собачьей лапой. Она приклеила её назло Коту, называя его «кошаком». Вася провёл пальцем по наклейке. Она всё ещё держалась — крепкая. — Чёртова девчонка… — прошептал он. Закрыл шкафчик. Следующий.       Бизон. У него — почти пусто. Только куртка. Тяжёлая, тёмная, пахнущая табаком даже после смерти. На кармане — царапина. Олеся оставила её ключами, когда они спорили, кто прав в перепалке. Кот улыбнулся едва заметно. — Ты и в шкафу умудрился оставить историю, Боря… Закрыл. И последний.       Батя. Шкафчик был пустой. Совсем. Он всегда убирал за собой. Педантичный, аккуратный, дисциплинированный. Он никогда не оставлял беспорядка. Но сейчас пустота была чудовищной. Не аккуратной, а финальной. Кот присел на корточки. Положил руку на холодный металл. — Спасибо, Батя… — прошептал он. — Ты спас меня. Ценой себя.       Он встал. Смотрел на ряд шкафчиков, на позывные. На шкафчик без его имени. Он — единственный, у кого не было своего шкафа. Своего места в этом ряду мёртвых. И это было самое тяжёлое. Он сделал шаг назад. Ещё. Стоял, как человек, который не знает, куда девать остаток самого себя. Комната была тихой. Слишком тихой. Кот прошептал: — Смерч… — голос дрогнул,— всё. Он не сказал «конец». Не сказал «прощайте». Потому что как можно прощаться с теми, кто были всей твоей жизнью? Он просто стоял. Один. В комнате для семерых. Среди шкафчиков, которые смотрели на него, как глаза тех, кого он никогда больше не увидит. И чувствовал: он стал последним живым памятником «Смерчу».