Глава 1

*** В кабинете Брагина, который он буквально отвоевал себе полгода назад уныло, пахнет пылью и старой бумагой. За столом, похожий на раздраженного бульдога, сидит Олег Михайлович. Он пятый час смотрит в одну точку на потолке, где с прошлого года расплывается жёлтое пятно от потопа. Ну вот, пятно. Похоже на упитанного херувима. Или на тестя в бане. Двадцать лет на службе, а в памяти только пятна, крики и запах дешёвого кофе из автомата. И лицо этой Иринки. Вечно умное, вечно правого голубка. Она всегда мне нравилась, с первого дня, как перевелась к нам, но пресловутая гордость и непримиримость к ее ярко выраженному феминизму не позволили мне в открытую уважать её, и уж тем-более рассказать о симпатии. Надоело. Всё надоело. Чувствую себя исчерпанным, как паста в тюбике, которого ещё пинают ногой, надеясь выжать последнее. А уж когда она выбилась в явные лидеры и стала старшим следователем, тут у меня совсем руки опустились. Я чувствую себя никчёмным, непорядочным куском дерьма, которого растоптала обычная баба. И чего я добился? Ни ребёнка, ни котёнка, и кабинет - бывшая коморка уборщица. О боги... Как же все это осточертело... Дверь с скрипом открывается, входит Ирина Алексеевна Павлова, его вечная коллега-«жертва». В руках у неё папка. — Олег Михайлович, вам протокол осмотра. Вы там, в прошлый раз, опять назвали свидетельницу «эмоциональной истеричкой с нарушенным восприятием реальности». Я это… подкорректировала. — А чего её корректировать? — Ответил Брагин, осмотрев женщину сверху вниз, оценивая её новый прикид. —Правда – она как шило в мешке, не утаишь. Хотя… шило… – он медленно переводит взгляд в её изумрудные глаза. – Знаешь, Иринка, а ведь шило – инструмент грешный. Колющий, ранящий. Как и я. Павлова опешила, раскрыв рот и, выпучив глаза: — Вы… вы меня на «ты»? И про грехи? У вас температура, Олег Михайлович? — У меня, Ирина Алексеевна, температура души. Она у меня где-то в районе вечной мерзлоты. Но лёд тронулся, голубушка. Он тяжко вздыхает и поднимается. Подходит к своему старому стулу, похлопывает его по спинке. — Прощай, товарищ. Ты тоже немало женских задниц повидал. Прости меня, грешного. Боже, что я несу. «Голубушка». «Грешного». Да я сам себя слушать не могу, тошнит. Но с другой стороны, если уж в святые лезть, то с размахом. Аскетизм – он не только в посте, но и в избавлении от собственной сволочной натуры. Задача на десятилетия. Он грузно направляется к кабинету полковника Хромова, оставляя Ирину Алексеевну в ступоре. Хромов вовремя успевает свернуть неразложенный пасьянс, как в кабинет без стука входит Брагин. — Олег, проходи, садись. Если ты опять насчёт Ирины – я тебя предупреждал. Один шеф-повар в бухгалтерии у нас уже есть. Брагин, слагая руки на животе, как иконописный лик: — Нет, Иван Николаевич. Я пришёл за правом на тихую, уединённую жизнь. Подаю рапорт. Ухожу. — Олег Михалыч, ну прекращай! Что тебе Павлова покоя не даёт? Может ты ее пригласишь, напьетесь вместе да найдете общий язык. А хочешь, я вас в разные смены расставлю? Вы даже видеться не будете. Да и куда ты пойдёшь? В охрану? К частникам? Опять обещали «решать вопросы без бюрократии»? — В охране души не спасти. Я ухожу в монастырь. Намерен принять сан. В кабинете повисает тишина, которую можно резать ножом, которым Хромов в молодости вскрывал консервы. — Ты… в монахи? – он хмыкает. – Брагин, ты в церкви последний раз на экскурсии в пятом классе был, и то, говорят, спёр там свечку. — Воровал, каюсь. Теперь верну. С процентами. Мне надо замаливать. Много замаливать. Особенно… – он оборачивается и указывает пальцем в сторону своего кабинета, – …грехи сексизма и токсичной маскулинности. Я над ней, над Иринкой, всё время измывался. А она… а она мне протоколы корректировала. Святая женщина. Я, выходит, пращи кидал в ангела. Господи, какая же я лажа. «Пращи кидал в ангела». Да Ирина сейчас, наверное, скорую вызывает. Но звучит-то красиво! Почти по-церковному. — Олег, слушай, может, ты в отпуск лучше сходишь? На рыбалку? Две недели, водки ящик, шашлык...Отоспишься. Я с тобой Куликова отпущу на пару дней, а? — Нельзя, батюшка. Простите, то есть, Иван Николаевич. Меня ждёт путь. Искушение шашлыком – это лукавый. А у меня с ним, с лукавым, отношения давние, почти братские. Пора завязывать. Он кладёт на стол рапорт, написанный кривым почерком на листке в клеточку. В графе «Причина» выведено: «По зову души». Через час, покидая отдел с картонной коробкой, где лежат кружка «я руковожу этим цирком» и запасной ремень, Брагин остановился у стола Павловой. — Прости меня, Ирина. Грешен. Был ослом. — Олег Михалыч… а если там, в монастыре, готовить будет женщина-повар? Брагин замер. В его глазах мелькнула знакомая, старая, злая искра. Он судорожно сглотнул, перекрестился и прошипел себе под нос: — Отче, не введи меня во искушение… Развернулся и побрёл к выходу, в новую жизнь, полную строгих правил, молитв и вечной борьбы с самим собой — своим самым старым и неприятным сослуживцем. *** Ее называли Королевой мертвых. Хотя в глаза этого никто не произносил, доктор Марина Владимировна Нарочинская частенько слышала это прозвище, долетавшее с обрывками разговоров, которые сопровождали ее появление в залах судебных заседаний, на местах преступлений и в морге. Иногда она улавливала и нотки мрачного сарказма: «Ха-ха, а вот и готическая богиня явилась за свежатинкой!». В шепотках за ее спиной угадывалось скрытое напряжение, совсем как в бормотании верующих, завидевших в своих рядах неверного. Это было беспокойство тех, кто никакне мог понять, почему ее призванием стало общение со Смертью. Неужели она находит в этом удовольствие? Неужели прикосновение к остывшей плоти, запах разложения привлекают ее настолько, что она не обращает внимания на живых? Окружающие считают это ненормальным и потому бросают в ее сторону косые взгляды, подмечая детали, которые еще больше укрепляют их во мнении, что она все-таки со странностями. Мраморная кожа, кипельно белые волосы, стриженные под Клеопатру. Красная помада на губах. Кто еще красит губы, отправляясь на место убийства? Но больше всего настораживает ее спокойствие, когда она своим царственным холодным взором окидывает жуткие сцены преступлений, вызывающие у других рвотный рефлекс. В отличие от окружающих она не отводит взгляда. А нагибается ниже, пристально смотрит, щупает. Нюхает. А потом под ярким светом ламп в своей лаборатории препарирует трупы. Вот и сейчас она работала: ее скальпель скользил по охлажденной коже, вспарывая подкожный слой жира, который отсвечивал маслянистым желтым блеском. «Любитель гамбургеров и картофеля фри», — думала она, секатором вскрывая грудную клетку, чтобы обнажить ее сокровищницу. Она делала это так буднично, словно распахивала дверцу кухонного шкафа. Сердце покоилось в губчатой колыбели легких. Пятьдесят девять лет оно качало кровь по телу Сергея Найдёнова. Оно росло вместе с ним, старилось, так же, как и он, трансформируясь из упругой мышечной ткани в заплывшую жиром массу. Все насосы со временем ломаются, не избежало этой участи и сердце мистера Найдёнова, когда тот сидел в своем гостиничном номере перед телевизором со стаканом виски из мини-бара. Доктор Нарочинская не стала отвлекаться на раздумья о том, какими могли быть его последние мысли, испытывал ли он боль или страх. Хотя она и исследовала самые интимные участки его тела, держала в руках его сердце, Сергей Найдёнов оставался для нее незнакомцем, молчаливым и непритязательным, охотно раскрывающим свои секреты. Мертвые терпеливы. Они не жалуются, не угрожают, не насмехаются. Мертвые не могут обидеть; на это способны только живые. Она работала с тихим упорством, производя резекцию грудины, выкладывая на препаровочный столик освобожденное сердце. За окном кружился первый декабрьский снег, белые хлопья с шуршанием бились о стекла, заметали аллеи. Но здесь, в лаборатории, тишину нарушали лишь звук льющейся из крана воды и шипение вентилятора. Ее ассистент Варвара Боровик двигалась почти бесшумно и, предугадывая просьбы, возникала из ниоткуда в нужный момент. Они работали вместе всего полтора года, но уже казались единым организмом, подчиненным телепатии двух логических умов. Ей не нужно было просить изменить угол освещения — это уже было сделано, и свет падал на влажное сердце, а заранее подготовленные ассистентом ножницы ожидали своей очереди. Испещренная темными крапинами стенка правого желудочка и белый рубец на апикальной области поведали ей печальную историю этого сердца. Инфаркт миокарда, перенесенный несколько месяцев, а может, и лет назад, уже разрушил часть стенки левого желудочка. И вот в течение последних суток случился новый инфаркт. Тромб заблокировал правую коронарную артерию, перекрыв доступ крови к мышце правого желудочка. Она сделала резекцию ткани для гистологического исследования, заранее зная, что увидит под микроскопом. Коагуляцию и некроз. Вторжение белых кровяных телец, ринувшихся на защиту организма. Возможно, Найдёнов решил, что дискомфорт в груди вызван обычным несварением желудка. Пожалуй, обед был чересчур обильным, не стоило есть так много лука, наверное, подумал он. И понадеялся на спасительный пептобисмол. А может, были и более угрожающие симптомы, которые он предпочел игнорировать: сильная тяжесть в груди, прерывистое дыхание. Во всяком случае, ему точно не пришло в голову, что это сердечный приступ. И он даже не догадывался о том, что днем позже умрет от аритмии. Теперь его истерзанное сердце лежало на препаровочном столике. Марина Нарочинская посмотрела на тело, лишившееся всех своих органов. «Вот и закончилась ваша командировка в Москву, — подумала она. — Неудивительно, Найдёнов. Ничего такого, за исключением жестокого обращения с собственным организмом». Раздался зуммер телефона внутренней связи. — Марина Владимировна, — сказал голос Лизы, секретаря. — Да! — Павлова Ирина Алексеевна на второй линии. Вы ответите? — Да, сейчас. Марина сняла перчатки и подошла к телефонному аппарату, что висел на стене. Варвара, промывавшая в раковине инструменты, тут же выключила воду. Она обернулась и уставилась на доктора своими спокойными тигриными глазами, уже зная, чего ждать от звонка Павловой. Когда Нарочинская наконец повесила трубку, она увидела немой вопрос в её глазах. — Сегодня что-то рановато начинается, — сказала доктор. Переодевшись, она покинула морг, чтобы пополнить свое царство еще одним подданным. * * * Утренний снегопад обернулся предательской смесью дождя со снегом, а очистителей на улицах не было и в помине. Она осторожно вела машину по шоссе, колеса шуршали в снеговой каше, а «дворники» отчаянно скребли по ледяной корке на ветровом стекле. Это была первая зимняя буря в нынешнем сезоне, и автомобилисты еще не приноровились к сложным погодным условиям. По дороге ей уже встретилось несколько аварий, и сейчас она как раз проезжала мимо мигающей огнями патрульной машины, а чуть поодаль полицейский и водитель разглядывали съехавший в кювет грузовик. Колеса ее «Лексуса» заскользили в сторону, и автомобиль начало заносить на полосу встречного движения. В панике она ударила по тормозам и почувствовала, что, предотвращая занос, сработала автоматика. Машина вернулась на свою полосу. «К черту все это, — подумала Марина, стараясь унять сердцебиение. — Пора бы снова вернуться на юг». Она сбавила скорость и почти ползла по дороге, не обращая внимания на злобные сигналы плетущихся позади автомобилей. «Обгоняйте меня, идиоты! Немало я повидала вас, лихачей, на своем рабочем столе». Дорога вывела ее в западную округу Московской области с роскошными старинными особняками, широкими лужайками, спокойными парками и набережными. В летнее время это идеальное убежище от московского шума и жары, но сегодня под унылыми небесами и свирепыми ветрами, буйствующими на опустевших лужайках, здесь было холодно и неуютно. Дом, который она разыскивала, оказался самым непривлекательным местом — здание пряталось за высоким каменным забором, опутанным зарослями плюща. «Баррикада от внешнего мира», — подумала она. С улицы ей удалось разглядеть лишь готические пики шиферной крыши и единственное окошко на фронтоне, смотревшее на нее своим темным глазом. Патрульная машина, припаркованная у ворот, подсказала ей, что адресом она не ошиблась. Пока к месту происшествия съехалось не так много машин — это были ударные части, предупреждавшие появление армии криминалистов всех мастей. Марина припарковалась на противоположной стороне улицы и приготовилась сопротивляться порывам ветра. Когда она вышла из машины, ее ботинки заскользили по тротуару, и она едва удержалась на ногах, уцепившись за открытую дверцу. Восстановив равновесие, Марина почувствовала, как по икрам ног струится ледяная вода с подола пальто, успевшего промокнуть в слякоти. Какое-то время она не могла двинуться с места и стояла, подставив лицо мокрому снегу и удивляясь столь внезапному приходу зимы. Она перевела взгляд на полицейского, сидевшего за рулем патрульной машины, и увидела, что тот наблюдает за ней, — похоже, он был свидетелем ее неуклюжести. В ней взыграла гордость, и она, схватив с переднего сиденья свой чемоданчик, резко захлопнула дверцу и величаво, насколько это было возможно, двинулась через дорогу. — Все в порядке, доктор? — крикнул из окна полицейский с беспокойством, которое она вовсе не приветствовала. — Лучше не бывает. — Советую смотреть под ноги. Во дворе очень скользко. — Где следователь Павлова? — Они все в часовне. — А где это? — Найти очень легко. Дверь с большим крестом. Нарочинская проследовала к воротам, но обнаружила, что они заперты. На стене висел железный колокол; она потянула за веревку — раздался глухой звон, постепенно растворившийся в шуршании ледяного дождя. Прямо под колоколом висела бронзовая табличка, надпись на которой была трудно различима под зарослями бурого плюща: "Сестринская община Пресвятой Богородицы" «Жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою». За воротами внезапно возникла женская фигура в черном одеянии. Она появилась так бесшумно, что Нарочинская опешила, увидев лицо женщины, которая наблюдала за ней сквозь решетку ворот. Это было лицо древней старухи, изрезанное глубокими морщинами, но глаза были яркими, а взгляд цепким, как у птицы. В глазах монахини читался немой вопрос. — Я Марина Владимировна Нарочинская, судебно-медицинский эксперт, — сказала Марина. — Меня вызвала сюда полиция. Ворота распахнулись. Марина вошла в монастырский двор. — Я ищу следователя Павлову. По-видимому, она в часовне. Монахиня жестом указала ей дорогу через двор. После чего отвернулась и медленно прошествовала к ближайшему порталу, оставив Марину в одиночестве. Снежинки, словно белые бабочки, порхали между струйками ледяного дождя. К часовне можно было пройти прямо через двор, но булыжник блестел ледяной коркой, а ботинки на гладкой подошве уже доказали свою полную непригодность для ходьбы по такой поверхности. Поэтому Марина предпочла оказаться под навесом и двинулась в обход по тропинке, проложенной по периметру двора. Хотя теперь она была защищена от сыпавшейся сверху снежной крупы, ветер все равно пронизывал насквозь, напоминая о том, каким свирепым может быть декабрь в Москве. Большую часть своей жизни Марина провела в Сочи, где снег был редким чудом, а не такой пыткой, как здесь: там ей не приходилось беречь лицо от жалящих укусов мух. Проходя мимо темных окон, она жалась к стенам здания, куталась в пальто. Где-то вдалеке шумела городская жизнь столицы. Но здесь, во дворе, ее окружала полная тишина. Монастырь казался безлюдным, если не считать той старухи монашки, что впустила ее. Поэтому доктор даже немного испугалась, заметив в одном из окон три женских лица. Монахини застыли в скорбном молчании, словно привидения в черных одеждах, наблюдая за тем, как незваная гостья пробирается все дальше в их святую обитель. Глаза всех трех женщин следили за ней. Вход в часовню был перекрыт лентой полицейского оцепления, уже провисшей под тяжестью мокрого снега. Доктор приподняла ленту и, шагнув под нее, толкнула входную дверь. Ее буквально ослепила вспышка фотокамеры, и она застыла на месте, моргая в попытке нейтрализовать действие вспышки; тем временем дверь за ее спиной со скрипом захлопнулась. Когда в глазах прояснилось, Марина увидела ряды деревянных скамей, беленые стены и огромных размеров распятие над алтарем. Это была аскетически суровая молельня с тусклыми оконцами, которые едва пропускали свет. — Стойте, где стоите. И смотрите под ноги, — сказал фотограф. Нарочинская перевела взгляд на каменный пол и увидела кровь. Отпечатки множества подошв; пустые шприцы и надорванные стерильные упаковки — медицинский мусор, оставленный бригадой «скорой помощи». Но трупа не было. Она огляделась по сторонам и в проходе между рядами увидела кусок белой ткани, брызги крови на скамьях. И даже пар, вырывавшийся у нее изо рта. В этом помещении, больше похожем на морозильную камеру, было еще холоднее, чем на улице, и озноб усилился, когда она вгляделась в кровавые пятна на скамьях и представила себе картину произошедшего. Фотограф снова защелкал камерой, и с каждым новым снимком вспышка все безжалостней била по глазам Марины. — Марин! — В глубине часовни всплыла копна светлых волос — это Павлова поднялась на ноги и помахала Нарочинской рукой: — Жертва здесь. — А у двери что за кровь? — Это кровь другой жертвы, сестры Ульяны. Ребята из «скорой помощи» забрали ее в госпиталь Святого Пантелеймона Целителя. В центральном проходе тоже кровь и отпечатки подошв, которые мы стараемся сохранить, так что вам лучше обойти слева. Держитесь ближе к стене. Марина надела бахилы и двинулась по периметру часовни, прижимаясь к стене. Только обогнув первый ряд скамей, она увидела тело монахини, лежавшее лицом вверх, ее черное одеяние утопало в большой кроваво-красной луже. Обе руки уже были обернуты пакетами с целью сохранения улик. Молодость жертвы поразила Марину. Монахиня, впустившая ее за ворота, и те, которых она видела в окне, были пожилыми. Эта женщина выглядела совсем молодой. У нее было утонченное лицо, а в бледно-голубых глазах застыло выражение странного покоя. Она лежала с непокрытой головой, обрамленной коротким ежиком светлых волос. Каждый нанесенный удар оставил след на верхней части черепа, превратив его в уродливую корону. — Ее звали Карина Малькова. Сестра Карина. Место рождения — Химки, — произнесла Павлова холодно и деловито. — Она была здесь первой послушницей за последние пятнадцать лет. В мае ее планировали постричь в монахини. — Она сделала паузу и добавила: — Ей было всего двадцать. — Злость наконец прорвалась сквозь завесу невозмутимости. — Она так молода… — Да. Похоже, он избил ее до смерти. Марина надела перчатки и присела на корточки возле трупа. Орудие убийства оставило на черепе множество рваных ран. Из поврежденной кожи торчали фрагменты костей, виднелся вытекший сгусток серого вещества. Хотя кожа на лице была практически не повреждена, она приобрела темно-пурпурный оттенок. — Она умерла лицом вниз, — заметила Нарочинская. — Кто перевернул ее на спину? — Сестры, которые ее нашли, — пояснила Ира. — Они пытались нащупать пульс. — В котором часу жертвы были обнаружены? — Сегодня около восьми утра. — Павлова взглянула на часы. — Примерно два часа назад. — Уже известно, что здесь произошло? Что рассказали сестры? — Из них трудно было вытянуть что-либо полезное. В монастыре сейчас всего четырнадцать монахинь, и все они в состоянии глубокого шока. Они ведь думают, что здесь безопасно. Под защитой Господа. И вот какой-то безумец врывается в их тихую обитель. — Есть признаки вторжения? — Нет, но проникнуть в монастырь не так уж сложно. Стены густо увиты плющом — можно без труда взобраться по нему. К тому же есть задняя калитка: она выходит в поле, где у них разбиты сады. Преступник мог проникнуть и оттуда. — Остались следы? — Здесь, внутри, совсем немного. А те, что могли быть на улице, похоже, замело снегом. — Выходит, мы не можем утверждать, что преступник ворвался сюда. Вполне возможно, его впустили через ворота. — Это монашеский орден, Марин. На территорию впускают только приходского священника, который служит мессу и проводит исповедь. Есть еще женщина, которая работает в доме священника. Ей разрешают приводить с собой маленькую дочку, когда некому за ней присмотреть. И это все. Больше никому не дозволено заходить в монастырь без разрешения настоятельницы. Сестры тоже не покидают территорию. Разве что по врачебным предписаниям и в экстренных случаях. — С кем-то уже удалось побеседовать? — С настоятельницей, матушкой Марией Клементьевой. И двумя монашками, которые обнаружили убитых. — И что они говорят? Павлова покачала головой. — Ничего не видели, ничего не слышали. Думаю, остальные скажут не больше. — Почему? — Вы видели, какие они старые? — Ну, это не значит, что они непременно выжили из ума. — Одна из них после инсульта ничего не соображает, у двух других болезнь Альцгеймера. Большинство монахинь спят в комнатах, окна которых выходят на задний двор, так что они просто не могли ничего видеть. Поначалу Нарочинская осматривала труп Карины, не касаясь его. Отдавая жертве последнюю дань уважения. «Тебе уже ничто не причинит боль», — думала она. Потом она начала пальпировать череп, чувствуя, как хрустят под рукой раздробленные кости. — Множественные удары. Все они пришлись на темя и затылок… — А что с отеком на лице? Это просто синяк? — Да. И он застывший. — Выходит, удары были нанесены сзади. И сверху. — Возможно, нападавший был гораздо выше нее. — Или же она была на коленях. А он стоял над ней. Нарочинская коснулась холодной плоти, и у нее перехватило дыхание, когда она представила себе молодую монахиню, коленопреклоненную, с опущенной головой, на которую сыплются страшной силы удары. — Что же это за ублюдок, избивающий монашек? — сказала Павлова. — Что же, черт возьми, происходит в этом мире? Марина поморщилась. Хотя она и не помнила, когда в последний раз переступала порог церкви, тем более что веровать перестала много лет назад, ей было неловко слышать такие слова в священном месте. Почтительное отношение к религии ей прививали с детства. Даже она, считавшая всех святых и совершаемые ими чудеса не более чем фантазиями, никогда бы не осмелилась произнести бранное слово перед распятием. Но Ира была слишком взволнована, чтобы обращать внимание на такие тонкости. Взъерошенные сильнее обычного, ее волосы топорщились непослушной светлой гривой и, намокшие под снегом, отливали стальным блеском. Под бледной кожей лица еще резче обозначились острые скулы. В полумраке часовни ее глаза казались ещё более зелёными, сияющими от ярости. Справедливый гнев был для Павловой лучшим катализатором в погоне за преступником. Хотя сегодня его было, пожалуй, многовато, и ее буквально лихорадило. Лицо заострилось, казалось, огонь пожирал ее изнутри. Марине вовсе не хотелось подбрасывать поленья в этот костер. Она старалась сохранять спокойствие и невозмутимость, вопросы задавала исключительно деловые. Этакий ученый, привыкший иметь дело с фактами, а не с эмоциями. Она подняла руку сестры Карины и осмотрела локтевой сустав. — Мышцы дряблые. Трупного окоченения нет. — Выходит, с момента смерти прошло меньше пяти-шести часов? — Надо учитывать еще и то, что здесь холодно. Ира фыркнула, выпустив пар изо рта. — Еще как. — Я бы сказала, температура чуть выше точки замерзания. Поэтому трупное окоченение может наступить позже. — Насколько позже? — Трудно сказать. — А что с ее лицом? А этот застывший синяк? — Синее пятно могло появиться в течение получаса после смерти. Но точно установить время наступления смерти оно нам не поможет. Марина открыла свой чемоданчик и достала химический термометр для измерения температуры внешней среды. Оглядев многослойное одеяние жертвы, она решила не измерять здесь ректальную температуру, а сделать это уже в морге, куда будет доставлен труп. Тускло освещенная молельня была местом совсем не подходящим для столь интимной процедуры. К тому же, приподнимая одежду, она могла уничтожить сохранившиеся на ней улики. Поэтому Марина достала шприцы, чтобы взять пробу стекловидного тела для последующего анализа на содержание калия. Это поможет рассчитать время смерти. — Расскажите мне про другую жертву, — попросила Нарочинская, прокалывая левый глаз трупа и медленно закачивая в шприц стекловидную жидкость. Павлова издала стон отвращения и, дабы избежать неприятного зрелища, отвернулась. — Жертва, обнаруженная у двери, — сестра Ульяна Раклетова шестидесяти восьми лет. Крепкая старушонка, судя по всему. Говорят, она двигала руками, когда ее грузили в карету «скорой помощи». Мы с Куликовым прибыли сюда, когда они уже отъезжали. — Насколько серьезны у нее травмы? — Я ее не видела. По последним данным, полученным из госпиталя Святого Пантелеймона, она находится в хирургическом отделении. У нее множественные травмы черепа и кровоизлияние в мозг. — Как и у этой жертвы. — Да. Как у Кариры. — В голосе Павловой вновь зазвучала злость. Марина поднялась, дрожа от холода. Брюки пропитались студеной водой, и теперь ее икры словно были закованы в ледяной панцирь. По телефону ей сообщили, что место преступления находится в помещении, поэтому шарф и теплые перчатки она оставила в машине. Но в этом неотапливаемом зале было едва ли теплее, чем на стылом монастырском дворе. Она сунула руки в карманы пальто, удивляясь тому, как Павлова, тоже без шарфа и теплых перчаток, умудрилась так долго проторчать в этой холодной часовне. Казалось, Иру согревает ярость, и, хотя ее губы уже посинели, она явно не торопилась перебраться в тепло. — Почему здесь так холодно? — спросила Марина. — Не представляю, как можно служить здесь мессу. — А ее здесь и не служат. Эта часть здания никогда не используется зимой — обогревать слишком дорого. К тому же монахинь здесь осталось совсем мало. На службу они ходят в маленькую приходскую церковь. Нарочинская вспомнила трех пожилых монахинь, которых видела в окне. Они, как слабые язычки пламени, готовились угаснуть одна за другой. — Если эта церковь не используется, — сказала она, — тогда что здесь делали жертвы? Павлова тяжело вздохнула, и вырвавшееся из ее рта облако пара придало ей сходство с огнедышащим драконом. — Никто не знает. Матушка-настоятельница говорит, что в последний раз видела Ульяну и Карину на молитве накануне вечером, около девяти. Когда они не появились на утренней молитве, сестры пошли их искать. Они не ожидали найти их здесь. — Эти удары по голове… Похоже, они были нанесены в приступе безумной ярости. — Но посмотрите на ее лицо, — заметила Павлова, указывая на Карину. — Он не бил ее в лицо. Как будто щадил. И это наводит на мысль о том, что убийцей руководил не личный мотив. Он обрушил свою ярость не на нее конкретно, а на то, что она собой олицетворяет. — Превосходство? — предположила Нарочинская. — Сила? — Забавно. Я бы предположила нечто, связанное с верой, надеждой, милосердием. — Просто я ходила в воскресную школу. — Вы? — Павлова фыркнула. — Никогда бы не подумала. Нарочинская вдохнула прохладный воздух и взглянула на распятие, вспоминая годы учебы в воскресной школе. Суровые наказания, которые придумывала сестра Иоанна, преподававшая историю. Ее пытки были не физическими, а моральными и применялись исключительно к тем девочкам, которые, по мнению монахини, обладали излишней самоуверенностью. Лучшими друзьями четырнадцатилетней Марины были не люди, а книги. Она легко справлялась со школьными заданиями и очень гордилась этим. Именно поэтому сестра Иоанна относилась к ней с особым пристрастием. Чрезмерную гордыню для блага самой же Мариня она пыталась подавлять унижением. Вызывая Нарочинскую к доске, сестра Иоанна изощрялась, как могла. Высмеивала ее перед всем классом, писала язвительные замечания на полях ее безукоризненных работ, громко вздыхала всякий раз, когда девочка поднимала руку, чтобы задать вопрос. В конце концов Марина покорилась и замкнулась в себе. — Они всегда наводили на меня ужас, — сказала Марина. — Монахини. — А я и не думала, что вас можно чем-то запугать, доктор. — Я многого боюсь… Павлоыа рассмеялась. — Но только не трупов, верно? — В мире есть вещи пострашнее трупов. Они оставили тело Карины на холодном каменном ложе и двинулись к залитому кровью пятачку возле двери, где ранее обнаружили Ульяну, еще живую. Фотограф закончил съемку и ушел; в часовне остались только Марина и Ира — две одинокие женщины. Их голоса эхом разносились под сводами храма. Марина всегда считала церковь священной обителью, где даже душа неверующего найдет утешение. Но сейчас ей было неуютно в этом мрачном месте, где недавно прошлась презревшая святыни Смерть. — Вот здесь нашли сестру Ульяну, — сказала Павлова. — Она лежала головой к алтарю, ногами к двери. Как будто пала ниц перед распятием. — Этот мерзавец — просто животное, — произнесла Ира, злые слова отскакивали от ее губ, словно кусочки льда. — Вот с кем мы имеем дело. Он психопат. Или чертов обколотый нарик, который пытался что-то украсть. — Мы даже не знаем, был ли это мужчина. Павлова махнула рукой в сторону трупа сестры Карины. — Думаете, такое могла сделать женщина? — Женщина может ударить молотком. Размозжить череп. — Мы нашли след ботинка. Вон там, в проходе. Большого размера, похож на мужской. — Его не мог оставить кто-то из медиков «скорой»? — Нет, их следы вот здесь, у самой двери. А тот, в проходе, совсем другой. Это его след. Подул ветер, и задрожали стекла в окнах, а дверь заскрипела, словно кто-то невидимый отчаянно рвался внутрь. У Иры не только губы, но и лицо приобрело синюшный оттенок, но она не пыталась укрыться от холода. В этом была вся Павлова — слишком упрямая, чтобы капитулировать. Расписаться в собственном бессилии. Марина посмотрела под ноги, на каменный пол, где еще недавно лежала сестра Ульяна, и внутренне согласилась с Павловой, предположившей, что такое мог сотворить лишь психически больной. В этих кровавых пятнах она видела признаки безумия. Как и в ударах, размозживших череп сестры Карины. Это было или безумие, или Зло. Ледяной холод сковал ее спину. Она выпрямилась и, дрожа, уставилась на распятие. — Мне холодно, — сказала она. — Нельзя ли где-нибудь погреться, выпить чашку кофе? — Вы закончили работу? — Я увидела все, что мне нужно. Остальное покажет вскрытие.