Глава 2

Они вышли из часовни, переступая через ленту оцепления, которая к этому времени уже сорвалась с дверного проема и оказалась подо льдом. Ветер трепал их пальто и хлестал по лицам, пока они шли по двору, щурясь под порывами снежной бури. Когда они ступили в мрачный вестибюль главного входа, Нарочинская ощутила легкое прикосновение тепла к своему онемевшему лицу. Пахло яйцами, старой краской и застарелой пылью, которую гоняли древние радиаторы отопления. Звон фарфоровой посуды увлек их в тусклый коридор, откуда они попали в комнату, освещенную флуоресцентными лампами, которые казались слишком модерновыми в монастырском интерьере. Яркий свет падал на морщинистые лица монахинь, сидевших вокруг побитого временем стола. Их было тринадцать — несчастливое число. Внимание монахинь было приковано к лоскутам яркой цветастой ткани, шелковым лентам и подносам с высушенными лавандой и розовыми лепестками. Время рукоделия, подумала Марина, наблюдая за тем, как искореженные артритом руки обвязывают лентами мешочки с сухоцветами. Одна из монахинь сидела в инвалидной коляске. Она была скособочена, скрюченная левая рука лежала на подлокотнике кресла, а лицо больше напоминало оплывшую маску. Жестокие последствия апоплексического удара. Тем не менее, именно она первой заметила гостей и издала стон. Остальные сестры оторвались от работы и обернулись к Нарочинской и Павловой. Вглядываясь в сморщенные лица, Марина поразилась хрупкости и незащищенности, которые проглядывали в них. Это были совсем не те суровые образы, которые она помнила сдетства. Во взглядах монахинь сквозил немой вопрос, обращенный к ней, призыв разобраться в случившейся трагедии. Ей было неуютно в новом статусе, как бывает, когда повзрослевший ребенок впервые осознает, что он и родители поменялись ролями. Павлова спросила: — Кто-нибудь может сказать, где Куликов Сергей Анатольевич? На вопрос ответила суетливая с виду женщина, которая появилась из соседней кухни с подносом, уставленным чистыми кофейными чашками и блюдцами. На ней был линялый голубой фартук, заляпанный жирными пятнами, а на левой руке посверкивал крохотный бриллиант. Не монахиня, догадалась Нарочинская, а служащая прихода, которая присматривает за этой немощной общиной. — Он еще беседует с матерью-настоятельницей, — сказала женщина. Она кивнула головой в сторону двери, и темно-русый локон, выбившись из прически, упал на ее нахмуренный лоб. — Ее кабинет прямо по коридору. Павлова кивнула. — Я знаю дорогу. Они покинули ярко освещенную комнату и вновь двинулись по мрачному коридору. Марина почувствовала дыхание холодного ветерка, как будто мимо скользнуло привидение. Она не верила в загробную жизнь, но, когда ступала по следам недавно умерших, неизменно задавалась вопросом: не оставили ли они некие следы, флюиды, которые улавливают те, кто пришел после них? Ира постучала в дверь настоятельницы, и дрожащий голос произнес: — Войдите. Переступив порог комнаты, Марина сразу уловила аромат кофе — приятный, как изысканные духи. Кабинет был отделан темными деревянными панелями, а на стене позади дубового стола висело скромное распятие. За столом сидела сгорбленная монахиня. Ее глаза, увеличенные стеклами очков, казались огромными голубыми лужами. С виду она была такой же старой, как и ее дряхлые сестры, которых они видели за рукоделием, и массивные очки как будто тянули ее вниз. Но глаза, смотревшие из-под толстых линз, были живыми и светились умом. Напарник Павловой, Сергей Куликов, тут же поставил свою чашку с кофе и из вежливости поднялся со стула. Сергей был из тех, кого называют рубаха-парень: на допросах только ему удавалось расположить к себе подследственного и внушить ему доверие. К тому же он оказался единственным следователем из отдела убийств, который смог ужиться со взрывоопасной Павловой. Вот и сейчас она хмуро уставилась на его чашку, явно недовольная тем, что, пока она дрожала от холода в часовне, ее партнер уютно расположился в тепле. — Мать-настоятельница, — начал Куликов, — разрешите представить: это доктор Марина Владимировна Нарочинская, судебно-медицинский эксперт. Доктор, это мать Мария, в миру Мария Михайловна Клементьева. Марина пожала матушке руку. Рука была крючковатой и больше напоминала кости, обтянутые пергаментом. Нарочинская обратила внимание на бежевую манжету, показавшуюся из-под черного рукава. Вот как, оказывается, монахини выживали в таком холодном доме. Под черным шерстяным монашеским платьем они носили теплое нижнее белье. Неестественно большие голубые глаза пристально смотрели на Марину сквозь толстые линзы. — Судебно-медицинский эксперт? Значит ли это, что вы врач? — Да. Патологоанатом. — Вы устанавливаете причину смерти? — Совершенно верно. Монахиня сделала паузу, как будто собираясь с духом, чтобы задать следующий вопрос. — Вы уже были в часовне? Видели… Марина кивнула. Ей хотелось предотвратить дальнейшие расспросы, но она не могла допустить грубости по отношению к монахине. Даже в свои сорок она робела при виде черного монашеского платья. — Она… — Голос Клементьевой опустился до шепота. — Сестра Карина очень страдала? — Боюсь, мне пока нечего вам сказать. Нужно закончить… осмотр. — Нарочинская имела в виду вскрытие, но это слово казалось слишком холодным, слишком официальным для нежной души Марии Михайловны. К тому же ей не хотелось раскрывать страшную правду о том, что она очень хорошо представляет себе картину преступления. Неизвестный напал на девушку в часовне. Он гнался за ней, а она в ужасе спасалась бегством, срывая на ходу белое покрывало послушницы. Когда удары обрушились на ее голову и кровь хлынула на скамью, несчастная продолжала по инерции двигаться вперед, пока наконец, покоренная, не пала на колени к его ногам. Но даже тогда убийца не остановился. Нет, он продолжал наносить удары, крошил ее череп словно скорлупу. Избегая взгляда Клементьевой, Нарочинская посмотрела на деревянное распятие над столом, но даже этот всемогущий символ не помог снять напряжение. В разговор вмешалась Павлова: — Мы еще не осмотрели их спальни. Как всегда, она была сама деловитость, сосредоточенная только на том, что необходимо для следствия. Клементьева сморгнула подступившие слезы. — Да. Я как раз собиралась отвести Сергея Анатольевича наверх, в их кельи. Ира кивнула. — Мы готовы идти с вами. * * * Настоятельница повела их вверх по лестнице, которая освещалась лишь тусклым дневным светом, проникавшим через витражное окно. В ясную погоду солнце, наверное, расцвечивало стены богатой палитрой красок, но в это промозглое зимнее утро в интерьере монастыря преобладали серые тона. — Комнаты наверху сейчас в основном пустуют. С годами мы переселяем монахинь вниз, одну за другой, — сказала Клементьева, медленно поднимаясь по лестнице и тяжело отталкиваясь от перил. Марина боялась, как бы старушка не завалилась, поэтому следовала сзади, напрягаясь всякий раз, когда аббатиса останавливалась, чтобы перевести дыхание. — Сестру Евгению беспокоит колено, поэтому она тоже собирается перебраться вниз. А теперь и у сестры Елены появилась одышка. Нас так мало осталось… — Наверное, тяжело поддерживать порядок в таком большом здании, — сказала Нарочинская. — И к тому же старом, — настоятельница снова остановилась, чтобы отдышаться. Потом добавила, печально усмехнувшись: — Таком же старом, как и мы. Очень дорого обходится эксплуатация. Мы даже начали подумывать о том, не продать ли его, но Господь подсказал нам выход из положения. — И какой же? — В прошлом году объявился спонсор. И мы начали реконструкцию. Поменяли шифер на крыше, укрепили чердак. Теперь планируем заменить печь. — Она обернулась к Марине: — Вы наверняка не поверите, но сейчас здесь гораздо уютнее, чем год назад. — Клементьева глубоко вздохнула и продолжила путь наверх под аккомпанемент своих четок. — Когда-то нас здесь было сорок пять. Когда я впервые приехала в монастырь, все комнаты были заняты. В обоих крыльях здания. Но сейчас наша община очень постарела. — А как давно вы здесь, мать-настоятельница? — спросила Нарочинская. — Мне было восемнадцать, когда я поселилась в этом монастыре как послушница. До этого за мной ухаживал молодой человек, который хотел жениться. Боюсь, он очень обиделся, когда я отвергла его ради Господа. — Она остановилась на ступеньке и оглянулась. Марина впервые обратила внимание на слуховой аппарат у нее за ухом. — Вам,наверное, и представить это трудно, Марина Владимировна, что когда-то я была молодой? Действительно, Нарочинская не могла представить настоятельницу в ином образе. И уж тем более очаровательной женщиной, разбивающей мужские сердца. Они поднялись на лестничную площадку верхнего этажа, и перед ними открылся длинный коридор. Здесь было совсем не холодно и оттого уютно. Низкие темные потолки удерживали тепло. Опорные балки были старыми, явно прошлого века. Монахиня подошла ко второй двери и, взявшись за ручку, остановилась в нерешительности. Наконец она повернула ее, дверь распахнулась, и серый свет пролился на лицо настоятельницы. — Это комната сестры Ульяны, — тихо произнесла она. В комнате едва ли хватило бы места для всех сразу. Куликов и Павлова вошли, а Нарочинская осталась у двери, разглядывая полки с книгами и цветочные горшки с буйно растущими фиалками. Окно со средником и низкий потолок с деревянными балками придавали комнате средневековый вид. Чисто прибранная мансарда, обстановку которой составляли простая кровать, платяной шкаф, письменный стол и стул. — Кровать убрана, — сказала Ира, глядя на аккуратно заправленное белье. — Такой мы увидели ее сегодня утром, — ответила монахиня. — Разве она вчера не ложилась спать? — Просто она очень рано встает. У нее такая привычка. — Как рано? — Часто бывает, что за несколько часов до Утрени. — Утрени? — переспросил Куликов. — Наше утреннее богослужение в семь часов. Этим летом сестра Ульяна с самого раннего утра работала в саду. Ей это нравится. — А зимой? — поинтересовалась Павлова. — Что она делает зимой в такую рань? — У нас в любое время года полно работы для тех, кто еще в силах. Многие из наших сестер уже абсолютно немощны. В этом году нам пришлось нанять Останкову Оксану Сергеевну для работы на кухне. Но даже с ее помощью мы едва управляемся с рутинными делами. Павлова открыла дверцу гардероба. В нем висела аскетическая коллекция черно-коричневой одежды. Никакого намека на иные цвета или украшения. Это был гардероб женщины, целиком посвятившей себя Господу и выбиравшей одежду исключительно с целью служения Ему. — Это вся ее одежда? Вся здесь, в шкафу? — спросила Ирина. — Вступая в орден, мы даем обет бедности. — Означает ли это, что вы отказываетесь от всего, что вам принадлежит? В ответ Клементьева снисходительно улыбнулась, как улыбаются ребенку, задавшему нелепый вопрос. — Это не так уж трудно, Ирина Алексеевна. К тому же мы оставляем себе книги, памятные вещицы. Как видите, сестра Ульяна обожает свои фиалки. Но вы правы, перед приходом в монастырь мы оставляем всю свою собственность. Наш устав предполагает созерцание и размышление, мы отвергаем соблазны внешнего мира. — Прошу прощения, мать-настоятельница, — обратился к монахине Куликов. — Я далёк от церкви и вероисповедания, поэтому не очень хорошо понимаю, в чем смысл вашего религиозного ордена. Его вопрос прозвучал в высшей степени уважительно, поэтому Клементьева встретила его с улыбкой более теплой, чем та, которую она адресовала Павловой. — Мы ведем созерцательную жизнь. Жизнь, состоящую из молитв, самоотречения и медитации. Вот почему мы отгораживаемся от мира этими стенами. Не впускаем сюда посетителей. Уединение для нас благо. — А если кто-то нарушит правила? — спросила Ира. — Вышвырнете вон? Марина заметила, как Сергей поморщился от грубого вопроса. — Мы добровольно соблюдаем правила, — пояснила Мария Михайловна. — Подчиняемся им потому, что сами хотим этого. — Но ведь наверняка может так случиться, что какая-нибудь монахиня проснется утром и скажет: «Мне хочется пойти на пляж». — Такого не случается. — Но должно случаться. Они ведь люди. — Такого не случается. — Никто не нарушает правил? Никто не выходит за ворота? — У нас нет необходимости покидать монастырь. Оксана Сергеевна покупает нам продукты. Отец Олег удовлетворяет наши духовные запросы. — А письма? Телефонные звонки? Даже в тюрьме строгого режима разрешается время от времени звонить по телефону. Куликов, болезненно морщась, сокрушенно покачал головой. — У нас есть телефон, для экстренных случаев, — сказала Клементьева. — Им может пользоваться любая? — Да, но зачем им телефон? — А как насчет почты? Вы получаете письма? — Некоторые из нас сознательно отказались от всякой переписки. — А если вы все-таки хотите отправить письмо? — Кому? — Разве это имеет значение? На лице монахини застыла натянутая улыбка, в которой угадывалась молчаливая мольба Всевышнему послать ей терпение. — Я могу лишь повториться. Мы не заключенные в тюрьме. Мы сами выбрали такую жизнь. Те, кто не согласен с нашими правилами, могут уйти. — И что они будут делать в чужом для них мире? — Вы, похоже, думаете, что мы совсем ничего не знаем о мире. Некоторые из наших сестер работали в школах или больницах. — Я думала, устав не позволяет монахиням покидать стены монастыря. — Иногда Господь призывает нас для служения миру. Несколько лет назад сестра Ульяна услышала Его зов и уехала в другую страну, чтобы там помогать людям. Ей было дано разрешение покинуть монастырь и жить в миру, не отрекаясь от обета. — Но она вернулась, — заметила Павлова. — Да, в прошлом году. — Ей не понравилось жить в миру? — Ее миссия в Индии была не из легких. И даже пришлось столкнуться с проявлением насилия — деревня, где она жила, подверглась атаке террористов. Вот тогда она и вернулась к нам. Здесь она вновь ощутила себя в безопасности. — У нее не было семьи, где были бы рады принять ее? — Ее ближайшим родственником был брат, который умер два года назад. Теперь мы ее семья, а наш монастырь — ее дом. Когда вы устаете от мира и вам нужен покой, — мягко произнесла настоятельница, — разве вы не идете домой? Павлова на мгновение задумалась над ответом и, казалось, слегка расстроилась. Взгляд ее скользнул к стене, где висело распятие. Но тут же отскочил. — Мать-настоятельница! — Женщина в засаленном голубом фартуке стояла в коридоре и смотрела на них безучастным взглядом. Еще несколько прядей выбились из ее прически и теперь обрамляли ее худое лицо. — Отец Олег направляется к нам, чтобы заняться репортерами. Они буквально обрывают провода, поэтому сестра Иннесса только что отключила телефон. Она не знает, что им говорить. — Я иду, Оксана Сергеевна. — настоятельница повернулась к Павловой: — Как видите, у нас сейчас очень много дел. Пожалуйста, осматривайте здесь все, что вам нужно. Я буду внизу. — Прежде чем вы уйдете, — остановила ее Павлова, — скажите, где комната сестры Карины? — Четвертая дверь. — Она не заперта? — На этих дверях нет замков, — сказала Мария Михайловна. — И никогда не было. * * * Когда они зашли в келью сестры Карины, в нос ударил запах хлорки и хозяйственного мыла. Как и в комнате сестры Ульяны, здесь было одно окно со средником, выходившеево внутренний двор, и такой же низкий, с деревянными балками, потолок. Но если комната Ульяны имела обжитой вид, то у Карины все было так тщательно выскоблено, что келья казалась стерильной. Беленые стены были голыми, если не считать деревянного распятия напротив кровати. Именно его в первую очередь видела Карина, когда просыпалась утром. Распятие символизировало смысл ее существования. Это была келья кающейся грешницы. Нарочинская перевела взгляд на пол и увидела белесые пятна, оставшиеся на деревянных досках там, где их скребли с особенным усердием. Она мысленно представила себе, как юная Карина, стоя на коленях, драит пол металлической мочалкой, пытаясь соскрести… но что? Въевшиеся вековые пятна? Следы пребывания женщин, которые жили здесь прежде? — Охренеть, — усмехнулась Павлова. — Если чистоплотность определяет набожность, то эту женщину можно назвать святой. Марина подошла к письменному столу, на котором лежала раскрытая книга. «Святая Матрона. Биография». Она представила себе, как Карина сидит за этим древним столом, и свет из окна падает на ее утонченное лицо. Ей вдруг стало интересно, случалось ли, что в теплые дни Карина снимала белое покрывало и оставалась с непокрытой головой, подставляя ветерку свои коротко стриженные светлые волосы. — Здесь кровь, — заметил Куликов. Нарочинская обернулась и увидела, что он стоит возле кровати, уставившись на смятые простыни. Павлова сдернула покрывало, и на простыне обнаружились светло-красные пятна. — Менструальная кровь, — сказала Марина. Куликов, залившись краской, отвернулся. Даже женатые мужчины бывают щепетильны, когда дело касается интимных особенностей женской физиологии. Звон колокола вновь привлек взгляд Марины к окну. Она увидела монахиню, которая вышла из дверей монастыря, чтобы открыть ворота. Во двор зашли четверо в одинаковых плащах. — Криминалисты прибыли, — сказала Нарочинская. — Пойду вниз, встречу их, — произнес Куликов и вышел из кельи. За окном все еще падал мокрый снег, и обледеневшее стекло затрудняло обзор. Марина различила неясный силуэт Куликова, который вышел навстречу криминалистам. Еще одна группа пришельцев, угрожавших нарушить священный покой монастыря. А за стенами ждали очереди другие. Вдоль забора курсировал телевизионный фургон, наверняка с включенными камерами. Как им удалось так быстро добраться сюда? Неужели запах смерти настолько притягателен? Марина обернулась к Ире. — Вы ведь верующая, Ирин? Павлова, рывшаяся в шкафу Карины, фыркнула. — Я? С «двойкой» по основам православной культуры в школе. — А когда вы перестали верить в Бога? — Примерно тогда же, когда перестала верить в Деда Мороза. Господи, до чего же унылый гардероб! Что мне надеть сегодня — черное или коричневое платье? Что может заставить девушку в здравом уме пойти в монахини? — Не все монахини носят такие платья. Во всяком случае со времен Второго Ватиканского собора. — Да, но весь этот бред насчет строгости и воздержания до сих пор остается. Никакого намека на секс до конца жизни. — Не знаю, — ответила Марина. — Возможно, для кого-то это облегчение — не думать о мужчинах. — Не уверена, что такое возможно. Павлова захлопнула дверцу шкафа и медленно оглядела комнату, словно искала что-то… но что именно? Для Нарочинской это оставалось загадкой. Ключ к пониманию личности Карины? Ответ на вопрос, почему ее жизнь оборвалась так рано и так жестоко? Но Марина не находила никаких подсказок. В этой выскобленной комнате не осталось и следа от бывшей обитательницы. В этом, возможно, и крылась разгадка Карины. Молодая женщина, постоянно оттирающая грязь. Смывающая с себя грех. Следователь прошла к кровати и, опустившись на четвереньки, заглянула под нее. — Кошмар, здесь так чисто, что можно есть прямо с пола. От порыва ветра задрожали стекла в окне. Марина обернулась и увидела, что Куликов и криминалисты направляются к часовне. Один из экспертов вдруг поскользнулся на камнях и нелепо замахал руками, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах. «Так мы и живем, — подумала Марина, — сопротивляясь силе искушения с не меньшим упорством, чем силе гравитации. И когда все-таки падаем, это каждый раз оказывается для нас сюрпризом». Бригада экспертов зашла в часовню, и Нарочинская мысленно представила себе, как они молча уставились на пятна крови сестры Ульяны, и их дыхание вырывается облачками пара. За спиной что-то грохнуло. Марина обернулась и увидела Павлову на полу рядом с опрокинутым стулом. Она сидела, низко опустив голову. — Ира! — Марина опустилась на колени рядом с блондинкой. — Ира! Павлова отмахнулась от нее. — Я в порядке. Все хорошо… — Что случилось? — Я просто… кажется, я слишком резко встала. Мне что-то нехорошо… — Павлова попыталась выпрямиться, но тут же снова опустила голову. — Вам лучше прилечь. — Нет, не надо. Я посижу минутку, и все пройдет. Марина вспомнила, что Павлова неважно выглядела там, в часовне — лицо было слишком бледным, губы бесцветными. Тогда она предположила, что следователю просто холодно. Сейчас они находились в тепле, но у Иры по-прежнему был нездоровый вид. — Вы сегодня завтракали? — спросила Нарочинская. — М-м… — Вы что, не помните? — Да, кажется, что-то ела. — А поподробнее? — Ну, кусочек тоста годится? — Ира оттолкнула руку Марины, раздраженно отвергая любое участие. Это было проявлением той самой агрессивной гордости, из-за которой с ней так тяжело было работать. — Я думаю, у меня грипп. — Вы уверены, что дело в этом? Павлова откинула с лица пряди волос и медленно выпрямилась. — Да. И к тому же не стоило пить сегодня столько кофе. — Сколько вы выпили? — Три… Может, даже четыре чашки. — Не многовато? — Мне нужно было взбодриться. Но теперь у меня в желудке как будто дыра открылась. Меня тошнит. — Я провожу вас в туалет. — Нет. — Павлова отстранила ее. — Я сама, хорошо? Она медленно поднялась на ноги и какое-то время просто стояла, словно сомневаясь в том, что сможет идти. Потом она расправила плечи и, став похожей на прежнюю Павлову, вышла из комнаты. Зазвонивший на воротах колокол заставил Нарочинскую подойти к окну. Она увидела, как все та же пожилая монахиня вышла из здания и шаркающей походкой направилась к калитке. Этому гостю не пришлось объяснять цель своего визита; монахиня сразу открыла ему. Мужчина в длинном черном пальто вошел во двор и положил руку на плечо старухи. Это был жест успокоения и дружеского участия. Они вместе направились через двор. Мужчина шел медленно, в такт ее артритической походке, и слушал монахиню, склонив голову, как будто пытаясь не пропустить ни слова из того, что она говорила. На полпути он вдруг остановился и посмотрел вверх — словно почувствовал, что Марина наблюдает за ним. На мгновение их взгляды встретились. Она увидела исхудавшее выразительное лицо, тёмную шевелюру, растрепанную ветром, и глаза два чёрных уголька, устремлённые прямо в её сапфировые. По инерции она кивнула ему в знак приветствия. Это был он — священник. Отец Олег. Когда Останкова объявила о том, что в монастырь направляется отец Олег, Марины представила себе седовласого старца. Но это был хорошо знакомый ей человек, бывший коллега, которому что-то взбрело в голову и он перевернул свою жизнь на сто восемьдесят градусов. Священник и монахиня продолжили путь, и Марина потеряла их из виду. Монастырский двор вновь опустел, но затоптанный снег хранил следы всех, кто прошелся по нему сегодня утром. Вскоре должны были прибыть санитары морга и пополнить снежную кашу свежими отпечатками. Она глубоко вздохнула, с ужасом думая о возвращении в холодную часовню, где ей предстояло продолжить свою мрачную миссию. Она вышла из кельи и спустилась вниз, чтобы встретить коллег.