Глава 4

«У Карины Мальковой были молодые кости», — думала Нарочинская, разглядывая рентгеновские снимки на экране проектора в своей лаборатории. Время еще не изъело суставы девушки, не искривило ее позвоночник, не закальцинировало реберные хрящи. И уже не сделает этого. Карину предадут земле, и ее кости навсегда останутся молодыми. Василиса сделала рентгеновские снимки тела еще в одежде. Это была обычная мера предосторожности, чтобы не пропустить пуль и металлических фрагментов, которые могли затеряться в складках. На полученных снимках кусочками металла оказались лишь крестик и английские булавки, скреплявшие одежду на груди. Марина сняла снимки с экрана, и жесткие пленки свернулись в ее руках с характерным мелодичным звуком. Она разместила на экране снимки черепа. — Боже, — пробормотал Куликов. Вид изуродованного черепа был ужасен. Один из ударов оказался настолько сильным, что вогнал фрагменты костей глубоко внутрь черепной коробки. Хотя Мариа еще не сделала ни единого надреза, ей уже была предельно ясна картина повреждений. Разорванные сосуды, наполненные кровью пазухи. Деформированный мозг… — Рассказывайте, доктор, — произнесла Павлова, как всегда строго и деловито. Сегодня утром она выглядела гораздо лучше и вошла в морг привычной стремительной походкой. — Что вы видите? — Три отдельных удара, — сказала Нарочинская. — Первый пришелся сюда, в темя. — Она указала на трещину, которая тянулась по диагонали к лобовой кости. — Два последующих были нанесены в затылок. Я думаю, что к тому времени она уже лежала лицом вниз. Беззащитная и покорная. Последний и самый жестокий удар был нанесен именно в этот момент. Заключительная сцена представлялась чудовищной, и все на мгновение замолчали, воображая женщину, уткнувшуюся лицом в каменный пол. Занесенную руку убийцы, сжимавшую смертельное оружие. Треск костей, взорвавший тишину часовни. — Прямо-таки избиение младенцев, — проговорила Ира. — У нее не было шанса выжить. Марина повернулась к секционному столу, на котором лежала Карина, все еще в своих пропитанных кровью одеждах. — Давайте разденем ее. Василиса, в перчатках и халате, уже была наготове. Пока следователи изучали снимки, она бесшумно словно призрак выкладывала на лоток инструменты, устанавливала свет и готовила контейнеры для образцов. Марине даже не нужно было ничего говорить, она читала ее мысли по глазам. Первым делом сняли черные кожаные туфли, уродливые и практичные. После этого немного поколебались, разглядывая многослойную одежду и готовясь к весьма необычной процедуре разоблачения монахини. — Сначала нужно снять гимп, — сказала Нарочинская. — Что это? — поинтересовался Куликов. — Что-то вроде пелерины. Только я не вижу застежек спереди. И на рентгеновских снимках не просматривалось никаких молний. Давайте перевернем ее на бок, чтобы я смогла осмотреть спину. Тело, уже застывшее в посмертном окоченении, было легким, как детское. Они перевернули его на бок, и Марина разъединила края пелерины. — Липучка, — сказала она. Куликов изумленно хмыкнул. — Да ладно! — Средневековье с налетом современности. — Марина сняла пелерину, свернула ее и положила на пластиковый поднос. — Полное крушение иллюзий. Монашки в одежде на липучках. — Ты хочешь, чтобы они оставались в средневековье? — удивилась Павлова. — Просто мне казалось, что они чтят традиции. — Мне очень жаль разочаровывать вас, Сергей Анатольевич, — сказала Марина, снимая распятие. — Но сегодня многие монастыри имеют свои сайты в Интернете. — О боже. Монашки в Интернете! Мой разум отказывается это воспринимать. — Похоже, следующим снимается наплечник, — продолжила Марина, указывая на накидку без рукавов, ниспадающую с плеч до пят. Она осторожно сняла ее через голову жертвы. Ткань, пропитанная кровью, была жесткой. Она выложила наплечник на отдельный пластиковый поднос и следом за ним — кожаный пояс. Последний слой шерстяной одежды — черная туника, которая свободно болталась на изящной фигуре Карины. Ее последний барьер благопристойности. За долгие годы работы в морге Нарочинская никогда еще не испытывала такого сильного нежелания обнажать труп. Эта женщина сознательно выбрала для себя жизнь вдали от мужских глаз; и вот теперь ее плоть собирались выставить на всеобщее обозрение, бессовестно щупать и потрошить. Перспектива такого надругательства повергала Марину в смятение, и она сделала паузу, чтобы собраться с силами. И заметила вопросительный взгляд Василисы. Если она и была взволнована, то не показывала этого. Её невозмутимое лицо было единственным очагом спокойствия в этой комнате, где сам воздух, казалось, был накален от эмоций. Нарочинская сосредоточилась на предстоящей задаче. Вместе с Василисой они приподняли тунику и потянули ее вверх. Платье было свободно скроено, и снять его удалось, даже не тронув рук убитой девушки. Под туникой обнаружились очередные предметы одежды — сползший на шею белый хлопковый клобук, концы которого крепились булавками к окровавленной майке. Эти булавки хорошо просматривались на рентгеновских снимках. Ноги монахини были обтянуты толстыми черными колготами. Под ними оказались белые хлопковые панталоны. Они выглядели невероятно скромно, а их фасон предполагал скрыть как можно больше. Это была одежда старухи, но никак не молодой сексапильной женщины. Под панталонами топорщилась гигиеническая прокладка. Как доктор и подозревала, когда увидела окровавленные простыни, у жертвы была менструация. Потом Марина занялась нательной майкой. Она расстегнула английскую булавку, затем еще несколько липучек и принялась стягивать ее. Однако с майкой все оказалось сложнее — снять ее с окоченевшего трупа не удавалось. Нарочинская взяла ножницы и разрезала ее посредине. Ткань разошлась, обнажив еще один слой материи. Марина застыла в изумлении. Она уставилась на тканевый бандаж, стягивавший грудь и скрепленный впереди двумя английскими булавками. — Для чего это? — спросил Куликов. — Похоже, она перетянула груди, — сказала Марина. — Зачем? — Понятия не имею. — Может, это вместо лифчика? — предположила Павлова. — Не представляю, как можно носить это вместо лифчика. Посмотрите, как туго стянуто. Вряд ли это удобно. Ира фыркнула. — Можно подумать, лифчик — это большое удобство. — Выходит, религия здесь ни при чем, — сказал Сергей. — Это ведь не имеет отношения к монашеской одежде? — Нет, это самый обыкновенный эластичный бандаж. Такой можно купить в аптеке, чтобы сделать перевязку при вывихе. — Но откуда нам знать, что обычно носят монашки? Я хочу сказать, с нашими познаниями можно было бы предположить, что у них под платьями черные кружева и колготки-сеточки. Никто не засмеялся его шутке. Нарочинская уставилась на Карину, и ее вдруг осенило, что перетянутые груди могут служить некоей символикой. Уничтожение в себе всякой женственности, подавление женского начала. Полное смирение. О чем думала Карина, втискивая груди в этот эластичный панцирь? Может, испытывала отвращение к половым признакам? Чувствовала ли она себя чище, свободнее, когда выпуклости на ее груди исчезали, и с сексуальностью было покончено? Нарочинская расстегнула булавки и положила их на поднос. Потом с помощью Василисы начала разматывать бинт, постепенно обнажая кожу. Даже душный эластик не смог уничтожить здоровую плоть. Когда был снят последний слой повязки, открылись молодые груди, испещренные отпечатками тканевого узора. Другие женщины гордились бы такими грудями. Карина Малькова скрывала их, как будто стыдилась. Осталось снять последний предмет одежды — хлопчатобумажные панталоны. Марина осторожно взялась за эластичный пояс и начала стягивать трусы. Гигиеническая прокладка, прикрепленная к белью, была слегка измазана кровью. — Свежая прокладка, — заметила Павлова. — Похоже, она сменила ее незадолго до смерти. Но Марина смотрела не на прокладку; ее взгляд был сосредоточен на обвисшем животе, который мешком лежал между выпирающими бедренными костями. Серебристые полосы выделялись на бледной коже. Какое-то мгновение она молчала, проникаясь осознанием природы этих полос. И сопоставляя все это с туго перетянутыми грудями. Марина повернулась к лотку, на котором оставила эластичный бинт, и, медленно развернув его, принялась рассматривать ткань. — Что вы ищете? — спросила Павлова. — Пятна, — ответила Марина. — Но вы уже видели кровь. — Меня интересуют другие пятна… — Нарочинская замолчала, уставившись на темные засохшие круги, оставшиеся на повязке. «Боже мой, — подумала она. — Неужели это возможно?» Она взглянула на Василису: — Давай-ка осмотрим таз. Она нахмурилась. — Нарушим трупное окоченение? — У нее небольшая мышечная масса. Карина была изящной женщиной, и это облегчало им задачу. Василиса подошла к изножью стола. Пока Марина удерживала таз, она подсунула руки под левое бедро и, напрягшись, приподняла его. Нарушение трупного окоченения — процедура жестокая, поскольку предполагает принудительный разрыв неподатливых мышечных тканей. Зрелище не из приятных, оно повергло в ужас Куликова, который, побледнев, отпрянул от стола. Василиса сделала резкое движение, и Марина почувствовала, как треснула разорвавшаяся мышца. — О боже, — простонал Сергей, отворачиваясь. Однако именно Павлова нетвердой походкой приблизилась к стулу возле умывальника и плюхнулась на него, обхватив голову руками. Ира, которая всегда стоически переносила процедуру вскрытия, никогда не жаловалась на отвратительные зрелище и запах, сегодня не смогла вынести даже подготовительный этап. Марина обошла стол и, встав с противоположной стороны, вновь взялась за таз, Вачилиса повторила те же действия, но уже с правым бедром. Даже на нее накатил приступ тошноты, когда они боролись с неподатливостью мышц. Еще со времен врачебной практики у нее было стойкое отвращение к ортопедической хирургии. Распиливание и ломка костей, зверская сила, необходимая для расчленения конечностей, приводили ее в ужас. Вот и сейчас, чувствуя, как рвутся мышцы, Нарочинская испытывала такое же ощущение. Правое бедро внезапно согнулось, и даже на обычно невозмутимом лице Василисы отразилось омерзение. Но другого способа визуального осмотра гениталий еще не придумали, а ей почему-то не терпелось проверить свои подозрения. Они вывернули оба бедра наружу, и Василиса направила свет лампы прямо в промежность. Кровь скопилась в вагинальном канале — обычная менструальная кровь, как предположила бы Марина ранее. Но сейчас она смотрела на нее другими глазами, и то, что она видела, повергало в шок. Она взяла марлевую салфетку и аккуратно стерла кровь, обнажая слизистую оболочку. — Здесь вагинальный разрыв второй степени, — сказала она. — Вы хотите взять мазки? — Да. И придется удалять все сразу. — Что происходит? — поинтересовался Куликов. Нарочинская взглянула на него. — Я нечасто к этому прибегаю, но сейчас собираюсь извлечь органы малого таза единым блоком. И для этого мне нужно прорезать тазовую кость. — Вы думаете, она была изнасилована? Марина не ответила. Она подошла к лотку с инструментами и взяла скальпель. После чего приблизилась к трупу, чтобы сделать Y-образный надрез. Раздался звонок телефона внутренней связи. — Марина Владимировна! — прозвучал голос Лизы. — Да? — Вам звонок по первой линии. Это опять доктор Виктор Бондарев из благотворительной организации. Марина застыла со скальпелем в руке. Кончик его уже касался кожи. — Марина Владимировна! — снова позвала Лиза. — Я не могу подойти. — Сказать ему, что вы перезвоните? — Нет. — Он звонит уже в третий раз за сегодняшний день. Он спрашивал, можно ли позвонить вам домой. — Не давай ему мой домашний телефон. — Слова прозвучали более чем резко, и Марина поймала на себе удивленный взгляд Василисы. Она почувствовала, что и Куликов с Павловой наблюдают за ней. Доктор вздохнула и сказала уже спокойнее: — Скажи доктору Бондареву, что меня нет. И продолжай говорить это, пока он не перестанет звонить. Последовала пауза. — Хорошо, Марина Владимировна, — откликнулась наконец Лиза, и в ее голосе явственно прозвучала обида. Нарочинская впервые позволила себе резкость по отношению к секретарю, и теперь ей предстояло каким-то образом загладить свою вину. Разговор выбил ее из колеи. Она перевела взгляд на тело Карины, пытаясь сосредоточиться на насущной задаче. Но в мыслях царил переполох, и рука уже не так твердо сжимала скальпель. Это было заметно всем. — Почему вас донимает благотворительная организация? — поинтересовалась Павлова. — Выпрашивают пожертвования? — Это не имеет никакого отношения к благотворительности. — Тогда в чем дело? — не унималась Ира. — Этот парень преследует вас? — Просто я избегаю его. — Похоже, он чересчур настойчив. — Вы даже себе не представляете. — Хотите, я мигом отошью его? Пошлю куда следует? — В Павловой уже говорил не следователь, а женщина, которая терпеть не могла назойливых мужчин. — Это личное дело, — сказала Марина. — Если вам нужна помощь, только скажите. — Спасибо, я сама справлюсь. — Нарочинская прижала лезвие скальпеля к коже. Больше всего ей сейчас хотелось закончить этот разговор. Она глубоко вдохнула и, по иронии судьбы, запах мертвой плоти показался ей не таким отвратительным, как одно лишь упоминание о Викторе. Она подумала о том, что живые причиняют ей больше страданий, чем мертвые. В морге ее никто не мог ни обидеть, ни предать. В морге она была сама себе хозяйкой. — Так кто этот парень? — напрямую спросила Павлова. Она озвучила вопрос, который в этот момент был у всех на уме. Вопрос, на который Марине пришлось бы рано или поздно ответить. Она вонзила скальпель в тело и теперь наблюдала за тем, как подобно белому занавесу расползалась кожа. — Мой бывший муж, — произнесла она. * * * Нарочинская сделала привычный Y-образный надрез и откинула лоскуты бледной кожи. Василиса с помощью обычного секатора прорезала ребра, потом подняла треугольник из ребер и грудины, под которым открылись нормальное сердце и легкие, здоровая печень, селезенка и поджелудочная железа. Чистые, не пораженные болезнями органы молодой женщины, которая не злоупотребляла ни табаком, ни алкоголем, и прожила так мало, что ее сосуды не успели сузиться и закупориться. Марина давала скупые комментарии, извлекая органы и выкладывая их в металлический контейнер, и с нетерпением ожидала следующего этапа: изучения органов малого таза. Тотальную тазовую экзентерацию она проводила лишь в случаях изнасилования со смертельным исходом, поскольку эта операция предполагала полное иссечение половых органов, не предусмотренное обычным вскрытием. Процедуру нельзя было назвать приятной, учитывая то, что речь шла о содержимом таза. Поэтому ее нисколько не удивила реакция Куликова, который отвернулся, когда они с Василисой принялись пилить лобковую кость. Но и Павлова шарахнулась от стола. Теперь уже никто не вспоминал о звонках бывшего мужа Нарочинской, никто не выуживал у нее подробности личной жизни. Вскрытие зашло слишком далеко и стало чересчур мрачным фоном для разговоров, чему Марина втайне радовалась. Она извлекла весь блок тазовых органов, наружные гениталии, лонную кость и выложила все это на препаровочный столик. Ей хватило одного взгляда на матку, чтобы понять: худшие опасения подтвердились. Орган был увеличен, дно поднималось гораздо выше уровня лонной кости, а стенки были губчатыми. Она раскрыла матку, обнажая эндометрий, еще толстый и напитанный кровью. Она взглянула на Павлову. И резко спросила: — Эта женщина покидала монастырь в течение последней недели? — Карина уезжала из монастыря в марте, чтобы навестить родных. Во всяком случае так сказала мне Клементьева. — Тогда вам придется обыскать территорию. Немедленно. — Зачем? Что мы ищем? — Новорожденного. Павлову словно током ударило. Побелев, она уставилась на Нарочинскую. Потом перевела взгляд на труп Карины Мальковой. — Но… она была монахиней. — Да, — сказала Марина. — И на днях родила.