Глава 3

Павлова стояла над умывальником, уставившись в зеркало на свое отражение, которое не вызывало в ней положительных эмоций. Она не смогла удержаться от сравнения с элегантной Нарочинской, всегда царственно спокойной и сдержанной, с неизменно аккуратной прической и сияющими красной помадой губами, выделяющимися на безупречной коже. Образ, увиденный Павловой в зеркале, нельзя было назвать ни спокойным, ни безупречным. Волосы топорщились, как у привидения-плакальщицы, и под шапкой наэлектризованных от холода волос лицо казалось особенно бледным и напряженным. «Это не я, — подумала она. — Я не узнаю женщину, которая смотрит на меня. Когда я успела так измениться?» Вновь подступила тошнота, и Ира закрыла глаза, отчаянно сопротивляясь рвотному рефлексу, как будто от этого зависела ее жизнь. Но одной силой воли нельзя было остановить неизбежное. Зажав рот ладонью, она рванула к ближайшей туалетной кабине, и вовремя. Даже после того как в желудке стало совсем пусто, она еще какое-то время постояла над унитазом, не осмеливаясь покинуть свое укрытие. И в голове настойчиво стучало: это грипп. Пожалуйста, пусть это будет грипп. Когда наконец тошнота прошла, она почувствовала себя такой опустошенной, что присела на унитаз и привалилась к стене. Думала она о работе, которую предстояло выполнить. О бесконечных допросах, которые нужно было провести, о нудных попытках выудить хотя бы крупицу полезной информации из этих перепуганных молчаливых старух. И самым трудным испытанием было для нее сейчас само присутствие на месте преступления, когда, стоя на ногах, нужно было наблюдать за скрупулезной работой криминалистов, осматривающих помещение в поисках микроскопических улик. Она привыкла быть первой в этой работе, держать под контролем каждый шаг в расследовании. И вот сейчас сидела, запершись в туалетной кабинке, не испытывая ни малейшего желания находиться в гуще событий, за что прежде так боролась. Ей хотелось спрятаться в этом укромном уголке, где было так тихо и где никто не мог видеть ее страданий. Она задалась вопросом: успела ли Нарочинсепя что-то заметить? Возможно, нет. Марина всегда больше интересовалась мертвыми, нежели живыми, и на месте убийства ее внимание было приковано исключительно к трупу. Наконец Ира собралась с силами и вышла из кабинки. В голове заметно прояснилось, желудок успокоился. Дух прежней Павловой вновь вернулся в ее тело. Подойдя к умывальнику, она прополоскала рот ледяной водой, сбрызнула лицо. Соберись, тряпка. Не будь нытиком. Если ребята заметят брешь в твоей броне, они тут же направят туда свои стрелы. Так было всегда. Она взяла бумажное полотенце, промокнула лицо и уже собиралась выбросить бумагу в мусорную корзину, как вдруг замерла, вспомнив постель Карины. Кровь на простынях. Корзина была заполнена наполовину. Среди вороха смятых бумажных полотенец виднелся маленький сверток из туалетной бумаги. Превозмогая отвращение, она развернула его. Хотя и догадываясь о содержимом, она все-таки вздрогнула при виде чужой менструальной крови. Ей постоянно приходилось иметь дело с кровью, и не далее как сегодня утром она видела ее в избытке возле трупа Карины. И все-таки именно эта окровавленная гигиеническая прокладка вызвала у нее содрогание. Она была тяжелой, набухшей. Вот почему ты встала с постели, подумала она. Почувствовала тепло между ног, влажные простыни. Ты поднялась и пришла в ванную, чтобы сменить прокладку, выбросить промокшую в мусорную корзину. А потом… Что ты сделала потом? Ира вышла из туалета и вернулась в келью Карины. Нарочинская уже ушла, и Павлова, оставшись одна, хмуро уставилась на окровавленные простыни — единственное яркое пятно в этой бесцветной комнате. Она подошла к окну и посмотрела вниз, во двор. Заиндевевшая снежная каша была вся истоптана. К воротам подъехал еще один фургон с телевизионщиками, которые уже готовились к атаке, настраивая спутниковые антенны. История убитой монахини должна была войти в каждый дом. Наверняка станет главным сюжетом новостей, подумала Ира, ведь мы все с любопытством относимся к монахиням. Их жизнь, предполагающая полное отречение от секса и отшельничество, интригует не меньше, чем вопрос, что же скрывается под их черными монашескими платьями. Именно обет целомудрия представляется самым загадочным; мы не перестаем удивляться, как может человек противиться самому сильному из всех свойственных ему желаний, отвергать то, что назначено ему природой. Их чистота и непорочность возбуждают. Павлова скользнула взглядом по двору и остановила его на часовне. «Я сейчас должна находиться там, — подумала она, — дрожать от холода вместе с ребятами из судмедэкспертизы. А не болтаться в этой келье, провонявшей хлоркой». Но только отсюда, из окна этой комнаты она могла представить себе то, что увидела Карина, вернувшись из ванной темным зимним утром. Она наверняка увидела свет, пробивавшийся из подслеповатых окон часовни. Свет, которого там не должно было быть. * * * Марина посторонилась, когда двое санитаров расстелили на полу чистую простыню и бережно переложили на нее сестру Карину. Ей не раз доводилось видеть, как увозят трупы с места преступления. Иногда санитары выполняли свою работу с профессиональным безразличием, а бывало, что и с нескрываемым отвращением. Но случалось и такое, что они относились к жертве с особой нежностью. Такого внимания удостаивались дети, чьи головки осторожно укладывали на носилки и к чьим окоченевшим тельцам прикасались так, будто боялись причинить боль. Сестра Карина пробудила в санитарах такие же трепетные чувства и вызвала глубокую печаль. Доктор придержала дверь часовни, пропуская санитаров с носилками, и следовала за ними, пока они медленно шли к воротам. За стенами монастыря уже гудели журналисты, и телекамеры готовились снять классические кадры, характерные для любой трагедии: носилки и пластиковый саван, под которым угадывается человеческое тело. Хотя зрители и не увидят жертву, им наверняка скажут, что это молодая женщина, и они тут же представят себе, что скрывается в черном мешке. Их безжалостные фантазии будут оскорблением для Карины, гораздо большим, чем то, что нанесет скальпель Нарочинской. Когда тележку с трупом выкатили за ворота монастыря, репортеры и операторы тут же взяли ее в кольцо, игнорируя отчаянные призывы полицейского отойти. Только священнику удалось обуздать эту обезумевшую братию. Внушительная фигура в черном, он стремительно вышел за ворота и, вклинившись в толпу, суровым окриком остановил хаос. — Бедная сестра заслуживает вашего уважения! Почему бы вам не проявить его? Уступите ей дорогу! Даже репортерам иногда бывает стыдно. Они расступились, пропуская санитаров. Но телекамеры продолжали работать, сопровождая погрузку носилок в машину. После чего переключились на новую добычу — Нарочинскую, которая только что вышла из ворот и направилась к своему автомобилю, кутаясь в пальто, словно оно могло защитить ее от любопытных глаз. — Марина Владимировна! Вы можете сделать заявление? — Какова причина смерти? — …какие-либо свидетельства того, что это убийство на сексуальной почве? Увертываясь от наседавших журналистов, она нащупала в сумочке ключи от машины и щелкнула кнопкой замка. Уже открыв дверь, Марина вдруг услышала, что ее окликнули по имени. Это был крик о помощи. Она обернулась и увидела распростертого на тротуаре мужчину, над которым уже склонились несколько человек. — Нашему оператору плохо! — кричал кто-то. — Нужна «скорая»! Марина захлопнула дверцу и поспешила к упавшему мужчине. — Что случилось? — спросила она. — Он что, поскользнулся? — Нет, он бежал… и вдруг как-то неожиданно рухнул… Она присела на корточки возле него. Человека уже перевернули на спину, и она увидела перед собой грузного мужчину лет пятидесяти, лицо которого темнело на глазах. Его камера, украшенная логотипом телеканала, валялась рядом на снегу. Мужчина не дышал. Нарочинская запрокинула ему голову, обнажив мясистую шею, и, наклонившись к нему, начала оказывать первую помощь. От несвежего запаха кофе и сигарет ее едва не стошнило. Она подумала о гепатите, СПИДе и прочих вирусных инфекциях, которые можно подхватить от контакта с незнакомцем, и чуть ли не силой заставила себя накрыть губами его рот. С первым же выдохом его грудная клетка поднялась, и легкие наполнились воздухом. Она сделала еще два выдоха, потом пощупала пульс. Пульса не было. Она начала расстегивать его куртку и вдруг заметила, что кто-то помогает ей. Подняв взгляд, она увидела перед собой того самого знакомого священника, который, стоя на коленях, ощупывал своими большими руками грудную клетку мужчины в поисках анатомических ориентиров. Он вопросительно взглянул на нее, словно ожидая разрешения начать массаж сердца. — Начинайте, — сказала она. Он включился в работу, считая вслух, так чтобы она не сбилась с ритма искусственного дыхания: — Раз. Два… В его голосе не было и намека на панику, в интонациях чувствовалась твердая уверенность человека, который знает, что делает. Ей не нужно было направлять его; они действовали слаженно, как будто давно были единой командой. Дважды они менялись ролями, чтобы дать друг другу возможность передохнуть. К тому времени как приехала «скорая», ее брюки уже насквозь промокли от снега, и пот катил с нее градом, несмотря на холод. Она тяжело поднялась с земли и, измученная, наблюдала за тем, как врачи ставят пациенту капельницу, вставляют эндотрахеальную трубку, грузят носилки в карету. Телекамера, которую выронил оператор, уже работала в руках другого сотрудника канала. Шоу должно продолжаться, подумала Марина, глядя на то, как репортеры взяли в кольцо карету «скорой», освещая теперь другую историю, пусть даже связанную с несчастьем, постигшим их коллегу. Нарочинская повернулась к священнику, который стоял рядом, такой же промокший, как и она. — Спасибо, — сказала она. — Руки помнят, да, Олег Михайлович? Он улыбнулся и пожал плечами. — Я уже отвык от мирского имени, Марина Владимировна. Меня принято называть отец. Думал, что здесь мои навыки никогда не пригодятся. — Он протянул ей руку для пожатия. — Рад встрече, хотя и по столь скорбному случаю. — Как же вы изменились. Это ваш приход, Олег? Он кивнул: — Моя церковь в трех улицах отсюда. — Да, я видела ее. — Как вы думаете, мы спасли его? Она покачала головой. — Когда пульса так долго нет, результат бывает неутешительным. — Но есть шанс, что он выживет? — Очень небольшой. — Что ж, даже если и так, мне бы хотелось думать, что мы ему помогли. — Брагин бросил взгляд на телевизионщиков, которые все еще суетились вокруг кареты «скорой помощи». — Позвольте, я провожу вас к машине, пока на вас не набросилась эта толпа. — Их следующей жертвой будете вы. Надеюсь, вы к этому готовы. — Я уже пообещал сделать заявление. Хотя ума не приложу, что они хотят от меня услышать. — Они каннибалы, отец. Им нужно вашего свежего мяса. Чем больше, тем лучше. Он рассмеялся. — Тогда мне следовало бы предупредить их, что мясо будет очень жилистым. Вместе они направились к ее машине. Марина чувствовала, как липнут к ногам мокрые брюки, которые уже начали покрываться ледяной коркой. По возвращении в морг, подумала она, сразу же нужно переодеться, а брюки повесить сушиться. — Если уж мне придется делать заявление, — сказал Брагин, — может, мне следовало бы знать кое-что? Вы можете мне что-то сказать? — Вам придётся обратиться к Павловой. Она руководит расследованием. — Пути Господни неисповедимы, опять он меня сталкивает с ней. Как вы думаете, это было единичное нападение? Не пострадают ли и другие прихожане? — Я занимаюсь только жертвами, а не убийцами. Поэтому не могу сказать, какой мотив был у преступника. — Монахини уже немолоды. Они не могут оказать сопротивление. — Я знаю. — Так что им сказать? Всем сестрам, живущим в религиозных общинах? Что даже за монастырскими стенами они не в безопасности? — Никому из нас не гарантирована полная безопасность. — Боюсь, это вовсе не то, что я хотел бы им сказать. — Но именно это им придется услышать. — Марина открыла дверцу машины. — Я воспитывалась в религиозной семье, отец Олег. И привыкла думать, что монахини неприкосновенны. Но только что я увидела, что стало с сестрой Кариной. Если такое могло случиться с монахиней, тогда что говорить о нас, мирянах. — Она села за руль. — Желаю вам удачи с прессой. И очень сочувствую. Брагин захлопнул дверцу машины и посмотрел на нее сквозь стекло. Он махнул рукой на прощание. Потом обернулся к надвигающейся на него толпе репортеров. Она увидела, как он расправил плечи и глубоко вздохнул. Потом стремительной походкой двинулся навстречу журналистам. * * * «В результате общего анатомического обследования и с учетом истории болезни субъекта, страдавшего при жизни гипертонией, я считаю, что смерть вызвана естественными причинами. Наиболее вероятным мне представляется острый инфаркт миокарда, возникший за двадцать четыре часа до смерти и спровоцировавший желудочковую аритмию, которая и привела к летальному исходу. Предполагаемая причина смерти: фатальная аритмия, вызванная острым инфарктом миокарда. Продиктовано Мариной Владимировной Нарочинсой, доктором медицинских наук, судебного-медицинским экспертом». Марина выключила диктофон и уставилась на распечатанные диаграммы с анатомическими ориентирами тела Сергея Найдёнова. Старый шрам после аппендэктомии. Синяки на ягодицах и нижней части бедер — там скапливалась кровь в те часы, когда он, уже мертвый, сидел на кровати. Свидетелей последних минут жизни Найдёнова не было, но Нарочинская могла представить его ощущения в эти мгновения. Внезапная дрожь в груди. Возможно, короткая паника, охватившая его, когда он осознал, что это трепещет сердце. И потом — постепенное сползание в темноту. «Ваш случай, Найдёнов, из самых легких», — подумала она. Короткая запись на диктофон — и больше никаких хлопот с этим трупом. Быстротечное знакомство завершится ее подписью на протоколе вскрытия. В электронном почтовом ящике хранились и другие протоколы, которые ей предстояло прочитать и подписать. А в холодильной камере ожидал своей очереди свежий труп Карины Мальковой, чье вскрытие было назначено на девять утра завтрашнего дня в присутствии Павловой и Куликова. Просматривая протоколы, делая пометки на полях, Марина не переставала думать о Карине. Озноб, который охватил ее утром в часовне, до сих пор напоминал о себе, и она сидела за столом в свитере, вновь и вновь переживая мгновения утреннего визита. Она встала из-за стола, чтобы проверить, высохли ли ее шерстяные брюки на радиаторе. Почти сухие, подумала она и, развязав пояс на талии, сняла рабочие штаны, в которых так и ходила всю вторую половину дня, после чего с удовольствием надела теплые брюки. Вернувшись к столу, Нарочинская взглянула на изображения цветов, висящие на стене. Словно в противовес своей мрачной работе она декорировала офис в жизнеутверждающем стиле. В углу буйно разросся фикус — объект особой заботы Марины, Варвары и Лизы. Стены украшали плакаты в рамках: букет белых пионов и голубых ирисов, ваза с пышными розами, склонявшими стебли под тяжестью бутонов. Когда гора бумаг на столе становилась слишком высокой, а груз общения со смертью оказывался чересчур тяжелым, доктор отвлекалась на эти фотографии и думала о своем саде, вспоминала запах жирного чернозема и яркую зелень весенней травы. Она думала о живом и растущем, а не о смерти и разложении. Но в этот декабрьский день весна казалась как никогда далекой. Ледяной дождь стучался в окно, и Марина с ужасом подумала о том, как поедет домой. Посыпали городские дороги солью или опять придется скользить по льду? — Марина Владимировна! — прозвучал по телефону внутренней связи голос Лизы. — Да? — Вам звонит доктор Бондарев. Он на первой линии. Марина напряглась. — Это… доктор Виктор Бондарев? — тихо спросила она. — Да. Он сказал, что звонит по делам благотворительного фонда «Одна Земля». Нарочинская молчала, уставившись на телефон, и чувствовала, как холодеют руки. Она уже не слышала, как барабанит в окно дождь. Слышала только, как бьется ее сердце. — Марина Владимировна! — Он звонит издалека? — Нет. Сначала он оставил сообщение, а теперь звонит из отеля «Москва-Сити». Марина нервно сглотнула. — Я не могу сейчас ответить. — Он звонит уже второй раз. Сказал, что знаком с вами. Да. Еще как знаком. — А когда он звонил в первый раз? — спросила Марина. — Днем, когда вы были на месте преступления. Я оставила записку на вашем столе. Нарочинская обнаружила три розовых листочка, спрятавшиеся под стопкой папок. Вот она: «Доктор Виктор Бондарев. Звонил в 12.45». Она смотрела на знакомое имя, пребывая в глубоком смятении. «Почему именно сейчас? — удивлялась она. — Почему после всех этих долгих месяцев ты вдруг решил позвонить мне? С чего ты взял, что имеешь право вернуться в мою жизнь?» — Что ему сказать? — спросила Лиза. Марина глубоко вздохнула. — Скажи, что я перезвоню. «Когда буду готова, мать твою!» Она скомкала записку и швырнула ее в мусорную корзину. А еще через мгновение, чувствуя, что не в силах сосредоточиться на бумажной работе, поднялась и надела пальто. Лиза с удивлением взглянула на нее, когда Марина вышла из кабинета, уже одетая. Обычно она уходила из лаборатории последней и не раньше половины шестого. Сейчас еще не было пяти, и Лиза только собиралась отключить свой компьютер. — Поеду пораньше, чтобы не попасть в пробку, — сказала Марина. — Думаю, вы уже опоздали. Видели, что творится на улице? Большинство офисов уже закрылись. — Когда это они успели? — В четыре. — Тогда почему ты еще здесь? Шла бы домой. — За мной муж заедет. Моя машина в ремонте, помните? Нарочинская поморщилась. Да, действительно, Лиза что-то говорила утром насчет машины, но она, разумеется, забыла. Как всегда, ее мысли были сосредоточены на мертвых, а на голоса живых она не обращала внимания. Марина смотрела, как Лиза обматывает шею шарфом, надевает пальто, и думала: «Мне совершенно некогда слушать. Мне не хватает времени на то, чтобы общаться с людьми, пока они живы». Вот уже год она работала в этом управлении, но почти ничего не знала о личной жизни своего секретаря. Она никогда не видела мужа Лизы, знала только, что зовут его Вадим. Она не могла вспомнить, где он работает и чем занимается, отчасти из-за того, что Лиза редко делилась с ней подробностями своей жизни. «Не моя ли в том вина? — спрашивала себя Марина. — Может, она чувствует, что мне не хочется слушать, что мне гораздо уютнее со скальпелями и диктофоном, чем с окружающими людьми?» Они вместе вышли в холл и направились к служебному выходу на автостоянку. Шли молча, никакого светского разговора — просто попутчики. Муж ждал Лизу в машине, дворники яростно скребли по стеклу, разгоняя снежные хлопья. Марина махнула рукой на прощание, когда Лиза с мужем отъехали, и поймала на себе недоуменный взгляд Вадима, который, видимо, не понял, что за женщина машет им вслед, словно давно их знает. Словно она вообще кого-то знает. Она пересекла стоянку, опустив голову и осторожно ступая по наледи. Ей нужно было заехать еще в одно место. Исполнить еще одну обязанность, прежде чем рабочий день закончится. Она поехала в госпиталь Святого Пантелеймона проведать сестру Ульяну. Она не работала в больнице со времен интернатуры, но в памяти до сих пор были свежи мрачные воспоминания о последнем этапе стажировки в отделении интенсивной терапии. Она помнила мгновения паники, мучительную борьбу с хроническим недосыпом. Помнила ту ночь, когда в ее смену умерли сразу трое пациентов, и после этого в ее врачебной практике все пошло наперекосяк. Вновь переступив порог реанимации, она почувствовала, как зашевелились вокруг нее призраки прошлых забот и неудач. Блок интенсивной терапии госпиталя Святого Пантелеймона Целителя состоял из станции скорой медицинской помощи и двенадцати боксов для пациентов. Марина подошла к стойке администратора и предъявила свое служебное удостоверение. — Я Марина Владимировна Нарочинская из московского следственного управления судебно-медицинской экспертизы. Могу я посмотреть карту вашей пациентки, сестры Ульяны Раклетовой? Администратор удивленно взглянула на нее. — Но пациентка еще жива. — Следователь Павлова попросила меня проверить, в каком она состоянии. — А-а… Карта вон в том шкафу. Ячейка номер десять. Марина подошла к стеллажу и достала из ячейки больничную карту пациента из бокса № 10. Первой страницей был предварительный оперативный отчет. Краткая запись была сделана нейрохирургом сразу после операции: «Локализована и дренирована массивная субдуральная гематома. Пролом в правой теменной части черепа очищен от обломков и осушен. Дуральный разрыв закрыт. Полный отчет об операции продиктован. Денис Максимович Юдин, нейрохирург». Она пролистала записи, сделанные медсестрами, в которых отмечалось послеоперационное состояние пациентки. Внутричерепное давление оставалось стабильным благодаря внутривенным вливаниям маннитола и ласикса и принудительной гипервентиляции легких. Похоже, было сделано все необходимое; теперь оставалось только ждать, как проявятся последствия черепно-мозговой травмы. Захватив с собой карту, она направилась к десятому боксу. Дежуривший у двери полицейский узнал ее. — Здравствуйте, Марина Владимировна. — Как пациентка? — осведомилась она. — Да все так же. Думаю, она еще не очнулась. Марина посмотрела на опущенные занавески, закрывавшие койку. — Кто с ней? — Врачи. Она постучала по косяку двери и прошла в бокс. Возле кровати стояли двое врачей. Один был высоким мужчиной с цепким взглядом темных глаз и густой серебристой шевелюрой. Нейрохирург, подумала она, и прочитала на его бирке: «Юдин Д.М.». Врач, стоявший рядом, был значительно моложе — лет тридцати с небольшим, широкоплечий. Его длинные светлые волосы были убраны в аккуратный хвост. «Прямо-таки плейбой, а не доктор медицины», — подумала Марина, разглядывая загорелое лицо мужчины с глубоко посаженными серыми глазами. — Извините за вторжение, — сказала она. — Я доктор Нарочинская, судмедэксперт. — Судмедэксперт? — недоуменно произнес доктор Юдин. — Вам не кажется, что ваш визит несколько преждевременен? — Следователь, возглавляющая расследование, попросила меня проведать вашу пациентку. Вы ведь знаете, что была еще одна жертва. — Да, слышали. — Завтра я провожу ее вскрытие. И мне хотелось бы сравнить характер ранений, нанесенных обеим жертвам. — Думаю, вам мало что удастся увидеть. Во всяком случае сейчас, после операции. Вам лучше бы взглянуть на рентгеновские снимки и томограмму, которые мы сделали при ее поступлении. Нарочинская посмотрела на пациентку и вынуждена была признать, что доктор прав. Голова Ульяны была плотно забинтована, и стараниями хирурга раны изменились. Жертва находилась в глубокой коме и была подключена к аппарату искусственного дыхания. В отличие от хрупкой Кариры, Ульянаа была женщиной полной, ширококостной и массивной, с простым круглым лицом — вылитая жена фермера. Трубки внутривенного вливания оплетали ее мясистые руки. Левое запястье обхватывал медицинский браслет с надписью «Аллергия на пенициллин». Правый локоть был обезображен уродливым шрамом, толстым и белым — следствие старой травмы. «Сувенир из заграничной миссии?» — задалась вопросом Марина. — В операционной я сделал все возможное, — сказал Юдин. — Теперь будем надеяться, что доктору Садольскому удастся предотвратить осложнения. Марина посмотрела на врача с конским хвостом, и тот, кивнув, улыбнулся. — Я Максим Садольский, лечащий врач, — сказал он. — Она не была на приеме вот уже несколько месяцев. До недавнего времени я даже не знал, прикреплена ли она к госпиталю. — У тебя есть телефон ее племянника? — спросил Юдин. — Он мне звонил, а я забыл записать его номер. Он сказал, что свяжется с тобой. Садольский кивнул. — Конечно. Будет проще, если с семьей буду общаться я. Кому как не мне знать о состоянии ее здоровья. — И каково оно сейчас? — поинтересовалась Марина. — Я бы сказал, по медицинским показаниям, стабильное, — ответил Садольский. — А по неврологии? — Нарочинская взглянула на Юдина. Тот покачал головой. — Пока рано что-либо говорить. Операция прошла нормально, но, как я только что говорил доктору Садольский, даже если она придет в сознание — а этого может и не произойти, — скорее всего она не вспомнит подробностей нападения. Ретроградная амнезия часто сопутствует травмам головы. — Он отвлекся на вибрацию своего телефона. — Прошу прощения, но мне нужно сделать звонок. Доктор Садольский посвятит вас в историю болезни. — С этими словами он стремительно удалился. Максим протянул Марине стетоскоп. — Можете осмотреть ее, если хотите. Нарочинская взяла стетоскоп и подошла к койке. Какое-то мгновение она просто наблюдала за дыханием Ульяны. Ей редко приходилось осматривать живых; и сейчас она пыталась вызвать в памяти свои клинические познания, смущаясь оттого, что доктор Садольский может понять, насколько беспомощной она ощущает себя перед телом, в котором еще бьется сердце. Она так долго работала с мертвыми, что испытывала дискомфорт от предстоящего осмотра живого организма. Садольский стоял в изголовье кровати, Марина испытывала неловкость в присутствии этого мощного мужчины с широкими плечами и испытующим взглядом. Он наблюдал за тем, как она светила ручкой-фонариком в глаза пациентки, пальпировала ее шею. Пальцы скользили по теплой коже, и это ощущение было не сравнимо с тем, что она испытывала, когда касалась остывшей плоти. Неожиданно Марина распрямилась. — Справа нет каротидного пульса. — Что? — Слева пульс четкий, а справа его вообще нет. — Она раскрыла медицинскую карту и пробежала глазами пометки, сделанные в ходе операции. — А, вот. Анестезиолог упоминает об этом. «Отмечено отсутствие правой каротидной артерии. Скорее всего обычное анатомическое отклонение». Садольский нахмурился, и его загорелое лицо вспыхнуло румянцем. — Я и забыл об этом. — Выходит, это у нее давно — отсутствие правой каротидной артерии? Он кивнул. — Врожденное. Марина вставила в уши стетоскоп и подняла больничную сорочку, обнажая большие груди Ульяны. Кожа была бледной и молодой, несмотря на преклонный возраст монахини. Десятилетиями скрываемая тяжелыми одеждами, она избежала вредного воздействия солнечных лучей. Прижав диафрагму стетоскопа к груди Ульяны, она услышала размеренноебиение сердца. Это пульсировало сердце человека, победившего смерть. В бокс заглянула медсестра. — Доктор! Звонили из рентген-кабинета, сказали, что снимки грудной клетки готовы к просмотру. Можно спуститься вниз. — Спасибо. — Он взглянул на Марину. — Вы сможете посмотреть и снимки черепа, если захотите. В лифте они оказались в компании шести молоденьких медсестер. Изящные создания со свежими личиками и блестящими волосами, они весело хихикали, бросая восхищенные взгляды на доктора Садольского. При всей своей внешней привлекательности он, казалось, не замечал их внимания, с серьезным видом наблюдая за тем, как на световом табло меняются номера этажей. «Магия белого халата», — подумала Марина, вспоминая далекие годы, когда она еще подростком подрабатывала в госпитале в Сочи. Доктора казались ей тогда небожителями. Непогрешимыми и непотопляемыми. Теперь, когда она сама была врачом, ей было хорошо известно, что белый халат не страхует от ошибок. И не гарантирует неприкосновенности. Она смотрела на юных практиканток в накрахмаленных халатиках и вспоминала себя шестнадцатилетнюю — но не хохотушку, как эти девчонки, а тихую и серьезную. Ей уже тогда была знакома мрачная сторона жизни. И ее инстинктивно влекло к мелодиям в минорном ключе. Двери лифта открылись, и девушки высыпали из кабины — веселая бело-розовая стайка, — оставив Нарочинскую с Садольского одних. — Они меня утомляют, — сказал он. — Столько энергии! Мне бы десятую ее часть, особенно после ночного дежурства. — Он взглянул на нее. — У вас они часто бывают? — Ночные дежурства? Мы чередуемся. — Я так понимаю, ваши пациенты не требуют срочного вмешательства. — Да, это не то что у вас здесь, в окопах. Он рассмеялся, разом преобразившись и став похожим на озорного мальчишку. — Жизнь в окопах. Да, иногда именно так. Как на передовой. Рентгеновские снимки уже ждали их на стойке администратора. Садольский взял большой конверт и понес в просмотровую комнату. Развесив снимки на экране, он щелкнул выключателем. Вспышка света пронзила черноту снимка, и на экране отчетливо проявились ломаные линии раны, молниями пронизывающие кости черепа. Марина смогла увидеть картину травм. Первый удар пришелся на правую височную кость, и тонкая трещина протянулась к уху. Второй, более мощный, был нанесен следом и проломил свод черепа, оставив глубокую вмятину. — Сначала он ударил ее в висок, — сказала доктор Нарочинская. — Почему вы решили, что именно этот удар был первым? — Потому что первая трещина останавливает расползание поперечной, от второго удара. — Она ткнула в снимки. — Видите, эта линия останавливается прямо здесь, в точке пересечения. Каким бы сильным ни был удар, трещина не может преодолеть брешь разлома. Из этого можно сделать вывод о том, что сначала был нанесен удар в висок. Возможно, она отворачивалась. Или просто не видела, как он подошел сбоку. — Для нее это было неожиданностью, — сказал Садольский. — К тому же удар был достаточно сильным, и она упала. Последовал новый удар, уже в эту область головы. — Марина указала на второй перелом. — На этот раз он буквально раскрошил ей череп. Садольский снял рентгеновские пленки и прикрепил к экрану распечатки томограммы. Компьютерная томография позволяла заглянуть в человеческий череп и детально исследовать мозг. Нарочинская увидела места скопления крови из лопнувших сосудов. Поднявшееся давление сжало мозг. Эти травмы были потенциально так же опасны, как те, что убийца нанес Карине. Но человеческая анатомия и степень выносливости индивидуальны. В то время как молодая монахиня не выдержала ран, сердце Ульяны продолжало биться, и тело отказывалось отпускать душу. Это не было чудом, просто очередной гримасой судьбы, как бывает, когда ребенок падает с шестого этажа и отделывается царапинами. — Меня удивляет, что она вообще выжила, — пробормотал он. — Меня тоже. — Марина посмотрела на Садольского. Рассеянный свет от проектора падал ему на лицо, подчеркивая острые утлы скул. — Эти удары наносили, чтобы убить.