Гдава 12

Дорога до Хмельницка должна была занять не более четырёх часов — на север по автостраде номер три, а потом по автостраде номер шесть, — но из-за Павловой, которой каждые полчаса не терпелось в туалет, пришлось несколько раз остановиться, так что к мосту Самаритян они добрались лишь к трем пополудни. Сразу за мостом начинался настоящий туристический рай. Дорога вела через маленькие городки, похожие на прекрасные жемчужины, нанизанные на нитку северного морского побережья. Павловой уже доводилось бывать в Хмельницке, но исключительно в летнее время, когда дороги были забиты автомобилями, а придорожные кафе переполнены отдыхающими в шортах. И вот впервые она оказалась здесь в холодный зимний день, когда половина ресторанов были закрыты глухими ставнями, и только редкие смельчаки в наглухо застегнутых пальто бродили по набережным, сопротивляясь ветру. Куликов свернул на главную улицу и в изумлении пробормотал: — Боже! Ты только посмотри на размеры этих домов. — Хочешь переехать сюда? — спросила Ира. — Может быть, когда заработаю свои первые десять миллионов. — Тогда скажи Оле, чтобы начинала тратить первый миллион, потому что остальных тебе с такой зарплатой вовек не заработать. Следуя письменным указаниям, они въехали в ворота с гранитными колоннами и спустились по широкой аллее к красивому дому на побережье. Павлова вышла из машины и, несмотря на то, что дрожала от холода, остановилась полюбоваться седой от соли галькой и кирпичным домом с тремя башенками на крыше, фасад которого был обращен к морю. — Не верится, что она оставила все это, чтобы стать монахиней, — сказала Ирина. — Когда тебя призывает Бог, наверное, нужно идти. Павлова покачала головой. — Я ни за что бы не пошла. Они поднялись по ступенькам на крыльцо, и Куликов нажал на кнопку звонка. На звонок откликнулась маленькая темноволосая женщина, но она лишь приоткрыла дверь и высунула голову, чтобы взглянуть на посетителей. — Мы из московского следственного управления, старший следователь, майор Павлова Ирина Алексеевна, мой напарник - капитан, Куликов Сергей Анатольевич, — сказала Павлова, рутинно "посветив корочкой" перед глазами открывшей дверь женщины. — Мы вам звонили. Нам нужна Лаура Артуровна Малькова. Женщина кивнула и посторонилась, пропуская их в дом. — Она в Морской комнате. Я провожу вас. Они прошли по полированным дубовым полам, мимо стен, увешанных картинами на морскую тематику. Павлова мысленно представила себе юную Карину, которая росла в этом доме, бегала по этому сияющему паркету. А может, и не бегала? Может, ей было дозволено только ходить спокойно и величаво, как бродят по античным залам музея? Женщина провела их в просторную комнату с окнами во всю стену и с видом на море. Зрелище седых бушующих волн было настолько завораживающим, что Павлова не могла оторвать от них взгляд и поначалу не замечала ничего вокруг. Но, даже глядя на воду, она уловила кислый запах, стоявший в комнате. Запах мочи. Она оглянулась на источник запаха: прямо возле окна на больничной кровати лежал мужчина, выставленный на всеобщее обозрение, словно живой антиквариат. В кресле рядом сидела рыжеволосая женщина, которая поднялась, чтобы поприветствовать своих гостей. Ира не заметила в ее лице ни малейшего сходства с Кариной. Красота Карины была утонченной, почти божественной. Эта женщина походила на модель с обложки глянцевого журнала — сияющая и ухоженная, с аккуратно подстриженными волосами, тщательно выведенными бровями. — Я Лаура Малькова, мачеха Карины, — объявила женщина и протянула Куликову руку для пожатия. Некоторым женщинам свойственно игнорировать особ своего пола, они замечают только мужчин, вот и Мальеова полностью сосредоточилась на Сергее. — Здравствуйте, это со мной вы говорили по телефону, — сказала Ирина Алексеевна. — Я следователь по этому делу — Павлова Ирина Алексеевна. А это мой напарник Куликов Сергей Анатольевич. Мы оба очень сожалеем о вашей утрате. Только после этого Лаура снизошла до Павловой и обратила на нее внимание. — Спасибо, — сухо произнесла она и взглянула на темноволосую женщину, которая привела сыщиков. — Мария, ты не могла бы сказать мальчикам, чтобы они спустились и присоединились к нам? У нас полиция. — Она повернулась к гостям и жестом указала на диван. — Пожалуйста, присаживайтесь. Павлова оказалась ближе всех к больничной койке. Она посмотрела на скрюченную руку мужчины, лицо, застывшее в неподвижной маске паралича, и вспомнила последние месяцы жизни своего деда. Он доживал свои дни в хосписе, прикованный к кровати, но в полном сознании, и в его глазах полыхала ярость из-за вынужденного заточения в оболочке собственного бесполезного тела. Такое же понимание сквозило и в глазах этого человека. Он смотрел прямо на Павлову, незнакомую ему посетительницу, и в этом взгляде ощущалось отчаяние униженного. Беспомощность человека, у которого украли чувство собственного достоинства. На вид ему было не больше пятидесяти, но тело уже отказало ему. На подбородке блестела полоска слюны, стекающей на подушку. На тумбочке стояло все необходимое, чтобы облегчить его страдания: баночки с витаминами, резиновые перчатки и салфетки, упаковка с памперсами для взрослых. Его жизнь сократилась до размеров туалетного столика с гигиеническими принадлежностями. — Наша ночная сиделка немного задерживается, так что я надеюсь, вы не будете возражать, если мы побеседуем здесь, чтобы я могла присматривать за Романом, — сказала Лаура. — Мы переместили его в эту комнату, потому что он всегда любил море. Теперь бедняжка может постоянно видеть его. — Она взяла салфетку и нежно промокнула слюну на губах больного. — Вот. Все хорошо. — Она повернулась к следователям. — Теперь вы понимаете, почему я не смогла сама приехать в Москву. Мне не хочется надолго оставлять его под присмотром сиделок. Он начинает волноваться. Роман не может говорить, но я знаю, он скучает, когда я ухожу из дома. Лаура снова устроилась в кресле и устремила взгляд на Куликова. — Удалось продвинуться в расследовании? И вновь на вопрос ответила Павлова, упорно пытаясь завладеть вниманием хозяйки и раздражаясь оттого, что ей это не удается. — Мы прорабатываем несколько новых версий, — сказала она. — Но вы ведь проделали долгий путь в Хмельницк, наверное, не для того, чтобы сказать мне об этом? — Нет. Мы приехали, чтобы обсудить некоторые моменты, которые требуют личного общения. — Я так понимаю, вы хотели посмотреть и на нас. — Мы хотели поближе познакомиться с окружением Карины. Ее семьей. — Ну вот, мы все перед вами. — Лаура обвела комнату рукой. — Это дом, в котором она выросла. Трудно себе представить, правда, что ее заставило променять все это на монастырь? Рома ни в чем ей не отказывал. «БМВ» последней модели на день рождения. Собственный конь. Гардероб ломился от нарядов, которые она даже не успевала снашивать. Вместо этого она предпочла носить черное монашеское платье до конца дней своих. Выбрала… — Лаура покачала головой. — Мы до сих пор не можем прийти в себя. — Вы оба были расстроены ее решением? — Ну я еще могла пережить это. В конце концов, это ее жизнь. Но Рома так и не смирился. Он все надеялся, что девочка одумается. Устанет от тягот монашеской жизни и наконец вернется домой. — Она посмотрела на мужа, который внимательно ее слушал. — Думаю, поэтому у него и случился удар. Она была его единственным ребенком, и он немог поверить в то, что она его покинула. — А вы можете рассказать о родной матери Карины? По телефону вы говорили, что она умерла. — Карине было всего восемь лет, когда это случилось. — Когда и что случилось? — Ну, это назвали случайной передозировкой, но разве такое бывает случайно? Когда мы познакомились с Романом, он уже несколько лет был вдовцом. Наш брак, наверное, можно назвать воссозданием семьи. У меня двое сыновей от первого мужа, а у Ромы была Карина. — Как давно вы замужем за Романом? — Почти семь лет. — Лаура посмотрела на мужа. И добавила с оттенком смирения: — Вместе и в радости, и в горе. — Вы были близки с падчерицей? Она откровенничала с вами? — Карина? — Лаура покачала головой. — Я должна быть предельно честна с вами. Мы никогда не были привязаны друг к другу, если вы это имеете в виду. Ей исполнилось тринадцать, когда я познакомилась с Романом, а вы знаете, какими бывают дети в этом возрасте. Они не хотят иметь ничего общего со взрослыми. Не то чтобы она относилась ко мне как к злой мачехе, нет. Мы просто не контачили, я бы так сказала. Я делала попытки, честное слово, но она всегда была такой… — Лаура вдруг запнулась, как будто испугалась, что скажет лишнее. — Какое слово вы подыскиваете, Лаура Артуровна? Малькова задумалась. — Странной, — наконец произнесла она. — Карина была странной. — Она опять посмотрела на мужа, который не сводил с нее глаз, и поспешила добавить: — Прости, Ром. Я знаю, это ужасно, то, что я говорю, но эти люди следователи. Они хотят знать правду. — Что вы имеете в виду, говоря, что она была странная? — спросил Куликов. — Ну, знаете, как бывает, когда приходишь на вечеринку и замечаешь среди гостей одинокую фигуру? — сказала Лаура. — Человека, который никогда не смотрит тебе в глаза? Она всегда была сама по себе, сидела в углу или пряталась в своей комнате. Нам даже в голову не приходило, чем она там занималась. Молилась! Стояла на коленях и молилась. И вот представьте себе, она запиралась в своей комнате. Хлестала себя ремнем, поверите? Очищалась. Откуда они берут такие идеи? Ветер захлестывал окна морской солью. Роман Мальков издал слабый стон. Павлова заметила, что он смотрит прямо на нее. Ей стало интересно, многое ли он понял из их разговора. «Ясное сознание было бы для него самой большой мукой», — подумала Ира. Понимать все, что происходит вокруг тебя. Знать, что твоя дочь, единственное родное дитя, мертва. Знать, что твоя жена устала ухаживать за тобой. Знать, что ужасная вонь, которой ты вынужден дышать, исходит от тебя. Она расслышала шаги и, обернувшись, увидела, что в комнату входят двое молодых людей. Было совершенно очевидно, что это сыновья Лауры — с такими же темно-рыжими волосами и миловидными лицами. Хотя оба были одеты в джинсы и свитеры, им удавалось, как и их матери, производить впечатление стильных и уверенных в себе людей. «Вот что значит порода», — подумала Павлова. Она встала и пожала им руки. Ее рукопожатие было твердым, властным. — Я Ирина Алексеевна, следователь, — представилась она. — Мои сыновья Матвей и Марк, — представила детей Лаура. — Они приехали домой на каникулы. «Мои сыновья», — сказала хозяйка дома. А не «наши сыновья». В этой воссозданной семье линии любви, видимо, не переплетались. Даже после семи лет брака ее сыновья по-прежнему были ее сыновьями, а дочь Романа — его дочерью. — Они наши домашние юристы, — сказала Лаура. — Все споры, происходящие за семейным столом, вполне сопоставимы с судебной практикой. — Дискуссии, мама, — сказал Матвей. — Мы называем это дискуссиями. — Иногда я не вижу разницы. Ребята присели с легкой грацией атлетов и устремили взгляды на Павлову, словно ожидая, когда же начнется представление. — Учитесь в институте? — спросила она. — Ну и где же? — Я в МГУ, — сказал Матвей. — А Марк в МГИМО. Оба учебных заведения находятся в Москве. — И вы хотите стать юристами? Оба? — Я уже подал заявление на обмен на юридический факультет заграницей, — сказал Матвей. — Меня интересует право в области культуры. Может, поработаю в Калифорнии. Изучаю кино в качестве непрофилирующей дисциплины, так что думаю, база у меня будет. — Да, и еще он мечтает окружить себя смазливыми актрисками, — добавил Марк. За эту реплику он получил игривый тычок под ребро. — Уж это у него точно получится! Павлова удивилась, что братья обмениваются такими шуточками, в то время как их сводная сестра убита и еще лежит в морге. — Когда вы в последний раз видели свою сестру? — спросила она. Матве и Марк переглянулись. И в один голос ответили: — На похоронах бабушки. — Это было в марте? — Ирина посмотрела на Лауру. — Когда Карина приезжала домой? Лаура кивнула. — Нам пришлось обращаться с прошением к церкви, чтобы ей позволили приехать на похороны. Это все равно что просить о досрочном освобождении заключенного. Меня потрясло, что ей не разрешили приехать домой еще раз, в апреле, после того как у Ромы случился удар. К родному отцу не отпустили! А она смиренно приняла это решение. Сделала то, что ей сказали. Можно только гадать, что творится в этих монастырях, какие тайны они скрывают, раз боятся выпускать своих послушниц. Хотя, может, поэтому ей и нравилось там. — Почему вы так думаете? — Потому что она всегда об этом мечтала. О наказании. О боли. — Карина? — Я уже сказала вам, майор, она была странной. В шестнадцать лет она разулась и отправилась гулять босиком. В январе. На улице было минус десять! Экономка нашла ее стоящей в снегу. Разумеется, все наши соседи вскоре узнали об этом. Нам пришлось отвезти ее в больницу с обморожением. Она сказала врачу, что сделала это, потому что все святые страдали, и она тоже хотела почувствовать боль. Она думала, это приблизит ее к Богу. — Лаура покачала головой. — Что с такой девочкой прикажете делать? «Любить ее, — подумала Павлова. — Пытаться понять». — Я предложила сводить ее к психологу, но Рома и слышать об этом не хотел. Он никогда бы не признался, что его дочь… — Лаура замолчала. — Да скажи же это, мам, — не выдержал Матвей. — Она была сумасшедшей. Вот что все мы думали. Отец Карины снова застонал. Лаура поднялась, чтобы стереть с его рта очередную струйку слюны. — Где эта сиделка, хотела бы я знать? Она должна была явиться в три. — Когда Карина приезжала в марте, как долго она пробыла здесь? — спросил Куликов. Лаура растерянно взглянула на него. — Около недели. Она могла бы пробыть и дольше, но предпочла вернуться в монастырь. — Почему? — Думаю, ей не хотелось оставаться среди гостей. На похороны съехалось много моих родственников. — Да, вы говорили, что она была отшельницей. — Это еще мягко сказано. — У нее было много друзей, Лаура Артуровна? — спросила Павлова. — Если они у нее и были, то в дом она никого не приводила и с нами не знакомила. — А в школе? — Павлова посмотрела на мальчишек, которые тут же переглянулись. После чего Марк излишне грубо произнес: — Разве что среди дурнушек. — Я имела в виду мальчиков. Лаура удивленно рассмеялась. — Какие мальчики? Она мечтала только о том, чтобы стать невестой Христовой. — Она была привлекательной девушкой, — сказала Павлова. — Может, вы этого и не замечали, но я уверена, что многие ребята обращали на нее внимание, интересовались ею. Ира взглянула на сыновей Лауры. — Никто не хотел с ней встречаться, — сказал Марк. — Над ней же все смеялись. — А когда она приезжала домой в марте, она встречалась с кем-то из своих друзей? Никто из мужчин не проявлял к ней повышенного интереса? — Почему вы так настойчиво спрашиваете про мальчиков? — удивилась Лаура. Павлова не придумала ничего лучшего, кроме как сказать правду. — Мне очень неприятно говорить вам об этом. Но незадолго до гибели Карина родила ребенка. Ребенок родился мертвым. Она опять посмотрела на братьев. Матвей и Марк ошеломленно уставились на следователей. На мгновение в комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Лаура первой нарушила молчание: — Вы ведь читаете газеты? Что только не вытворяют эти священники! Карина пробыла в монастыре последние два года. Она была под их присмотром, под их покровительством. Вам следует говорить с ними. — Мы уже побеседовали со священником, который имел доступ в монастырь. Он охотно предоставил нам свой образец ДНК. Но анализ займет какое-то время. — Выходит, вы до сих пор не знаете, он ли отец. Тогда почему вы мучаете нас этими вопросами? — Ребенок мог быть зачат примерно в марте, Лаура Артуровна. В тот месяц, когда она приезжала домой на похороны. — И вы полагаете, это случилось здесь? — Дом был полон гостей. — Что вы от меня хотите? Чтобы я обзвонила всех мужчин, которые побывали у нас в то время? «Да, кстати, вы не спали с моей падчерицей?» — У нас есть ДНК ребенка. С вашей помощью мы могли бы установить личность отца. Лаура вскочила с кресла. — Я бы хотела, чтобы вы немедленно покинули мой дом. — Ваша падчерица мертва. Разве вы не хотите, чтобы мы нашли убийцу? — Вы ищете не в том месте. — Она подошла к двери и крикнула: — Мария! Проводи посетителей! — ДНК дала бы нам ответ, Лаура Артуровна. Всего несколько мазков, и мы бы сняли все подозрения. Лаура повернулась к Павловой. — Тогда начинайте со священников. И оставьте в покое мою семью. * * * Павлова юркнула в машину и с силой хлопнула дверцей. Пока Куликов прогревал двигатель, она все смотрела на дом, вспоминая, какое впечатление он произвел на нее поначалу. До того как она познакомилась с его обитателями. — Теперь я понимаю, почему Карина ушла из дома, — сказала Ира. — Представляю, каково было жить здесь. С такими братьями. И с такой мачехой. — Пожалуй, наши вопросы расстроили их больше, чем смерть девушки. На выезде из гранитной арки ворот Павлова оглянулась и бросила прощальный взгляд на дом. Ира представила себе девушку, порхающую словно ангел по его просторным залам. Девушку, которую высмеивали сводные братья, игнорировала мачеха. Девушку, чьи надежды и мечты подвергались насмешкам со стороны тех, кто должен был любить ее. Каждый день, прожитый в этом доме, наносил новые раны ее одинокой душе, и это было больнее, чем мороз, обжигающий босые ноги. Ты хотела стать ближе к Богу, познать его бескорыстную любовь. За это они поднимали тебя на смех, жалели, говорили, что по тебе плачет психлечебница. Неудивительно, что монастырь казался ей желанной обителью. Павлова вздохнула и уставилась на дорогу, которая простиралась впереди. — Поехали домой, — сказала она. * * * — Этот диагноз поставил меня в тупик, — заявила Нарочинская. Она выложила серию цифровых фотографий на стол в конференц-зале. Четверо ее коллег едва поморщились при виде этих снимков, поскольку в секционном зале им доводилось видеть кое-что похуже изъеденной крысами кожи и злокачественных наростов. Казалось, их больше занимала коробка со свежими черничными булочками, которые Лиза принесла еще утром, и доктора мысленно смаковали их, невзирая на тошнотворные снимки. Когда работаешь с трупами, волей-неволей учишься абстрагироваться от жутких картин и запахов, чтобы не испортить аппетит. Среди патологоанатомов, сидевших за столом, был один известный любитель фуа-гра, которому каждый день приходилось препарировать человеческую печень. Судя по его объемистому животу, с аппетитом у доктора Эдуарда Березина был полный порядок, и он радостно жевал третью по счету булку, пока Марина раскладывала фотографии. — Это ваша неизвестная? — поинтересовался доктор Костюк. Марина кивнула. — Женщина, примерный возраст от тридцати до сорока пяти, с пулевым ранением в грудь. Труп обнаружили приблизительно через тридцать шесть часов после смерти в заброшенном здании. Установлено посмертное иссечение лица, а также ампутация обеих кистей и стоп. — Ох, видать, больной какой-то! — Меня озадачили эти кожные высыпания, — сказала она, указывая на ряд снимков. — Грызуны, конечно, сильно изуродовали кожу, но осталось много неповрежденных участков, на которых хорошо просматривается распространение этих наростов. Доктор Костюк взял в руки одну из фотографий. — Я, конечно, не специалист, — с серьезным видом заявил он, — но назвал бы это классическим случаем красных шишек. Все рассмеялись. Врачи, сталкиваясь с непонятным диагнозом, зачастую выходят из положения, описывая внешний вид кожных высыпаний без объяснения причин их появления. Красные шишки могут быть проявлением широкого спектра заболеваний — от вирусной инфекции до иммунодефицита, и лишь в редких случаях кожные новообразования можно диагностировать немедленно. Доктор Березин перестал жевать булку и ткнул пальцем в одну из фотографий. — Здесь просматриваются изъязвления. — Да, кое-где есть плоские изъязвления с образованием корочек. А на некоторых имеются серебристые чешуйки, характерные для псориаза. — Бактериальное исследование? — Ничего особенного не показало. Только эпидермический стафилококк. Эпидермический стафилококк — общеизвестная кожная бактерия, и Бристол просто пожал плечами. — Это контаминант. — А что биопсия? — поинтересовался Костюк. — Вчера я просмотрела предметные стекла со срезами, — сказала Марина. — Обнаружены острые воспалительные изменения. Отек, инфильтрация гранулоцитами. Кое-где микроабсцессы. Воспалительные изменения отмечены и в кровеносных сосудах. — А посев на бактерии ничего не дал? — Окраски по Граму и Файту отрицательны к бактериям. Это стерильные абсцессы. — Ведь причина смерти уже известна, верно? — спросил Березин. В его бороде застряли крошки от булки. — Неужели так важно диагностировать эти высыпания? — Мне трудно отделаться от мысли, что я упускаю что-то очевидное. Мы не можем установить личность жертвы. Нам ничего неизвестно о ней, кроме причины ее смерти и того факта, что ее кожа покрыта какими-то высыпаниями. — Так каков же ваш диагноз? Нарочинская посмотрела на уродливые припухлости, которыми было усеяно тело жертвы. — Узловатая эритема, — сказала она. — Причина? Она пожала плечами. — Идиопатическая. — Проще говоря, причина была неизвестна. Костюк расхохотался. — Ну, таких диагнозов можно поставить сколько угодно. — Я не знаю, как еще назвать это. — Вот и мы тоже, — сказал Березин. — Лично меня вполне устраивает узловатая эритема. Вернувшись к себе в кабинет, Нарочинская еще раз просмотрела отчет по результатам вскрытия Крысиной леди, который надиктовала ранее, и подписала его с чувством неудовлетворенности. Она знала примерное время и причину смерти. Знала, что женщина, скорее всего, была бедной и наверняка страдала из-за своей внешности. Она посмотрела на ящичек со срезами биопсии, на которой значилось имя "неизвестная" и номер дела. Достав один из срезов, она вставила его в микроскоп. В фокусе окуляра появились завитки розового и пурпурного. Это была окраска гематоксилин-эозин. Точечным пунктиром выделялись воспаленные клетки, просматривалось фиброзное кольцо кровеносного сосуда, инфильтрованное лейкоцитами, и это доказывало, что организм сопротивлялся, бросая своих солдат — белые тельца — в бой против… чего? Где скрывался враг? Марина откинулась на спинку стула, вспоминая все, что обнаружила во время вскрытия. Женщина без рук и лица, изуродованная убийцей, который забирал не только чужие жизни, но и отличительные черты. Но к чему ему ступни? Зачем он взял их? «Убийца, руководствующийся холодной логикой, а не извращенными фантазиями, — думала она. — Стреляет высокоэффективной разрывной пулей. Раздевает жертву, но не насилует ее. Ампутирует кисти и ступни, сдирает кожу с лица. А потом оставляет труп на съедение крысам». Она опять и опять думала о ступнях. Ампутация ступней выпадала из логического ряда. Нарочинская достала конверт с рентгеновскими снимками Крысиной леди и прикрепила к экрану проектора пленки с изображением щиколоток. И вновь ее шокировала линия обрыва искромсанной плоти, но ничего нового она не заметила. Никаких зацепок, объясняющих мотивы убийства. Она сняла пленки, заменив их снимками черепа — фронтальным и латеральным видами. Она вгляделась в лицевые кости и попыталась представить, каким могло быть лицо Крысиной леди. «Не старше сорока пяти, — подумала она, — но верхних зубов ты уже лишилась. У тебя челюсти старухи, кости гниют изнутри, а нос проваливается в расширяющийся кратер. И по твоему телу разбросаны уродливые наросты. Один только взгляд в зеркало мог вызвать боль. А что уж говорить о том, чтобы выйти на люди…» Она, не отрываясь, смотрела на кости, светящиеся на экране проектора, и вдруг подумала: «Кажется, я знаю, почему убийца отнял у тебя ступни». * * * До Нового Года оставалось всего два дня, и студенческий кампус, куда вошла Марина, уже опустел. Перед ней расстилалось снежное поле двора, кое-где отмеченное отпечатками подошв. Она шагала по дорожке, держа в руке портфель и сжимая под мышкой большой конверт с рентгеновскими снимками; в воздухе чувствовался металлический запах надвигающегося снегопада. Несколько мертвых листиков жались, дрожа, к голым веткам деревьев. Кому-нибудь этот пейзаж напомнил бы поздравительную открытку из серии «С Новым Годом!», но Нарочинская видела лишь монотонное уныние зимы, от которой уже устала. Дойдя до музея археологии и этнографии, она обнаружила, что холодная вода уже успела промочить носки и отвороты брюк. Она сбила снег с ботинок и вошла в пахнущее историей здание. Деревянные ступени лестницы скрипели под ногами, пока она спускалась в цокольный этаж. Первое, что бросилось в глаза, когда она вошла в темный кабинет доктора Юлии Корицкой, были человеческие черепа — не меньше десятка, — выставленные в ряд на полке. Одинокое окно, расположенное почти под потолком, было наполовину засыпано снегом, и свет, которому удавалось пробиться в помещение, падал прямо на голову доктора Корицкой. Это была красивая женщина с зачесанными наверх седыми волосами, которые в тусклом свете отливали оловом. Они пожали друг другу руки — необычное для женщин мужское приветствие. — Спасибо, что согласились принять меня, Юлия Юрьевна— начала Марина. — Мне не терпится посмотреть, что вы для меня приготовили. — Корицкая включила настольную лампу. В ее желтоватом сиянии комната стала намного уютнее. Теплее. — Я люблю работать в темноте, — пояснила она, показывая на цветной экран своего лэптопа. — Так мне легче сосредоточиться. Правда, в моем возрасте глазам приходится тяжеловато. Марина открыла портфель и достала папку с цифровыми снимками. — Это фотографии умершей. Боюсь, зрелище не слишком приятное. Корицкая раскрыла папку и замерла, уставившись на снимок изуродованного лица Крысиной леди. — Я уже давно не была на вскрытии. Вообще-то мне эта процедура никогда не доставляла удовольствия. — Она села за стол и сделала глубокий вдох. — Кости выглядят привлекательней. Во всяком случае обезличенно. Меня воротит от вида гниющей плоти. — Я принесла и рентгеновские снимки. Может, вы сначала хотите посмотреть на них? — Нет, мне нужно и на фотографии посмотреть. Прежде всего на кожу. — Она медленно взяла в руки следующее изображение. Оцепенев от ужаса, доктор уставилась на снимок. — Боже, — пробормотала она. — Что случилось с кистями рук? — Их ампутировали. Корицкая изумленно посмотрела на Нарочанскую. — Кто? — Убийца, как мы полагаем. Обе кисти были ампутированы. Так же как и ступни. — Лицо, руки, ступни — вот что я в первую очередь должна видеть, чтобы поставить диагноз. — Возможно, как раз этот факт и объясняет, почему он уничтожил эти части тела. Но есть и другие снимки, которые наверняка помогут вам. С наростами на коже. Юлия Юрьевна взялась за следующую стопку фотографий. — Да, — пробормотала она, медленно просматривая изображения. — Это определенно может быть… Взгляд Марины скользнул вверх, к черепам на полке, и она подумала: как можно работать в этом кабинете, под вечным взглядом пустых глазниц? Ей вспомнился ее собственный кабинет с цветами в горшках и картинами, изображающими цветы, на стенах — там ничто не напоминало о смерти. Но Корицкая предпочла окружить себя доказательствами собственной смертности. Профессор истории медицины, она была одновременно и врачом, и историком — женщина, читавшая мрачные истории жизни по костям их умерших владельцев. Глядя на черепа, выставленные у нее на полке, она видела в каждом историю чьей-то боли. Старая трещина илиратинированный зуб мудрости, или подбородок, пораженный тумором. Плоть уже истлела, а кости по-прежнему могут многое о ней рассказать. И, судя по многочисленным фотографиям доктора, сделанным на местах археологических раскопок по всему миру, она вот уже несколько десятилетий занята поисками таких историй. Корицкая оторвала взгляд от одной из фотографий с изображением кожных наростов. — Некоторые из них действительно напоминают псориаз. Я понимаю, почему именно этот диагноз одним из первых пришел вам на ум. Эти наросты могут быть и лейкозными инфильтратами. Но мы имеем дело с заболеванием-маскировщиком. Оно может проявлять самые разные симптомы. Я полагаю, вы сделали биопсию кожи? — Да, включая пробы с красителями на кислотостойкие бациллы. — И что же? — Я ничего не увидела. Доктор пожала плечами. — Возможно, она проходила лечение. В этом случае бацилл на пробах могло не быть. — Поэтому я и пришла к вам. Я способна поставить диагноз только в активной стадии заболевания и при наличии бацилл. — Позвольте взглянуть на рентгеновские снимки. Марина передала доктору Корицкой большой конверт со снимками. Та понесла их к проектору, который висел на стене. В этом кабинете, нашпигованном артефактами из далекогопрошлого — черепами, старинными книгами и фотографиями, проектор казался ультрасовременной штучкой. Юлия Юрьевна пробежала глазами снимки и наконец поместила один из них на экран. Это был фронтальный снимок черепа. Под изуродованными мягкими тканями лицевые кости остались нетронутыми и светились на черном фоне, словно лик самой Смерти. Корицкая какое-то мгновение изучала снимок, затем сняла его и поставила латеральный вид, снятый сбоку. — Ага. Вот оно что, — пробормотала она. — Что? — Посмотрите туда, где должна быть передняя носовая ость. — Корицкая провела пальцем вниз, туда, где обычно находится скос носа. — Здесь атрофия. Фактически полное отсутствие носовой кости. — Доктор подошла к полке с черепами и сняла один. — Вот, позвольте вам продемонстрировать наглядный пример. Этот череп был эксгумирован из средневекового захоронения в Дании. Могила находилась в уединенном месте, вдали от церковного кладбища. Взгляните — воспалительные процессы практически разрушили костную ткань, и на том месте, где должен находиться нос, образовался провал. Если бы мы выпарили мягкие ткани с вашей жертвы, — она указала на рентгеновский снимок, — ее череп выглядел бы практически так же, как этот. — Выходит, это не посмертная травма? Носовую кость не могли повредить, когда удаляли кожу с лица? — В таком случае не было бы такой серьезной деформации, как я вижу на рентгене. — Корицкая отложила череп и вернулась к снимку на экране. — И еще. Налицо атрофия и рецессия верхнечелюстной кости. Причем настолько серьезные, что верхние передние зубы расшатались и выпали. — А я предполагала, что это из-за отсутствия стоматологического лечения. — Это тоже могло повлиять. Но здесь другая история. Гораздо хуже, чем обычная болезнь десен. — Корицкая посмотрела на Нарочинскую. — Вы сделали другие рентгеновские снимки, как я просила? — Они в конверте. Мы сделали проекцию Ватерса и серию периапикальных снимков, чтобы лучше просматривались анатомические точки верхнечелюстной кости. Корицеая полезла в конверт и достала новую серию снимков. Она приколола к экрану периапикальный снимок, на котором просматривалось основание полости носа. Какое-то мгновение она молчала, глядя на экран так, словно белое свечение снимка завораживало ее. — Давно уже я не встречала такого случая, — пробормотала она в изумлении. — Выходит, по этим рентгеновским снимкам можно поставить диагноз? Доктор вздрогнула, как будто вышла из транса. Она повернулась и взяла со своего стола череп. — Вот, — сказала она, переворачивая свой экспонат так, чтобы показать костную поверхность твердого неба. — Видите, как формировалась здесь впадина и развивалась атрофия альвеолярного отростка верхней челюсти? Воспаление изъело кость. Челюсти так сильно впали, что вывалились передние зубы. Но атрофия на этом не остановилась. Воспаление продолжало съедать кость, разрушая не только твердое небо, но и носовую раковину. Лицо в буквальном смысле было съедено изнутри, пока процесс перфорации твердого неба не закончился его разрушением. — И насколько обезображена была эта женщина? Корицкая повернулась к рентгеновским снимкам Крысиной леди. — Во времена средневековья она бы вызывала ужас. — Теперь вы можете поставить диагноз? Доктор кивнула. — У этой женщины скорее всего была болезнь Гансена.