Глава 13

Для человека непосвященного название болезни звучало бы вполне безобидно. Но у этого недуга есть и другое название, в котором слышится эхо ужаса из далеких времен, — лепра. Оно наполняет мысли образами средневековых прокаженных с закрытыми лицами и в черных одеждах, гонимых и несчастных, вымаливающих милостыню. У них на груди позвякивали колокольчики, предупреждавшие неосмотрительных горожан о приближении чудовища. А эти чудовища были всего лишь жертвами микроскопического захватчика — микробактерии лепры, медленно растущего внутриклеточного паразита, который, размножаясь, калечит организм и покрывает кожу уродливыми наростами. Он разрушает нервные окончания кистей и стоп, так что жертва перестает чувствовать боль, не реагирует на раны и ушибы, а потому конечности становятся особенно уязвимыми для ожогов, травм и инфекций. С течением лет заболевание приобретает все более зловещий характер. Наросты утолщаются, нос проваливается. Пальцы рук и ног, постоянно травмируемые, просто-напросто исчезают. И когда мученик в конце концов умирал, его не хоронили на церковном кладбище, а выдворяли за пределы его ограды. Даже после смерти прокаженный оставался изгоем. — Пациент в поздней стадии этого заболевания — вещь для нашей страны неслыханная, — сказала доктор Корицкая. — Современная медицина способна остановить болезнь задолго до того, как она обезобразит пациента. Комбинированная лекарственная терапия может вылечить даже самые тяжелые случаи лепроматозной лепры. — Я полагаю, эту женщину лечили, — заметила Марина, — поскольку я не обнаружила активных бактерий при исследовании биопсийного материала. — Да, но совершенно очевидно, что с лечением запоздали. Посмотрите, как она изуродована: беззубая, с разрушенными лицевыми костями. Она была инфицирована довольно давно, возможно, не один десяток лет, прежде чем ее начали лечить. — Даже самый бедный пациент в этой стране смог бы лечиться. — По крайней мере я на это надеюсь. Потому что болезнь Гансена — это уже общенациональная проблема. — Тогда остается предположить, что женщина была иммигранткой. Корицкая кивнула. — Эта болезнь еще встречается среди сельского населения в некоторых странах мира. Большинство случаев зарегистрировано только в пяти государствах. — В каких? — Бразилия и Бангладеш, Индонезия и Мьянма. И конечно, Индия. Юлия Юрьевна вернула череп на полку, потом собрала со стола фотографии и сложила их в стопку. Но Нарочинская не следила за ее движениями. Она пристально смотрела на рентгеновский снимок Крысиной леди и думала о другой жертве, другом месте преступления. О крови, пролитой под распятием. «Индия, — думала она. — Сестра Ульяна работала когда-то в Индии». * * * Монастырь казался еще более холодным и унылым, когда сразу после визита в музей Нарочинская вновь ступила за его ворота. Старенькая сестра Инесса вела ее через двор, брендовые зимние сапоги нелепо выглядывали из-под подола черного монашеского платья. Когда мороз крепчает, даже монахини вынуждены прибегать к спасительному гротеску. Сестра Инесса провела Марину в пустой кабинет настоятельницы, после чего растворилась в темном коридоре, и топот ее сапог вскоре стих. Нарочинская коснулась чугунного радиатора, стоявшего рядом; он был холодным. Она не стала снимать пальто. Прошло много времени, и она уже начала подумывать, что про нее просто забыли. Видимо, пока сестра Инесса шаркала по коридору, приезд Марины постепенно стерся из ее памяти. Прислушиваясь к поскрипыванию половиц и дверей старого здания, к порывам ветра за окном, Нарочинская представляла себе, каково провести жизнь под этой крышей. Годы тишины и молитв, неизменных ритуалов. Возможно, в этом и есть утешение, подумала она. Встаешь на рассвете и точно знаешь, как будет прожит день. Никаких сюрпризов, никаких страданий. Встаешь с постели и надеваешь все ту же одежду, становишься на колени и читаешь все те же молитвы, идешь по тем же тусклым коридорам на завтрак. За монастырскими стенами женские юбки меняют свою длину от мини до макси, автомобили могут приобретать новые формы и цвета, а на экранах одно созвездие актеров будет сменяться другим. Но здесь, в этих стенах, традиции останутся незыблемыми, даже если твое тело потеряет упругость, а руки начнут трястись, разве что звуков в мире поубавится, по мере того как ослабеет твой слух. Покой, подумала Марина. Умиротворение. Да, ради этого можно было покинуть мир, эти мотивы ей были понятны. Она не услышала, как пришла Мария Клементьева, и с удивлением обнаружила, что монахиня стоит в дверях и смотрит на нее. — Мать-настоятельница. — Я так понимаю, у вас возникли новые вопросы? — Это касается сестры Ульяны. Клементьва вплыла в комнату и села за свой стол. Зимняя стужа даже ее заставила утеплиться: из-под ее монашеского покрывала выглядывал серый шерстяной свитер с вышивкой в виде белых котят. Она сложила руки на столе и устремила на Марину тяжелый взгляд. Это было совсем не то дружеское выражение лица, с которым настоятельница приветствовала ее в день первого знакомства. — Вы сделали все, чтобы внести беспорядок в нашу жизнь. Вы разрушили светлую память о сестре Карине. А теперь хотите проделать все это с сестрой Ульяной? — Ей бы наверняка хотелось, чтобы мы нашли того, кто на нее напал. — И какие, по-вашему, страшные тайны она хранит? В каких грехах вы пытаетесь уличить ее, Марина Владимировна? — Совсем не обязательно речь пойдет о грехах. — Всего несколько дней назад вас интересовала только Карина. — И, возможно, это отвлекло нас от более пристального изучения жизни сестры Ульяны. — Вы не найдете в ней никаких скандалов. — Я и не ищу скандалов. Мне нужно знать мотив убийцы. — Зачем лишать жизни шестидесятивосьмилетнюю монахиню? — Клементьева покачала головой. — Не могу представить никакого рационального мотива. — Вы говорили, что сестра Ульяна работала в заграничной миссии. В Индии. Внезапная перемена темы разговора, казалось, удивила Клементьеву. Она откинулась на спинку кресла. — Какое это имеет отношение к делу? — Расскажите мне поподробнее о ее жизни в Индии. — Даже не представляю, что именно вам хочется узнать. — Она была медсестрой? — Да. Она работала в маленькой деревушке неподалеку от Хайдарабада. Пробыла там около пяти лет. — И вернулась сюда год назад? — В январе. — Она рассказывала что-то о своей работе? — Нет. — Она пробыла пять лет за границей и никогда не делилась своими впечатлениями? — У нас здесь ценится молчание, а не праздная болтовня. — Вряд ли можно считать праздной болтовней рассказ о заграничной миссии. — Вы когда-нибудь жили за границей, Марина Владимировна? Я имею в виду, не в шикарном туристическом отеле, где горничные меняют простыни каждый день. Я говорю о деревнях, где нечистоты стекают прямо на улицу, а дети умирают от холеры. Ее впечатления о тамошней жизни были малоприятной темой для разговоров. — Вы говорили, что там, в Индии, произошло какое-то страшное событие. Деревня, где она работала, подверглась жестокому нападению. Монахиня уставилась на свои руки, шершавые и покрасневшие. — Мать-настоятельница, — напомнила о себе Марина. — Я не знаю всей истории. Она никогда не рассказывала мне. То немногое, что мне известно, я услышала от отца Димитрия. — Кто это? — Он служит в митрополии в Хайдарабаде. Когда все это случилось, он позвонил мне из Индии и сообщил, что сестра Ульянаа возвращается. Что она хочет вернуться к монастырской жизни. Разумеется, мы с удовольствием приняли ее обратно. Ведь это ее дом. Естественно, только здесь она могла найти утешение после… — После чего, мать-настоятельница? — После резни в деревне Бара. Стекла вдруг задрожали от порыва ветра. День полностью утратил свои краски, оставив только серый цвет. — Там она работала? — спросила Марина. Мария Михайловна кивнула. — Деревня была настолько бедной, что там не было ни телефона, ни электричества. Около сотни жителей, но мало кто из чужих осмеливался туда наведываться. Вот такую жизнь выбрала наша сестра — служить самым обездоленным на земле. Нарочинская вспомнила вскрытие Крысиной леди. Ее череп, деформированный болезнью. И тихо произнесла: — В этой деревне жили прокаженные. Клементьева кивнула. — В Индии их считают самыми нечистыми. Их презирают и боятся. Изгоняют из семей. Они живут в специальных деревнях, где могут спрятаться от мира, где им не приходится скрывать свои лица. Там все вокруг одинаково уродливы. — Она посмотрела на Марину. — Но даже это не уберегло их от нападения. Деревни Бара больше не существует. — Вы сказали, там была резня? — Так сказал отец Димитрий. Массовое убийство. — И кто его устроил? — Полиция так и не установила личностей нападавших. Это могла быть кастовая резня. А может, это дело рук индусских фундаменталистов, разозлившихся на то, что средиих братьев по отличительной от их веры живет монахиня. Могли быть и тамилы, и любая другая сепаратистская группировка, постоянно воюющая там. Они убили всех, Марина Владимировна. Женщин, детей, двух медсестер из клиники… — Но Ульяна выжила. — Потому что в ту ночь ее не было в деревне. Она уехала накануне, чтобы встретить груз с медикаментами в Хайдарабаде. Когда наутро она вернулась, на месте деревни было пепелище. Там уже трудились рабочие с местной фабрики, они искали живых, но так никого и не нашли. Даже домашних животных — кур, коз — всех вырезали, а трупы сожгли. Сестра Ульяна упала в обморок, когда увидела обожженные тела, и доктору с фабрики пришлось поместить ее в свою больницу до приезда отца Димитрия. Она была единственной из деревни Бара, кто выжил, Марина Владимировна. Ей повезло. «Повезло, — подумала Марина. — Избежала одной резни, только чтобы вернуться домой, в монастырь, и обнаружить, что Смерть не забыла ее. Что даже здесь не спрятаться от ее карающей руки». Взгляды Клементьевой и Нарочинской встретились. — Вы не найдете ничего постыдного в ее прошлом. Всю свою жизнь она служила во славу Господа. Оставьте в покое память о нашей сестре, Марина Владимировна. Оставьте ее с миром. * * * Нарочинская и Павлова стояли возле здания, которое раньше было рестораном «Мама Мия», и ветер ледяными струями полосовал их пальто. Марина впервые видела это место при дневном свете — улица заброшенных зданий с пустыми глазницами окон. — В чудное местечко вы меня привезли, — сказала Павлова и посмотрела на выцветшую вывеску «Мама Мия». — Вашу неизвестную здесь нашли? — Да, в мужском туалете. Она была мертва уже тридцать шесть часов, когда я осматривала ее. — И никаких зацепок для установления личности? Марина покачала головой. — Учитывая позднюю стадию болезни Гансена, велика вероятность того, что она недавно иммигрировала. Возможно, без документов. Павлова плотнее закуталась в пальто. — «Бен-Гур», — пробормотала она. — Вот что мне вспоминается. Долина прокаженных. — «Бен-Гур» просто фильм. — Но болезнь-то реальна. Только подумать, что она делает с лицом, руками. — Да, калечит со страшной силой. Вот почему она наводила такой ужас на наших предков. От одного только вида прокаженного люди вопили как резаные. — Господи. Страшно подумать, что она была здесь, в Москве. — Павлова содрогнулась. — Холодно. Давайте войдем внутрь. Они пошли по аллее, ступая по обледеневшей тропинке, протоптанной ботинками многочисленных служителей порядка. В этом мрачном колодце между зданиями было не так ветрено, зато заметно холоднее, а воздух, казалось, застыл в зловещей тишине. Лента оцепления болталась на двери бокового входа. Марина достала ключ и вставила его в висячий замок, но он никак не открывался. Она опустилась на корточки и попыталась просунуть ключ во врезной замок двери. — Почему у них отваливаются пальцы? — спросила Ира. — Что? — Ну, я про лепру. Почему они теряют пальцы? Она что, поражает кожу, как плотоядные бактерии? — Нет, разрушение происходит по-другому. Микробактерии лепры атакуют периферийные нервы, поэтому пальцы рук и ног теряют чувствительность. Ты просто не чувствуешь боли. Боль — наша система предупреждения, своеобразный механизм противодействия травме. Не испытывая боли, ты можешь случайно обварить палец в кипятке и не почувствовать ожога. Не почувствуешь, что на ноге у тебя вырос волдырь. Ты можешь травмировать конечности снова и снова, а это приводит к вторичным инфекциям. К гангрене, например. — Марина замолчала, испытывая раздражение из-за неподатливости замка. — Дайте я попробую. Нарочинская отошла в сторону и с радостью сунула руки в карманы. Павлова принялась возиться с ключом. — В бедных странах, — продолжала Марина, — крысы могут серьезно повредить кисти рук и ступни. Ирина нахмурилась и взглянула на доктора. — Крысы? — Ночью, пока ты спишь, они забираются в постель и грызут пальцы рук и ног. — Серьезно? — А ты ничего не чувствуешь, потому что лепра лишила твою кожу чувствительности. Проснувшись утром, ты обнаруживаешь, что кончики пальцев исчезли. Остались лишь окровавленные култышки. Павлова уставилась на нее, потом резко провернула ключ в замке. Замок щелкнул. Дверь приоткрылась, впуская серые тени в кромешную темноту. — Добро пожаловать к «Маме Мие», — сказала Марина. Ира замерла на пороге и посветила вокруг себя фонариком. — Что-то там шевелится, — пробормотала она. — Крысы. — Давайте больше не будем про крыс. Марина включила свой фонарик и последовала за Павловой в темноту, провонявшую прогорклым жиром. — Он протащил ее через эту комнату в столовую, — сказала Марина, освещая фонариком пол. — В пыли обнаружили следы волочения, возможно, оставленные каблуками ее туфель. Должно быть, он держал ее под мышкой и пятился назад. — Вряд ли у него было желание прикасаться к ней. — Я полагаю, он был в перчатках, поскольку отпечатков пальцев не обнаружено. — И все равно, он касался ее одежды. Вполне мог заразиться. — Вы рассуждаете, как наши предки. Думаете, одного прикосновения к прокаженному достаточно, чтобы самому заболеть? Лепра не такая уж и заразная. — Но ведь все равно можно подхватить ее. Вполне можно заразиться. — Да. — А потом нос и пальцы отвалятся. — Это все лечится. Антибиотиками. — Мне плевать, что это лечится, — сказала Павлова, медленно продвигаясь по кухне. — Мы ведь говорим о проказе. Прямо как сюжет из Библии. Они прошли в столовую. Ира очертила фонариком круг, и по краям комнаты высветились стулья. Хотя паразитов и не было видно, слышалось их шуршание. Темнота была живой. — Куда дальше? — спросила Павлова. Ее голос уже опустился до шепота, как будто они находились на вражеской территории. — Идите вперед. Справа будет коридор. Лучи их фонариков скользили по полу. Следы волочения уже были полностью затерты подошвами криминалистов, которых здесь побывало предостаточно. В ту ночь, когда Марина прибыла на место преступления, ее встретили уже хорошо знакомые ей коллеги-следователи и на подходе уже были бригады экспертов и техников. Тогда здесь не было страшно. А сейчас она ловила себя на том, что ей трудно дышать. Она старалась держаться поближе к Павловой, сознавая, что со спины ее никто не прикрывает. Она чувствовала, как по коже бегут мурашки, и чутко прислушивалась к любым шорохам и звукам. Павлова остановилась, посветив фонариком вправо. — Этот коридор? — Туалет в самом конце. Ира двинулась вперед, луч ее фонарика дергался от одной стены к другой. У последней двери она остановилась, словно предчувствуя, что зрелище предстоит неприятное. Она осветила помещение и уставилась на следы крови на кафельном полу. Луч скользнул по стенам, выхватывая перегородки, фарфоровые писсуары и покрытые ржавчиной раковины. Потом снова опустился на пол, словно его магнитом притягивало к тому месту, где лежал труп. Место смерти обладает магией притяжения. И еще долго после того, как труп вывезут и соскоблят следы крови, оно хранит память о происшедшем. Хранит эхо криков, томительный запах страха. Словно черная дыра оно затягивает в свою орбиту живых, которые не в силах отвернуться, побороть искушение заглянуть в ад. Ира опустилась на корточки, чтобы рассмотреть забрызганные кровью плитки. — Выстрел был чистым, прямо в сердце, — сказала Марина, устраиваясь рядом. — Перикардиальная тампонада, приведшая к мгновенной остановке сердца. Вот почему так мало крови на полу. Сердце перестало биться, кровообращение остановилось. Ампутацию он проводил уже на трупе. Они замолчали, уставившись на бурые пятна. Здесь, в ванной, не было окон. Свет отсюда не проникал на улицу. У того, кто орудовал ножом, было достаточно времени, и он мог спокойно заниматься расчленением. Не нужно было подавлять крики жертвы, опасаться, что кто-то войдет в это заброшенное здание. Он мог резать в свое удовольствие, кромсая кожу и суставы, чтобы забрать свой трофей. И когда все было кончено, он оставил тело в том месте, где царствовали паразиты, пировали крысы и тараканы. Нарочинская поднялась, с трудом дыша. Хотя в помещении было холодно, руки вспотели под перчатками, и она чувствовала, как сильно бьется сердце. — Теперь можно уходить? — спросила она. — Подождите. Позвольте мне все осмотреть. — Больше здесь нечего смотреть. — Но мы только что пришли, доктор. Марина оглянулась на темный коридор, и ее затряс озноб. Она уловила какое-то странное шевеление в воздухе, холодное дыхание, от которого мурашки побежали по коже. «Дверь, — была ее первая мысль. — Мы оставили дверь открытой». Ира все еще сидела на корточках, сосредоточенно разглядывая пятна крови. «Она даже ухом не повела, — подумала Марина. — А что же я так разволновалась? Спокойно.Спокойно». Она подошла к двери туалета. Размахивая перед собой фонариком, словно шашкой, лихорадочно осветила коридор. Ничего не увидела. Но волоски на затылке встали дыбом. — Ира, — прошептала она. — Может, все-таки пора уходить? Только тогда Павлова уловила напряжение в голосе Нарочинской, И совершенно спокойно спросила: — А в чем дело? — Я хочу уйти. — Почему? Марина уставилась в темный коридор. — Что-то здесь не так. — Какие-нибудь странные звуки? — Давайте просто уйдем, хорошо? Павлова поднялась. И мягко произнесла: — Хорошо. Она вышла в коридор. Остановилась, как будто принюхиваясь, не исходит ли откуда запах угрозы. «Бесстрашная Павлова всегда впереди», — думала Марина, следуя за коллегой по коридору, а потом через зал. Они зашли на кухню — два ярких луча фонарика. «Идеальные мишени, — вдруг поняла Нарочинская. — Скрипом половиц выдаем свое приближение, а фонариками подсвечиваем цель». Марина почувствовала дуновение холодного воздуха и уставилась на силуэт мужчины, показавшийся в дверном проеме. Когда голоса взорвали тишину, она оцепенела и превратилась в ошеломленного наблюдателя. Павлова, уже в боевой позе, крикнула: — Стоять! Бросай оружие! Я сказала стоять, ублюдок! — командовала Ира. — Следственное управление! Луч от фонарика Павловой вдруг упал на лицо человека. Он заслонился от резкого света, сощурился. Повисла долгая пауза. Ира раздраженно фыркнула: — О, черт! — Я тоже рад вас видеть, — сказал Шальнов. — Я так и думал, что именно здесь происходит самое интересное. — Я бы могла снести тебе башку, Денис, — заявила Павлова. — Хоть бы предупредил о том, что придешь… Она осеклась и замерла, когда в поле зрения возник еще один силуэт. Высокий мужчина с кошачьей грацией проскользнул мимо Дениса и оказался в луче света. Фонарик задрожал в ее разом ослабевшей руке. — Здравствуй, Ир, — сказал Лазарев. Темнота, казалось, растянула и без того долгое молчание. Когда Павлова наконец обрела дар речи, ее голос прозвучал бесстрастно. По-деловому. — Я не знала, что ты в Москве. — Я только что прилетел. Она убрала пистолет в кобуру. Расправила плечи. — Что ты здесь делаешь? — То же, что и ты. Денис показывает мне место преступления. — ФСБ тоже интересуется этим? С чего вдруг? Костя огляделся по сторонам. — Поговорим об этом в другом месте. Где по крайней мере не так холодно. Я бы хотел понять, как ваше дело пересекается с этим, Ирина Алексеевна. — Если мы будем говорить, то это должен быть обмен информацией, — сказала Павлова. — Разумеется. — Все карты на стол. Лазарев кивнул. — Ты будешь знать все, что знаю я. — Послушай, — вмешался Шальнов. — Позволь я все-таки проведу майора Лазарева по зданию. Встретимся в управлении. Там хотя бы светлее. И не придется морозить задницы. Ира кивнула. — Хорошо, в конференц-зале в два. До встречи.