Глава 16

Павлова вышла из больничного лифта и, не обращая внимания на вывеску: «Все посетители должны пройти регистрацию», стремительной походкой направилась прямо в отделение интенсивной терапии. Был час ночи, и свет в отделении приглушили, чтобы пациенты могли спокойно спать. После ярко освещенного коридора медсестры в полумраке выглядели безликими силуэтами. Только в одном боксе горел свет, и Ира направилась туда, как на маяк. — Привет, ИринЛексевна. Вы быстро добрались, — приветствовала Павлову женщина-полицейский, дежурившая у входа в бокс. — Она уже что-нибудь сказала? — Пока не может. У нее в гортани дыхательная трубка. Но она в полном сознании. Глаза открыты, и я слышала, как медсестра говорила, что она выполняет все указания. Всеочень удивлены, что она вообще очнулась. Тревожный сигнал аппарата искусственного дыхания заставил Павлову заглянуть в бокс, где она увидела столпившихся вокруг больничной койки медиков. Она узнала нейрохирурга, доктора Юдина, и терапевта, доктора Садольского с его неизменным конским хвостом, который смотрелся особенно нелепо на фоне мрачного собрания профессионалов. — Что там происходит? — Не знаю. Что-то с давлением. Доктор Садольский прибыл сразу же, как только началась вся эта суматоха. Следом за ним явился доктор Юдин, и с тех пор они там суетятся возле нее. — Дежурная покачала головой. — Наверное, что-то случилось. Аппараты пищат, как бешеные. — Господи, только не говорите, что мы ее теряем именно тогда, когда она очнулась! Павлова проскользнула в бокс. Ослепительный свет больно резанул ее уставшие глаза. Она не могла разглядеть сестру Ульяну в плотном окружении медперсонала, зато видела установленные над ее кроватью мониторы, на экранах которых отражались резкие скачки сердечного ритма. — Она пытается вытащить эндотрахеальную трубку! — воскликнула медсестра. — Привяжите руку покрепче! — Ульяна, расслабьтесь. Попытайтесь расслабиться. — Систолическое опустилось почти до восьмидесяти… — Почему она такая красная? — спросил Юдин. — Посмотрите на ее лицо. — Он покосился на визжащий сервовентилятор. — Сопротивление дыхательных путей, — сказала медсестра. — Она сражается с вентилятором. — Давление падает, доктор. Систолическое восемьдесят. — Нужно ввести допамин. Ставьте капельницу. Медсестра вдруг заметила Павлову, стоявшую в дверях. — Извините, вам придется выйти. — Она в сознании? — спросила Ира. — Выйдите из бокса. — Я все улажу, — сказал Садольский. Он довольно грубо взял Павлову за руку и вывел ее из бокса. Потом задернул штору в боксе, и пациентка исчезла из виду. Стоя в сумрачном холле, она ощущала на себе взгляды дежурных медсестер. — Ирина Алексеевна, — сказал Садольский, — позвольте нам поработать. — Но я тоже работаю. Она наш единственный свидетель. — И находится в критическом состоянии. Мы должны вывести ее из кризиса, прежде чем с ней кто-либо будет разговаривать. — Она хотя бы в сознании? — Да. — И понимает, что происходит? Он немного помолчал. При слабом освещении нельзя было разглядеть выражение его лица. Павлова видела лишь широкоплечий силуэт и отражавшиеся в глазах доктора зеленые огоньки мониторов на пультах медсестер. — Не уверен. Честно говоря, я вообще не надеялся, что она придет в сознание. — Почему у нее падает давление? Что-нибудь еще случилось? — Совсем недавно она начала паниковать, возможно, из-за эндотрахеальной трубки. Трубка, действительно, вызывает неприятные ощущения и страх, но ее нельзя убрать, она помогает дышать. Когда давление подскочило, мы дали пациентке валиум. Но потом давление резко упало. Медсестра отдернула штору и выглянула из бокса: — Доктор! — Да? — Давление не меняется даже с допамином. Садольский вернулся в бокс. В открытую дверь Павлова наблюдала разыгрывавшуюся на ее глазах драму. Руки монахини были зажаты в кулаки, сухожилия выделялись тугими шнурами — она боролась с фиксирующими ремнями, которыми ее пристегнули к поручням кровати. Ее голова была забинтована, а рот закрывала эндотрахеальная трубка, но лицо было хорошо видно. Оно выглядело опухшим, щеки полыхали ярко-красным. Замотанная, словно мумия, в массу бинтов и трубок, Ульяна смотрела глазами загнанного животного, зрачки были расширеныот страха, безумный взгляд метался из стороны в сторону так, словно она искала лазейку из западни. Поручни кровати дрожали, как решетки клетки, когда она предпринимала очередную попытку вырваться. Вдруг ее тело выгнулось над кроватью, и кардиомонитор издал протяжный писк. Павлова тут же метнула взгляд на экран, по которому плыла совершенно прямая линия. — Все нормально! Нормально! — сказал Садольский. — Она просто сорвала один из датчиков. Доктор вернул датчик на место, и на экране снова появился ритм. Частое бип-бип-бип. — Увеличьте дозу допамина, — сказал Юдин. — Будем вливать растворы. Павлова смотрела, как медсестра открывает клапан, подавая в вену Ульяны солевой раствор. Когда сознание уже покидало монахиню, ее взгляд упал на Павлову. И прежде чем ее глаза начали затуманиваться, прежде чем в них погасла последняя искорка сознания, Ира успела увидеть во взгляде Ульяны смертельный страх. — Давление не поднимается! Упало до шестидесяти… Мышцы на лице монахини расслабились, и руки замерли. Под нависающими веками глаза смотрели в никуда. Взгляд стал невидящим. — Тахикардия, — сказала медсестра. — Я вижу сигналы! Взгляды врачей тотчас устремились на кардиомонитор. Кривая, которая только что была относительно равномерной, теперь исказилась так, будто кто-то вонзал в нее кинжал. — Фибрилляция желудочков! — воскликнул Юдин. — Я не могу поймать давление! У нее нет перфузии. — Уберите этот поручень. Быстрей, быстрей, начинаем компрессию. Павлова отпрянула от двери, когда одна из медсестер бросилась в коридор с криком: — У нас синий сигнал! В окошко бокса Павлова наблюдала за тем, как вокруг Ульяны все завертелось в страшном вихре. Она наблюдала, как голова Юдина то появлялась, то исчезала из виду, пока он делал искусственное дыхание. Видела, как одно за другим вливаются в капельницу лекарства и стерильные упаковки постепенно устилают пол. Ира уставилась на монитор. Зубчатая линия прорезала экран. — Разряд на двести! Все расступились, пропуская медсестру, которая наклонилась к телу с дефибриллятором. Павлова увидела обнаженные груди монашки, кожа была красной и в пятнах. В голову вдруг пришла совершенно нелепая мысль: «Зачем монахине такие большие груди?» Прошел электрический разряд. Тело Ульяны дернулось, будто его стянули веревками. Женщина-полицейский, стоявшая рядом с Павловой, тихо произнесла: — У меня дурное предчувствие. Похоже, она не выкарабкается. Садольский снова посмотрел на монитор, потом на Иру. Их взгляды встретились. Он покачал головой. * * * Часом позже в госпиталь приехала Нарочинская. После звонка Павловой она выскочила из постели, стараясь не разбудить Виктора, который спал на ее подушке, и быстро оделась, даже не приняв душ. Поднимаясь в лифте в отделение реанимации, она ощущала запах Виктора на своей коже, и тело еще ныло после любовной агонии. Она ехала в госпиталь, от нее разило сексом, и мысли были сосредоточены на теплых телах, а не на холодных. На живых, а не на мертвых. Прислонившись к стенке лифта, она закрыла глаза и позволила себе еще немного посмаковать сладкие воспоминания. Растянуть удовольствие. Когда двери лифта распахнулись, она немного удивилась. Даже отпрянула, увидев двух медсестер, ожидавших, пока она выйдет. И тут же выскочила из кабины, чувствуя, какполыхают щеки. «Интересно, они заметили? — думала она, спеша по коридору. — Конечно, любой увидел бы преступный румянец страсти на моем лице». Ира сидела на диване в комнате ожидания и потягивала кофе из пластикового стаканчика. Когда Марина вошла, Павлова посмотрела на нее долгим взглядом, как будто тоже обнаружила что-то новое в ее облике. Возможно, румянец на щеках, столь неуместный в эту трагическую ночь, которая вновь свела их. — Говорят, у нее был сердечный приступ, — сказала Ира. — Дело плохо. Она подключена к системе жизнеобеспечения. — В котором часу был приступ? — Около часа ночи. Они почти час бились над ней, и в конце концов удалось вернуть сердечный ритм. Но теперь она в коме. Никаких попыток спонтанного дыхания. Зрачки не реагируют на свет. — Она покачала головой. — Думаю, это конец. — Что говорят врачи? — Мнения разделились. Доктор Юдин пока не хочет отключать ее. Но хиппи считает, что мозг уже мертв. — Ты имеешь в виду доктора Садольского? — Ну да. Мальчишку с хвостом. Он заказал на утро электроэнцефалограмму, проверить степень активности мозга. — Если результат окажется отрицательным, трудно будет обосновать необходимость поддержания жизнеобеспечения. Павлова кивнула. — Я так и знала, что ты это скажешь. — Были свидетели остановки сердца? — Что? — Кто-нибудь из медперсонала присутствовал в тот момент, когда остановилось сердце? Ира уже начала раздражаться от вопросов Марины. Она отставила стакан, капнув кофе на стол. — Да там целая толпа была. Я, кстати, тоже. — Что привело к остановке сердца? — Они сказали, сначала у нее подскочило давление и участился пульс. К тому времени, как я приехала, давление стало падать. А потом сердце остановилось. И все это происходило буквально на глазах. Они немного помолчали. Телевизор работал, но без звука. Взгляд Павловой упал на экран как раз во время выпуска новостей. Она стала читать бегущую строку. «Служащий в приступе раздражения убивает четырех человек на автозаводе … Разлив токсичных веществ в результате крушения поезда …» Казалось, трагические новости сыплются отовсюду. Вот и они, две усталые женщины, с трудом пытаются пережить эту ночь. Нарочинская присела на диван рядом с Павловой. — Как вы, Ирин? Выглядите как выжатый лимон. — Чувствую себя ужасно. Он как будто выкачивает из меня всю энергию. И мне ничего не остается. — Она залпом допила остатки кофе и швырнула пустой стакан в мусорную корзину. Промахнулась. И молча уставилась на стаканчик, не чувствуя в себе сил даже на то, чтобы встать и поднять его с пола. — Девочка опознала его, — сказала Павлова. — Что? — Нелли. — Она помолчала. — Костя поладил с ней. Меня это даже удивило. Я не ожидала, что он может ладить с детьми. Ты ведь знаешь, по его лицу ничего не угадаешь. Он всегда так сдержан. Но он сел рядом с ней и так быстро расположил ее к себе, прямо приручил… — Взгляд Иры стал печальным, но она почти сразу же взяла себя в руки и встряхнулась. — Она узнала Руднева на фотографии. — Так это он приходил в монастырь с неизвестной? Ира кивнула. — Они приходили вместе. Пытались пройти в монастырь, чтобы встретиться с ней. Марина покачала головой. — Ничего не понимаю. Что общего может быть у этих трех людей? — На этот вопрос могла бы ответить только Ульяна. — Павлова поднялась и надела пальто. У двери она остановилась, оглянулась на Марину. — Знаешь, она была в сознании. — Сестра Ульяна? — Буквально за мгновение до того, как сердце остановилось, она открыла глаза. — Ты уверена, что она была в сознании? Понимала, что происходит? — Она сжимала руку медсестры. Она выполняла указания. Но мне так и не удалось поговорить с ней. Я стояла рядом, и она смотрела на меня, перед тем как… — Павлова осеклась, словно содрогнувшись от мысли, вдруг пришедшей в голову. — Я последняя, кого она видела. * * * Марина прошла в отделение интенсивной терапии, мимо мониторов с прыгающими на экранах зелеными линиями, мимо медсестер, которые перешептывались, стоя возле боксов. Когда она была врачом-интерном, поздние вызовы в реанимацию всегда были поводами для беспокойства — значит, пациент в критическом состоянии, и от нее требуется принятие срочного решения. Даже спустя годы столь поздний визит в отделение интенсивной терапии заставил ее пульс участиться. Но сегодня ее ожидал не кризис; ей предстояло наблюдать его последствия. Она застала доктора Садольского возле кровати Ульяны, он что-то записывал в карту. На мгновение кончик пера замер на бумаге, словно доктор затруднялся сформулировать следующее предложение. — Доктор! — окликнула она. Он обернулся, и Марина заметила, что на его загорелом лице от усталости залегли новые морщинки. — Ирина Алексеевна попросила меня подойти к вам. Она сказала, что вы собираетесь отключить систему жизнеобеспечения. — Вы опять несколько преждевременно, — сказал он. — Мой коллега, доктор Юдин решил подождать еще день-два. Он хочет сначала изучить ЭЭГ. — Садольский опять углубился в свои записи. — Какая ирония судьбы, вы не находите? Ее последним дням на земле посвящены целые страницы. А вся жизнь уместится в один короткий параграф. Есть в этом что-то неправильное. Оскорбительное. — Вы по крайней мере знакомитесь со своими пациентами, пока они еще дышат. Я даже такой привилегии лишена. — Мне вряд ли пришлась бы по душе ваша работа, Марина Владимировна. — Бывают дни, когда я тоже не в восторге от нее. — Тогда почему вы ее выбрали? Почему предпочли мертвых живым? — Они тоже заслуживают внимания. И хотят, чтобы мы узнали, отчего они умерли. Доктор посмотрел на Ульяну. — Если вам интересно, что произошло в данном случае, могу ответить. Мы проявили нерасторопность. Стояли вокруг и наблюдали за ее паникой, вместо того чтобы дать успокоительное. Если бы мы раньше это сделали… — Хотите сказать, что причиной остановки сердца была паника? — С этого все началось. Сначала резкий скачок давления и пульса. Потом точно так же давление упало, и началась аритмия. Нам понадобилось двадцать минут, чтобы вернуть в норму сердечный ритм. — Что показывает ЭКГ? — Острый инфаркт миокарда. Сейчас она в глубокой коме. Зрачки не реагируют. Нулевая реакция на боль. Скорее всего произошло необратимое повреждение мозга. — По-моему, еще рано так говорить. — Я реалист. Доктор Юдин надеется вытащить ее, но на то он и хирург. Ему нужна хорошая статистика. Если пациент выживает после операции, он может записать это себе вактив. Даже если пациент до конца дней своих обречен на растительное существование. Марина подошла к койке и, нахмурившись, посмотрела на пациентку. — Почему она такая отечная? — Мы закачали в нее много жидкости, пытаясь поднять давление. Поэтому и лицо такое опухшее. Нарочинская посмотрела на руки монахини и увидела вспухшие красноватые волдыри. — Похоже на угасающую крапивницу. Какие препараты вы применяли? — Обычный коктейль, который применяют при сердечных приступах. Антиаритмические. Допамин. — Мне кажется, нужно заказать токсикологическую экспертизу. — Что, простите? — Произошла совершенно необъяснимая остановка сердца. А эта крапивница напоминает реакцию на лекарства. — У нас как-то не принято делать токсикологическую экспертизу сразу после инфаркта. — В данном случае ее нужно провести. — Почему? Вы считаете, мы допустили ошибку? Применили не тот препарат? — Теперь он уже защищался, и усталость сменилась злостью. — Она свидетель преступления, — заметила Марина. — Единственный свидетель. — Мы целый час боролись за ее жизнь. А теперь вы обвиняете нас в непрофессионализме. — Послушайте, я всего лишь пытаюсь разобраться в случившемся. — Хорошо. — Он захлопнул карту. — Я распоряжусь, чтобы сделали токсикологию, специально для вас, — добавил он и вышел. Нарочинская осталась в боксе наедине с Ульяной, которая лежала неподвижно под тусклым, едва ли не погребальным светом лампочки. Марина не увидела мусора, обычно скапливающегося в процессе экстренной реанимации. Использованные шприцы, ампулы с лекарствами, стерильные упаковки — все было выметено. Грудь пациентки мягко вздымалась только за счет воздуха, вдуваемого в ее легкие аппаратом искусственного дыхания. Марина достала ручку-фонарик и посветила им в глаза Ульяны. Зрачки не реагировали на свет. Выпрямляясь, она вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Она обернулась и остолбенела, увидев в дверях отца Олега Брагина. — Меня вызвали медсестры, — сказал он. — Они подумали, уже пора. Темные круги залегли у него под глазами, и уже проглядывала щетина на лице. Как всегда, он был в своем одеянии, но в этот ранний час рубашка выглядела мятой. Марина представила, как святой отец вскакивает с постели, судорожно ищет одежду. Автоматически берет эту рубашку и покидает свою теплую спальню. — Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил он. — Я могу вернуться позже. — Нет, пожалуйста, входите, святой отец. Я просто хотела просмотреть записи в ее карте. Брагин кивнул и зашел в бокс. Расстояние между ними сразу же уменьшилось, стало слишком интимным. Нарочинская взяла карту, которую оставил Садольский. Устраиваясь на стуле возле кровати, она вдруг вспомнила о запахе, который источает ее тело, и задалась вопросом, почувствовал ли его Брагин. Запах Виктора. Секса. Когда святой отец начал бормотать молитву, она заставила себя сосредоточиться на записях, сделанных медсестрой. «00.15: Давление до 130/90, пульс 80. Глаза открыты. Выполняет осмысленные движения. Сжимает правую руку по команде. Юдин и Садольский извещены о положительной динамике. 00.43:Давление до 180/100, пульс 120. Садольский здесь. Пациентка взволнована и пытается вытащить эндотрахеальную трубку. 00.50:Систолическое давление упало до 110. Очень взволнована, покраснела. Прибыл доктор Юдин. 00.55:Систолическое 85, пульс 180. Поставлена капельница…» По мере того как давление падало, записи становились все короче, почерк все торопливее, пока не превратился в неразборчивые каракули. Марина уже могла представить себе, как разворачивались события в этом боксе. Медсестры суетились в поисках пластиковых мешочков с раствором для внутривенного вливания, шприцев. Кто-то из них бегал на склад за лекарствами. Вскрывались стерильные упаковки, опустошались ампулы, правильные дозы просчитывались неточно, в спешке. И все это на фоне возраставшего беспокойства пациентки и бешеного падения кровяного давления. «01.00: Синий сигнал». Почерк сменился. Видимо, другая медсестра принялась описывать последовательность событий. Новые записи были аккуратными и методичными. Чувствовалось, что эту работу выполняла сестра, обязанностью которой во время сигнала тревоги было наблюдать и документировать. «Желудочковая фибрилляция. Кардиоверсия в 300 джоулей. Внутривенно лидотин увеличен до 4 мг/мин. Кардиоверсия повторена, 400 джоулей. Желудочковая фибрилляция продолжается. Зрачки расширены, но еще реагируют на свет…» Еще не сдается, подумала Нарочинская. Пока зрачки реагируют, остается шанс. Она вызвала в памяти первую кризисную ситуацию, когда руководила как врач-интерн. Вспомнила, как не хотелось признавать свое поражение, даже когда стало ясно, что пациента спасти невозможно. Но его семья находилась за дверью — жена и двое сыновей-подростков, и лица этих мальчиков стояли у нее перед глазами, когда она вновь и вновь прикладывала к груди электроды дефибриллятора. Оба мальчика были высокими, как взрослые мужчины, с огромными ступнями и прыщавыми лицами, но плакали они детскими слезами, и Марина все продолжала напрасные попытки реанимировать умирающего, думая: «Еще один разряд… Всего один». До нее вдруг дошло, что Брагин замолчал. Подняв голову, она увидела, что святой отец наблюдает за ней, и взгляд его был таким пристальным, что, казалось, проникал в душу. И в тот же момент она ощутила странное возбуждение. Она закрыла карту, приняв деловитый вид, чтобы скрыть свое замешательство. Она только что выбралась из постели Виктора, и вот ее уже тянет к другому мужчине. Известно, что возбужденные кошки могут притягивать котов своим запахом. Неужели и она подавала такой сигнал, источая особый запах чувственности? Запах женщины, которая так долго жила без секса, что теперь никак не может им насытиться? Марина поднялась и потянулась за пальто. Брагин шагнул к ней, чтобы помочь надеть пальто. Встал почти вплотную у нее за спиной, придерживая пальто, пока она просовывала руки в рукава. Она почувствовала,как его рука коснулась ее волос. Это было случайное прикосновение, не более того, но спровоцировало сладкую дрожь в ее теле. Нарочинская отступила в сторону и быстро застегнулась. — Прежде чем вы уйдете, — сказал он, — я хочу вам кое-что показать. Пойдемте со мной. — Куда? — Вниз, на четвертый этаж. Заинтригованная, она последовала за ним к лифту. Они зашли в кабинку, вновь оказавшись вдвоем в слишком тесном пространстве. Она стояла, засунув руки в карманы, напряженно вглядывалась в сменявшиеся на табло цифры этажей и задавалась вопросом: грех ли это — находить священника привлекательным? Если это и не грех, то определенно безумие. Наконец двери лифта открылись, и она двинулась следом за святым отцом по коридору в отделение кардиологии. Как и в хирургическом отделении, свет здесь был приглушен на ночь. Брагин провел ее сквозь полумрак к пульту с мониторами ЭКГ. Дородная медсестра сидела за пультом и отслеживала линии ЭКГ на экранах. Увидев священника, она заулыбалась: — Отец Олег, делаете ночной обход? Он тронул медсестру за плечо — запросто, по-дружески, что говорило об их доверительных отношениях. — Добрый вечер, Катерина, — сказал он. — Как ночка сегодня, спокойная? — Пока да, тьфу-тьфу. Что, вас вызвали к кому-то из пациентов? — Нет, не к вашим. Мы были наверху, в хирургии. Я просто хотел привести сюда доктора Нарочинскую на экскурсию. — В два часа ночи? — Катерина рассмеялась и посмотрела на Марину. — Он вас уморит. Этот человек никогда не отдыхает. — Отдыхать? — сказал Брагин. — Что это такое? — Это то, что делаем мы, простые смертные. Олег взглянул на монитор. — Как поживает наш господин Демьяненко? — О, ваш любимый пациент. Завтра его переводят в общую палату. Так что, наверное, хорошо. Брагин показал на монитор под номером шесть, который посылал мирные сигналы. — Вот, — сказал он, тронув Марину за руку, и прошептал ей на ухо: — Вот что я хотел вам показать. — Зачем? — удивилась Нарояинская. — Господин Демьяненко — тот человек, которого мы с вами спасли на улице. — Брагин посмотрел на Нарочинскую. — Человек, которому вы предсказывали смерть. Это наше чудо. Ваше и мое. — Почему же чудо? Я тоже могу ошибаться. — Вы ничуть не удивлены, что этого человека скоро выпишут из больницы? Марина посмотрела на святого отца. — Прошу прощения, но меня мало что удивляет в этой жизни. — Она не хотела показаться циничной, но реплика прозвучала именно так, и она подумала, что, возможно, разочаровала Брагина. Казалось, для него было важно, чтобы она выразила хоть какое-то изумление, а она лишь сухо пожала плечами. Спускаясь в лифте на первый этаж, Нарочинская сказала: — Я бы хотела верить в чудеса, святой отец. Действительно хотела бы. Но боюсь, что уже невозможно изменить старого скептика. Он улыбнулся в ответ. — Бог дал вам блестящий ум, и, разумеется, вы должны применять его по назначению. Задавать свои собственные вопросы и находить на них собственные ответы. — Я уверена, что и вы задаете такие вопросы. — Каждый день. — И все-таки верите в божественный промысел. Неужели ваша вера никогда не колеблется? Последовала пауза. — Только не моя вера, нет. Меня вера еще никогда не подводила. Марина уловила нотку неуверенности и посмотрела на него. — Тогда в чем же вы сомневаетесь? Его взгляд, казалось, проник прямо в ее мысли и смог прочитать именно те, которые она старательно прятала от него. — В своей силе, — тихо произнес он. — Иногда я сомневаюсь в собственной силе. Выйдя на улицу, Марина с наслаждением вдохнула холодный воздух. Небо было ясным, звезды мерцали холодным блеском. Она забралась в машину и немного посидела, прогревая двигатель и пытаясь понять, что же произошло между ней и Брагиным. Собственно, ничего, но она чувствовала себя виноватой, как будто действительно что-то произошло. Виноватой и одновременно веселой. Она ехала домой по улицам, сверкающим ледяной полировкой, и думала о Викторе и об Олеге. Уезжая из дома, она чувствовала себя разбитой; теперь же чувствовала себя как натянутая струна. Никогда еще за последние месяцы она не ощущала себя такой живой и энергичной. Она заехала в гараж и прошла в дом, на ходу снимая пальто. Она уже расстегивала блузку, когда подходила к спальне. Виктор храпел во сне, не догадываясь о том, что она стоит возле него, снимая с себя одежду. В последние несколько дней он чаще бывал у нее, нежели в своем номере в отеле, и сейчас уже казался завсегдатаем ее постели. Ее жизни. Дрожа от холода, она юркнула под одеяло и ощутила благостное тепло. Прикосновение ее прохладной кожи разбудило Виктора. Несколько объятий, несколько поцелуев, и он окончательно проснулся и возбудился. Она с радостью приняла его в себя, подгоняя и провоцируя, и, хотя он был сверху, она не чувствовала себя покоренной или подчиненной. Она получала удовольствие, так же как и он, с тихим криком победителя взявший свое. Но, когда она закрыла глаза и ощутила, как внутри разлилась волна наслаждения, в сознании всплыло не только лицо Виктора, но и Брагина. Образ был нечетким и порхающим, так что она уже и не знала, чье это лицо. Оба сразу. И ни одного.