Глава вторая, в которой появляются волки, исчезает кольцо, а Костя открывает и закрывает холодильник

      Воскресенья были хуже всего.       Предоставленный сам себе, без сценария, свободный и оттого всемогущий, он не хотел ничего. Ну или чтобы всё скорее закончилось.       Иногда его вызванивала Таня, — та, что из театра, или та, что из парка, хотя порой ему казалось, что они сёстры-близнецы — и он брёл к ДК через сквер и рынок или садился на автобус и ехал до конечной. Парк развлечений раскинулся в тени старого сада, у съезда к заброшенному летнему лагерю, территорию которого владельцы парка не трогали. Костя знал, почему. Однажды он свернул не туда и оказался у выломанных в заборе прутьев. Выломанных кем-то очень злым и очень территориальным. Или очень грустным.       В пятницу было глухо. Так глухо, что они с Васей провели полдня, следя за подозрительным субъектом, на поверку оказавшимся вовсе не тем, кого они ожидали поймать. Бедолага нёс в авоське пару буханок хлеба и совсем ничего не знал ни о Буяне, ни о Баюне, ни о музыкальных инструментах в принципе. Наводка оборвалась.       Вася опять исчезла: она делала это так часто, что иногда Косте казалось, что он её выдумал. Но укоризненные взгляды, подгоревшая яичница и тяжёлые шаги были чересчур реальными. Если бы Костя решил вдруг кого-то выдумать, это вряд ли был кто-то вроде Васи.       В воскресенья редко что-то происходило. Да, Татьянины премьеры иногда бывали более грандиозными, чем могли выдержать стены ДК и сам Костя, но в такие дни он забывал о том, что глодало его в остальные. Была в этом какая-то дикая ирония.       Костя проснулся от солнечных лучей, пробравшихся между неплотно задвинутыми шторками. Поднялся. Закрыл их как подобает. Сразу передумал и распахнул их настежь.       Позавтракал растворимым кофе в любимой кружке с отбитым краем. Она была одной из самых старых его вещей, и он прикипел к ней так же, как к железному кресту, который носил под одеждой и к тому, что хранил на антресолях, в сундуке, задвинутом за банки с соленьями и вареньем.       Вышел на балкон, потянулся и покосился на холодильник.       Вернулся в кухню, открыл дверцу и смотрел внутрь до тех пор, пока старенький агрегат не начал протестующе дребезжать.       Яблоко никуда не исчезло. Лежало на стеклянной полке, которую давно не протирали: солнечно жёлтое даже в искусственном свете. И красный краешек, будто капнули акварелью. Или кровью.       Костя вздохнул. Закрыл дверцу. Снова открыл, протянул к яблоку руку. Пододвинул его к задней стенке. Закрыл холодильник.       Заварил чай из веников, которые ему вечно вручала Любовь Андреевна. От неё ничего не скроешь, будь то тайные вылазки в вымирающую деревню на отшибе цивилизации или любовь к травяным чаям.       Остановился у холодильника. Почти открыл его. В последнее мгновение развернулся и вышел снова на балкон. Было слышно, как поют за окнами птицы. Прислушался. Позволил щебету унести себя в прошлое — в ту его часть, куда возвращаться было не так страшно.       Засвистел чайник: Костя по привычке поставил ещё один. Он всегда пил неразбавленный чай, но вот Вася — Вася другое дело. Совсем забыл, что она уже скрылась по своим делам и теперь замучает его с этим яблоком. Наверное.       Запах чабреца тоже напоминал о прошлом, но не настолько далёком, чтобы Костя болезненно ёжился или непроизвольно хмурился.       Из-за проклятого яблока, которое всё ещё лежало на полке в холодильнике, пришлось скорее выбираться из дома. Костя накинул первое, что попалось под руку, и выскочил в коридор прежде, чем холодильник укоризненно задребезжал.       Погода налаживалась. На прошлой неделе всё утопало в дождях, а теперь, как следует напоенное, начинало расцветать с новой, невиданной силой. Это удивляло каждый раз.       Костя сидел на лавочке, кормил голубей и пытался дышать так, словно пил дорогое вино — крохотными глоточками, чтобы как следует распробовать вкус этого лета и потом хвалиться перед знакомыми обретёнными знаниями. Конечно, Костя мало кого знал на самом деле: особенно для того, чтобы делиться подобными наблюдениями.       Но теперь, когда в его холодильнике обосновалось проклятое яблоко, желание с кем-то поговорить стало сильнее. Поделиться и высоким небом над головой, и осознанием того, что в каждом летнем дне — своя, особенная вечность, и воркованием глупых голубей, на которых Костя периодически наступал, если не смотрел под ноги.       Может, когда придёт Вася. Если она не спросит про яблоко, конечно.       И какая нелёгкая понесла её в ДК Тани именно в судьбоносный день? Неужели караулила обстоятельства и устроила засаду на их стечение? Костя и сам пытался такое проделать: так давно, что и букет обстоятельств был совсем другим, и даже, кажется, город, но в результате он всё это бросил. И вовсе не потому, что ему не хватало терпения… скорее, одно из обстоятельств было таковым, что встречаться с ним с глазу на глаз ему не хотелось. Да и никому бы лучше никогда с ней не встречаться. А Вася… поди ж ты. Даже не пересеклась взглядами. И ушла с тем, за чем приходила.       Голуби вспорхнули из-под его ног, испуганные проезжающим велосипедистом. Костя стряхнул с себя остатки крошек, поднялся и зашагал в сторону рынка. Может, удастся сегодня выменять что-нибудь полезное.       Прилавки с яблоками Костя обходил стороной.

***

      Вольфу Сергеевичу очень подходило его имя. Он действительно выглядел зверем, которого по ошибке запихнули в человеческий костюм — хотя тот сидел на нём лучше, чем должен был. И тёмная форма поверх него тоже, хотя он всегда закатывал рукава пиджака и рубашки, избавлялся от галстука и почти с отвращением расстёгивал жёсткий воротник.       На самом деле Вольфа Сергеевича звали по-другому. Об этом знал весь его отдел. Все его друзья — которые, по большей части, и были из этого отдела. И ещё парочка довольно случайных людей, оказавшихся в нужном месте в нужное время.       Фамилия его, которую он не менял, только придавала проблем: на табличке его двери напротив лестницы значилось “Волков В.С.”. Иногда чуть правее появлялась хулиганская “Ё.” Он думал, что после перевода некоторых сотрудников, на которых он не хотел бы показывать пальцем (да и видеть особо не хотел, если на то пошло), порча казённого имущества прекратится. И ошибся.       Вот и сейчас, в самое обычное воскресенье, когда весь отдел кидало из стороны в сторону, как при землетрясении, он застыл у собственной двери и опять увидел это издевательское “Ё”. Не буква, а проклятие. Но день был таким тяжёлым (кто-то умудрился выкрасть заготовки божеств с завода), а Вольф Сергеевич так хотел, чтобы он поскорее закончился... И он прошёл в кабинет, стянул со стола маркер, вернулся к табличке и подписал сверху “СОВСЕМ”.       А потом зазвонил телефон.       Волков поморщился. Зная его удачу, это была та самая дама, которая с утра звонила уже несколько раз и требовала поймать девчонку, сорвавшую им спектакль. Вольф Сергеевич терпеливо отвечал, что такими вещами не занимается ни он, ни его подчинённые, но дама была непреклонна. Утверждала, что со сцены похитили ценные декорации. Пришлось смотаться туда самому, потому что в офисе никого больше не осталось, кроме Эллы (по прозвищу, конечно, Людоедка), говорившей по телефону. Если тронуть её во время разговора, можно лишиться зуба. Или части зарплаты. В большинстве случаев было неясно, что же из этого хуже.       В театре Волкову, конечно, сообщили, что ничего не пропало. При более тщательном осмотре реквизита выяснилось, что не хватает яблока. Чёртова воскового яблока с чёртова фанерного дерева. После такого (и того часа, когда ему пришлось ждать на заводской проходной, потому что его отказывались принимать без пропуска, ведь на территории уже были представители власти), Вольфу Сергеевичу хотелось написать “ВСЁ” не только на собственной двери, но и на лбу. Или на всём себе с припиской “СОВСЕМ”, чтобы никто его больше не трогал.       Волков рыкнул на телефон, но звонить тот, конечно же, не прекратил.       Пришлось поднимать трубку.       — Волков! — гаркнул он, испугав сам себя.       — ...не задались выходные, Вольфыч?       Волков прикрыл глаза. Желание перейти в состояние “СОВСЕМ ВСЁ” прямо сейчас стало почти невыносимым.       Бывали телефонные звонки от чокнутых театральных дам. Бывали жуткие вызовы с заводов и фабрик, или квартир, или переулков. Но если на другом конце провода вдруг звучало это дурацкое прозвище, то начинался настоящий геморрой.       — Куда ты опять угодил?       — Тут один гражданин, — в трубке повисла неловкая пауза, явно сопровождающаяся нервной улыбкой, — уморил рыбку.       Волков почувствовал усталость даже костями.       — Какого хрена тогда мне звонишь?       — Так это… не имею права связываться с ними напрямую.       “Не хочешь”, — добавил про себя Вольф Сергеевич, стараясь не думать о том, что скрывалось за “ними”. — “Не хочешь с ними снова связываться”.       Иногда ему казалось, что увольнение Ивана было не самым радостным событием за последние пару лет, как думалось прежде, а на самом деле было знамением надвигающейся катастрофы. С другой стороны, не уволить его было бы делом куда более жестоким.       — Адрес диктуй, — потребовал он на выдохе и выдвинул второй ящик стола — там, вроде, ещё оставались какие-то огрызки — и бумаги, и карандашей.       Записал, прорычал в трубку “Жди на месте” и вперился в бумажку недовольным взглядом. Опять у чёрта на куличках и не в их районе. Но адрес почему-то знакомый…       — Александр Сергеевич, у вас там на двери…       Патрульная Хлебная вошла без стука.       Фактически никакой патрульной она не была: стажировалась всего пару недель, попутно ожидая набора в милицейскую академию. Занятия начинались каждые три месяца и ждать ей придётся ещё долго, если не одумается раньше и не свалит с этой проклятой работы куда-нибудь в более безопасную сторону. Конечно, не всякий мог похвастаться опытом работы на Аксолотля, но навыки тамошних сотрудников были довольно расплывчатыми. Например, в графе особых качеств в резюме Хлебная приписала “опыт работы с псих., знание трёх мёртвых и двух живых яз., уверенное владение любой смертельно опасной сит.”. Одно уже то, что Хлебная не только прислала резюме, но и принесла с собой несколько копий, должно было насторожить и заставить для надёжности выписать повторное направление в диспансер.       Хлебная вообще ко всем границам относилась странно, будь они физические или личные. “Александром Сергеевичем” она называла Волкова с самого начала — и с такой уверенностью, что остальные начали думать, будто это и есть его настоящее имя. Это привело ещё и к слухам о том, что Хлебную взяли по блату. Но, будь она родственницей Волкова, он бы её устроил по блату как можно дальше от своего отдела. Желательно, на работу, никак не связанную с патрулированием. Кем она там была у Аксолотля? Проводником? Менеджером по туризму?       Сейчас она, правда, подвернулась как нельзя кстати. Ехать по адресу самому категорически не хотелось. К тому же (Волков был в этом уверен и заранее по этому поводу злился) Иван ни за что не станет дожидаться приезда милиции. Своё дело, каким бы оно ни было, он там закончил.       При случае Волков с удовольствием прочёл бы ему лекцию. Если повезёт, она бы даже как-то на него повлияла. Но Иван был упрямым, пока работал здесь, а потом стал ещё упрямее. Так что слова можно было оставить на потом. Хотя бы на менее забитый день.       — Хлебная, бери Эллочку и валите вот сюда, — Волков протянул девушке бумагу. — Держите ситуацию под контролем, пока не прибудут они.       — Они? — Хлебная испуганно замерла с вытянутой рукой.       — Да, они, — устало повторил Вольф Сергеевич и качнул рукой — держи, уже, мол.       — Я думала, Элла… — Хлебная замялась, взяла адрес и поправила галстук, приколотый к форме булавкой. Нужного размера форму ей ещё не подогнали, приходилось быть изобретательной. — …невыездная?       Волков хмыкнул.       — Если она тебе так скажет, покажи ей ещё разок адрес. И напомни, что мой личный приказ.       — Ага, — протянула патрульная, как-то вся вытянулась по струнке и исчезла в коридоре.       Волков обхватил голову руками. Принесла же нелёгкая рыб. Ещё звонить теперь этим…       Через секунду дверь кабинета распахнулась снова, и круглое лицо Хлебной показалось в проёме:       — А вы в каком смысле “совсем всё”?       — …что? — мысли у Волкова блуждали вокруг предстоящего звонка, и он не успел сообразить, что ему говорят.       — Некоторым помогают экскурсии. Ну, туда, — она кинула взгляд в пол. — У меня скидка корпоративная осталась, если надумаете.       — Хорошо, — только и смог выпалить Волков. И прежде, чем в голове у него щёлкнул смысл диалога, Хлебная уже испарилась.       После разговора с ними — короткого, но от того не менее неприятного — Вольф Сергеевич подумал, что, может, небольшая экскурсия в обозримом будущем ему и вправду не повредит.

***

      Иван чувствовал себя виноватым.       Не в полную силу — не так, чтобы изводить себя днями и ночами, а потом покаяться и задарить Волкову бутылку какого-нибудь дорогого алкоголя, к которой он не притронется. А настолько, чтобы однажды всё-таки заскочить в старый отдел и раздать пару приветов. Хотя бы у входа, в неприметном подъезде со стороны дворов.       Притворяясь частью Комитета, он шёл по очень тонкому лезвию. Такими темпами он может скоро по нему и побежать. Но корочка с удостоверением открывала перед ним те двери, которые при других обстоятельствах оставались бы закрытыми. К тому же, всегда можно было потом направить Комитет по следу, который самому Ивану уже не будет нужен.       Как сейчас, например.       Он не надеялся найти в квартире №315 дохлую волшебную рыбу. А в том, что она волшебная, сомневаться не приходилось: после того, как Иван подхватил с пола оброненное колечко, щука вдруг повернула к нему зубастую голову и произнесла “Иди налево”. Такое случалось: то ли из-за близости друг к другу волшебных полей (что доказывало и потенциал кольца, которое было не таким простым, как на первый взгляд), то ли по каким-то сугубо научным причинам, которые хорошо изучались в Комитете и в МАН, но никак — самим Иваном.       Щуку он послушался: из подъезда свернул налево, и почти сразу же нашёл телефон-автомат, ярко-красный, чистенький, словно только вчера поставили. Он так не вязался с общей атмосферой дворов девятиэтажек на окраине города, что Ваня пару раз постучал по яркому пластику — чтобы удостовериться, что он на самом деле здесь.       Волков ответил почти сразу, и Иван выдохнул. Если бы бывший начальник не взял трубку, пришлось бы оставлять анонимный звонок им. А они этого не любили и рыли в таких случаях до основания, логично предполагая, что у анонимов, которые боятся связываться с Комитетом, у самих рыльце в пушку.       Милиции Иван всё же дождался: сидел на лавочке у подъезда, пока не увидел свет от мигалки за поворотом. Пошёл было направо, но потом опять решил свернуть налево, и вышло удачно: патрульная машина заехала во двор с другой стороны. Огни мигалки, видимо, отражались от панелек и окон и совсем его спутали.       Встречаться со стаей Волкова он сегодня не планировал. Он и звонить-то им не планировал: думал найти пару аквариумов с золотыми рыбками, вынести предупреждение (фальшивое, конечно), а потом сообщить клиенту, что контакт состоялся. Всего делов. Но вышло всё немного более драматично.       Иван шёл в тени домов, хлюпал ботинками по остаткам вчерашнего дождя и старался не думать о кольце, лежавшем у него в нагрудном кармане. Это было предусмотрительно. Оставь он его в обычном, где держал руки, обязательно бы надел, а потом убеждал бы себя, что всё вышло случайно.       Волшебные кольца — это всё-таки не волшебные рыбы. Подделать легче, но и распознать подделку просто: связываться со сбытом таких — себе дороже. Ивану по-хорошему отвезти и эту тусклую побрякушку Волкову, чтобы тот попаниковал, закрыл его в сейф, а потом опять с кислой мордой звонил бы в Комитет. Но он этого, конечно, не сделает.

***

      Спектакли не отменили.       Люда могла сколько угодно причитать по поводу утраченного настроения и вчерашнего краха: Руслан каким-то удивительным образом умудрился превратить неловкость в часть представления и втянул раскрасневшуюся актрису с потёкшим гримом и растрёпанной от бега причёской обратно в повествование. Пьеса приобрела ещё один неожиданный поворот, но ломание четвёртой стены, наконец, расшевелило публику. В местной бесплатной газетёнке со звучным названием “Факел” (словно сама напрашивалась) в разделе культуры появилась даже поощрительная статья, которая точно не была саркастичной. Людмила на всякий случай проверила общественное мнение: звуковики после прочтения удивлённо поднимали брови, Таня радостно сообщила, что работает над очередной редакцией пьесы и сама сыграет в ней Оберона, а Руслан бурчал что-то невнятное и торопился домой. Не иначе как на субботние вечерние разборки с игровыми боссами.       В воскресенье отыграли “Сон” с изменениями, буквально написанными на коленке директора. Публика ждала окончания антракта с воодушевлением, сходным с чувствами самой Людмилы: она даже забыла хорошенько поволноваться, прежде чем выплыла на сцену в новом королевском платье. Они меняли декорации и культурную атмосферу каждые несколько дней: Таня любила внезапные вещи, потому сокрушалась, как раньше не додумалась до прямого общения со зрителями. Наверное, привыкла к тому, что люди тяжело шли на контакт: каждый, вроде как, мечтал побыть в центре внимания, но на деле относился к свету софитов, как к проклятию.       Герои пьесы, весь разномастный Неблагой Двор, обращались к зрителю, но не требовали ответов. Их им предоставлял собственный мир, вписанный в границы сцены. И это, согласно “Факелу”, “добавляло перспективы в плоскую повесть, которая не привносила в оригинал ничего нового, а только преумножала заимствованное наследие.”       Постоянная посетительница почти свисала с балкона, словно купалась в беспредельной скуке и сожалела о том, что вообще пришла, но глаза её внимательно следили за сценой. Губы, бледные, словно обветренные много десятков раз и искусанные до шрамов, беззвучно шептали. Одну руку она положила па поручень, вторую свесила вниз и покачивала в такт одной ей лишь известной мелодии.       Она считала.       Не количество запоротых реплик и не шаги, сделанные Людмилой, порхающей сегодня по скрипучей сцене, как истинная фея, а что-то другое, невидимое глазу. Такое же невидимое, какой была она сама.       И где-то далеко — не понять, наверху или внизу, в прошлом или далёком будущем — считал кто-то ещё. Такт в такт.

***

      Емельян смеялся.       Он не смог бы вспомнить, когда ему ещё так сложно было перестать даже улыбаться: из глаз уже градом лились слёзы, его одолела икота, и иногда он даже тихонечко подвывал, но остановиться не мог. Может, это такое проклятие? Отдача от последнего желания? Впрочем, так ли уж это важно?       Кольцо пропало.       У него, конечно, не было времени проверить все углы собственной квартиры, но он отчётливо помнил, что оно было у него в кармане. А теперь его там не было. И того улыбчивого молодого человека, который так и не выпил чаю, тоже не было. А они ведь даже не сыграли в загадки.       Чучело щуки, выставленное на балконе, вынесли в коридор, и Емельян слышал, как она повторяет, словно заезженная пластинка: “Иди налево, или налево, иди налево”. Кто-то накинул на него плед с якорями, — это его и подкосило, синие якоря на белом фоне — и он уже несколько минут не мог перевести дыхание.       Странно, что никто его ещё не ударил. О Комитете ходило множество слухов, но сказаний о великом терпении среди них не было.       — Как долго она у вас находилась? — наконец, добралось до сознания Емельяна, и он снова вытер навернувшиеся на глаза слёзы.       — Странно… хе… странно ведь, что хоп! ха… и чучело! Хехе… не кости! Будь она… ахаха…. костьми в аквариуме! Ха! Было бы бесценно.       — Как вас по фамилии…       — Емельян! — радостно подсказал Емельян и снова закатился смехом. Может, и кольцо куда-то просто закатилось?       — Емельян..ов, — произнесли совсем рядом, но он никак не мог разглядеть источник вопросов. То ли из-за слёз (но ведь он же их стёр, откуда?), то ли потому, что вокруг было слишком светло. Да и с чего бы? Был ведь совсем вечер.       Где-то за стенкой ухнул лифт, отзываясь на зажатую кнопку. С лязгом раскрылись дверцы. Судя по тому, что непрекращающееся “Иди налево” становилось всё тише, это увозили говорящую щуку. Чучело щуки. Все ли волшебные вещи подстраиваются после смерти под окружающий мир? Дед Емели, вроде, говорил, что парочка плохо раскрашенных пластиковых рыбок в их мешке с новогодними украшениями, исполнили когда-то желание. С золотыми рыбками было хуже всего: никогда не знаешь, каким боком выйдет тебе тогда исполнение. Поначалу они были писком сезона, — и выглядят презентабельно, и подарить не стыдно, и целых три желания, если хорошенько постараться — но потом быстро канули на дно покупательского спроса. Даже простых тихоокеанских цветных рыб покупали охотнее.       Кажется, Емельян опять пропустил адресованный ему вопрос.       Но всё это было неважно. Щуку увозили. Кольцо исчезло.       Он только надеялся, что ему разрешат забрать с собой драгоценный, доставшийся по наследству, чайный гриб. Куда бы его теперь ни отправили.