Глава первая, в которой Иван ищет рыбу, со сцены пропадает реквизит, а Несмеяна смеётся

      Свет задрожал.       Где-то в глубине, за огромными пыльными шторами, раздался удар: словно огромным листом жести бахнули наудачу о ближайшую стену. Из колонок посыпался мелкий дождик — единственная запись, которая была в распоряжении звукорежиссёра после вчерашней грозы. Оркестр — все восемь струнно-смычковых — затянул что-то тревожно-прекрасное, из тех времён, когда композиторы объединялись в кучки и разъезжали по стране.       Зрители засуетились и зашуршали в последний раз. Мужчина на втором ряду, едва поместившийся в кресло, вытащил из кармана брюк смятый платок. Девушка справа от него громко шикнула. С полупустого балкона свесилась постоянная посетительница: она ходила на все вечерние концерты, будь то балет, спектакль или рок-концерт. Её место всегда было свободным, а люди никогда на него не оглядывались. Будто её и не существовало вовсе.       Хор появился в плохо освещённой части сцены: туда должны были пустить дым, но пиротехник опять запил. За кулисами нервно теребила край платья Людочка. Она выступала в этом ДК уже пять лет, но каждый раз нервничала, как в первые месяцы. Руслан называл это боязнью сцены. Люда называла Руслана дураком.       Ставили «Сон в летнюю ночь». С декорациями, оставшимися от острова из «Бури» и балкона, который периодически становился то комнатой Джульетты, то башней Рапунцель, то безымянной локацией для наигранных признаний любви или дерзких спасений на время работы школы театрального мастерства. Вела курсы тоже Люда — попеременно с Таней, главой театра, которая редко показывалась на публике — и сейчас она совершенно не нервничала. Ни капельки. Ни нанограмма.       Дело было не в людях. И не в свете софитов, бьющем по глазам. И даже не в Руслане. Люда подозревала, что всё это как-то вязалось с падающими в самый неподходящий момент декорациями и газетными статьями. Иногда сложно было понять, нравится публике увиденное всерьез, или это такая тонкая издёвка и повод повеселиться над её, людочкиным, трудом.       Грянул очередной удар грома из-за кулис — знак для выхода Пака. Паком, конечно, был Руслан. В их версии «Сон» начинался со спора его и Титании о том, стоит ли посылать на реабилитацию сидящего на грибах Оберона. От изначальной пьесы остался только каркас — нанизывай, что хочешь.       Людмила споткнулась, выходя на сцену. Чертыхнулась сквозь сжатые зубы и заставила себя таинственно улыбнуться. Иначе королева фей, по скромным людочкиным разумениям, не умела. Эту улыбку она тренировала изо дня в день у каждого зеркала, к которому приближалась.       Руслан посмотрел на неё так, словно вместо таинственной улыбки у неё получился жуткий оскал. Люда сдержала порыв съязвить что-нибудь насчёт того, что Руслан до сих пор ютится в каморке у своей бабушки, и начала читать свой текст.       За её спиной громыхнул гром. Людмила подумала, что убьёт звуковиков. Что они там делают, в домино что ли играют, кидая на жесть костяшки и шепча «рыба»? Реплику она досказала, а Руслан-Пак всё так же пялился прямо на неё, словно поражённый тем закулисным громом. Людмила нервно глянула на публику, которую из-за софитов было видно неважно. Те, что сидели поближе, смотрели не на Люду, а куда-то позади неё, вглубь сцены.       Люда обернулась.       Девушка, бледная даже в приглушённом заднем свете, в белом сарафане, никак не сочетавшимся с греческими нарядами Гермии или тяжёлыми юбками Титании, прогуливалась по сцене, среди деревянных покрашенных деревьев, словно по саду. Руки она держала за спиной и, кажется, мурлыкала какую-то песенку себе под нос. Словом, пыталась сделать вид, что всё так и должно быть.       Но так быть не должно, это Люда знала наверняка. Потому она повернулась спиной к залу — чего никогда себе раньше не позволяла — и вопросила всё тем же властным тоном королевы фей:       — Глупец, крадущийся в тени,       На сцене что забыли вы?       Девушка прошла почти до центральной части сцены — туда, где ряд деревьев редел — и ответила:       — Уважьте королеву фей —       Приветы Тане. Эм... Эгегей!       На последних слогах она кивнула в сторону Людмилы, а потом подняла руку и сорвала с дерева яблоко. Какое-то слишком уж достоверное для бутафорского.       Со сцены она припустила одновременно с Людой, подобравшей юбки и ринувшейся к деревьям. Обе исчезли за тяжёлыми шторами.       Руслан повернулся к зрителям и начал читать обе роли. Позади него, задетые людочкиной яростью, упали несколько деревьев.       Спектакль продолжался.

***

      Иногда Костя просыпался посреди ночи с дурацким желанием сгонять в ближайший МакДак и зверски разделаться там с бургером.       В прошлый раз всё было проще: он наткнулся на ларёк с шаурмой, который по каким-то таинственным причинам всё ещё был открыт в ведьмины часы, и ел, сидя на лавочке в сквере, напротив монумента Добровольцам. Его поставили давно, ещё в те времена, когда скульптурные сооружения выбивали кувалдами: будь то военный памятник или стилизованное под тарелку полотно для столовой. В последних постоянно присутствовали раки, и была в этом какая-то загадка.       В эту ночь Костя не спал вовсе не из-за мыслей о перекусе.       Первое, что бросалось в глаза, когда вы заходили на его кухню, была плошка яиц. Обычно белых, со штампиками “Первый сорт”, реже — сдержанно оранжевых, но всегда с горкой. Ещё несколько лежало на холодильнике стройным рядом: когда допотопный агрегат начинал визжать и трястись, парочка скатывались к стене и решётке, прикрывающей внутренности холодильной камеры. Там частенько было много паутины.           Вы никогда бы не смогли описать, что за запах царил в его квартире, но могли с уверенностью согласиться: он там именно что царил. И до Смутных времён было далековато.       Вася всегда влетала в его квартиру так, словно была сгустком огня, древним ифритом, исполняющим желания — ну или хотя бы подносящим стакан воды в нужду. Стакан воды или, если угодно, пакетик мармеладных змеек с белым брюшком, которые водились только в ларьке недалеко от оздоровительного комплекса по ту сторону реки.       Костя всегда ждал её на кухне, зажатый между холодильником и столом, скрестив ноги и покачивая драной тапочкой. Вот и сейчас он помотал головой вместо приветствия и неопределённо махнул в сторону Васи рукой:       — Ты будто с поля битвы сбежала.       Вася опустила взгляд на свой сарафан и словно только что заметила порванный подол и разбитую коленку. Вместо ответа она запустила руку в карман — сама нашивала — и положила перед Костей яблоко. Обычное такое яблоко, жёлтое с красным краешком и изъеденным червями листиком на черешке. Но Костя уставился на него так, словно Вася выудила из кармана не какой-то там плод, за которым обычно мальчишки лазают в соседние огороды, а пачку стодолларовых купюр.       — Откуда?..       Костя протянул к яблоку руку, но та задрожала, и он положил полусогнутые пальцы на стол. Вася сделала вид, что ничего не заметила.       — В ДК Татьяны давали «Сон в летнюю ночь».       Как будто это что-то объясняло.       — На сцене были Руслан с Людмилой, ну, помнишь её, такая высокая. И очень быстро бегает, как оказалось. За сценой Михей квасил с электриками, они подбавили грому, и…       — …в зале была она, — закончил за неё Костя и тут же помрачнел. — Вась, сколько раз я тебе говорил… А если бы за тобой погналась не Людмила? Если бы тебя заметили раньше? Оно того не стоит.       Вася плюхнулась на табуретку, которая тут же закачалась.       — Она бы мне ничего не сделала, — уверенно заявила Вася резной доске для овощей, которая висела на стене сугубо для красоты. Вася была почти уверена, что куплена она была в каком-нибудь СИЗО.       — Ты этого не знаешь.       — Знаю.       Повисло колкое ночное молчание. Почти хрустальное.       Яблоки тут не помогут. Он в этом абсолютно уверен. Если бы Вася знала, что за цель у его большой охоты, она бы ушла. Может, разозлилась бы, бросила через плечо:       — Клин клином.       С другой стороны... клин клином.       Вася повернулась, и Костя наконец-то посмотрел ей в глаза. На лице у неё была оттеснена такая решительность, что вместе с веснушками и дугой лохматых бровей она смотрелась почти комично.       Костя отметил про себя, что надо бы постелить на стол скатерть. А потом снова посмотрел на яблоко.       — Ладно. Спрячу пока в холодильник, — Костя сгрёб яблоко здоровой рукой и засунул его к стенке, между сыром и пакетом творога. — Проверю в выходные. Пойдёт?       Вася смотрела в стену: то ли взвешивала предложение, то ли думала о чём-то своём. Костя просочился мимо неё в коридор, и она отмерла и буркнула: «Как тебе будет удобнее».       — Хорошенько выспись.       — Есть, капитан.       Вася сверкнула зубами, а потом уткнулась лицом в колени. Рыжие в золото волосы закрыли почти весь сарафан.       Костя остановился в прихожей, проверил, закрыта ли входная дверь — хотя Вася всегда запирала её за собой. Заглянул в тёмную поверхность зеркала — в нём плавали привычные очертания, осунувшееся худое лицо с щетиной (надо бы уже что-то с этим сделать), побеждающая медь седина и спортивная кофта, которую давно бы надо было постирать — и пошаркал в зал, к продавленному дивану и ночному телевидению.       Сегодня ему не хотелось ничего пробовать. Сегодня ему хотелось немного пожить. И совсем не хотелось возвращаться в свои сны.

***

      В подъезде мигала лампочка.       Иван начал было искать в ритме какую-то закономерность, зашифрованное послание, — точка-точка-тире — но вскоре бросил эту затею. Если во что и складывалась световая нервозность, так только в признак болезни здания или в красноречивое “Пошёл бы ты!”. Голос больного подъезда подозрительно походил на рычание Вольфа Сергеича, и Ивана передёрнуло. Плохо дело, если здравый смысл заговорил голосом бывшего начальника.       Двери лифта распахнулись с лязгом и скрипом, достойным ужастика, и Ваня поплотнее запахнул плащ и аккуратно протиснулся внутрь. Лампочка замигала ещё чаще, а потом потухла. В жёлтом свете лифта Иван нашёл нужную кнопку и порадовался, что та на месте. Кабина дёрнулась и с шумом поползла вверх.       Иван нащупал в кармане новенькое удостоверение и потёр гладкую ламинированную поверхность. Он не нервничал. Ну, может, слегка. Не так, чтобы в экстренном порядке дёрнуть стоп-кран и повисеть между небом и землёй в ожидании лифтёра. (Сознание подсказывало, что никаких кранов в кабине не было, но разве так не звучало эффектнее?). Нервничал он примерно так же, как перед выступлением на публике. С докладом, подготовленным за двадцать минут на задней парте, вооружившись чужим учебником и чужими конспектами.       Этот дом было на удивление сложно найти. Он стоял на отшибе, часть окон его выходила на лес, который сейчас больше напоминал промышленную свалку вперемешку с городским парком. Номер у него был — замызганная табличка, проржавевшая по краям, на которой разобрать что-либо не представлялось возможным. Это 12? 9? 3? Одному управдому известно. Хотя, судя по всему, оного здесь никогда и не было. Ивану пришлось подняться на три девятых этажа и неловко пообщаться с тремя обитателями квартиры №315, прежде чем он нашёл нужную.       Ему открыли почти сразу же. К этому было привыкнуть чуть ли не сложнее, чем к новой квартире: прежде люди смотрели в глазок и долго шебуршали за дверьми, оттягивая момент встречи с Иваном. Странно, что теперь, когда он ходил в штатском, осторожничали гораздо меньше. Ганя сказала бы, что всё дело в его улыбке (если бы не она, он со своей привычкой к форменному стилю одежды и гелю для волос походил бы на типичного отчаявшегося продавца пылесосов). Не то чтобы она была совсем обезоруживающей — скорее, простой. И именно с той толикой искренности, которую не сочли бы натужным лицемерием и жутким притворством.       — Чем имею..? — протянул хозяин квартиры, поправляя очки одной рукой, а второй придерживая тяжёлую, обитую потёртым кожзамом дверь.       — В вашем доме выявлена утечка волшебных рыб.       Произнёс и, конечно, почувствовал себя предельно глупо. Хотя за время работы в агентстве с самым невзрачным названием ему приходилось говорить и не такое.       Похоже, теперь с домом Иван угадал: хозяин квартиры №315 прищурил глаза, а потом процедил:       — У меня над пианино висит ружьё.       Это должно было быть предупреждением, но Иван вдруг задумался о том, что давно не слышал живой музыки. Да и ружей не видел тоже — с торжественных построений в университете.       — Рад за вас, — Иван улыбнулся и полез в карман за удостоверением. Теперь, когда оно ему в самом деле было нужно, оно никак не желало выуживаться на поверхность. Как очень упрямая рыба — вроде той, из-за которой он сейчас обивал пороги аварийных девятиэтажек.       Не ахти какая работа — гоняться за рыбой, но в этой жизни он мало что умел так же хорошо, как искать. Хотя в число его талантов также входило влипание в неприятности и шевеление ушами. Ещё он разговаривал на трёх языках, но на двух из них — только во сне.       — Я из Ком…       Иван даже не успел договорить, а дверь уже чуть не щёлкнула его по носу. От кожзама, сквозь который виднелся махрящийся поролон, пахло упущенными возможностями и, кажется, мочой. Прекрасный вечер.       Наверное, говорить про Комитет было опрометчивым. И даже то, что Иван совершенно замотался, вряд ли могло его оправдать.       Но за кожзамом зазвенело множество открывающихся замков и цепочек, а потом дверь распахнули достаточно широко, и с той стороны раздалось:       — Входите.       Иван ожидал увидеть стеллажи с аквариумами или ещё что-то уличающее — торговля золотыми рыбками в последние годы была тухлым делом, но некоторые по привычке всё ещё ей занимались. В былые времена за волшебную рыбу можно было выдать любую экзотическую. У Комитета была серьёзные проблемы с яркими ядовитыми рыбками Тихого океана.       Вместо этого в тёмной прихожей висели несколько пластиковых ложек для обуви с навершием в виде голов коней, в кухне на полу стояли ряды пузатых банок, а в единственной комнате — старая стенка с кучей книг.       — Чаю?       Иван замер на пороге, снимая второй ботинок и уставился на хозяина квартиры, который стоял в дверном проходе кухни с подносом в руках. На подносе балансировали банка с чайным грибом, кружка с достопримечательностями столицы и фарфоровая чашка. Иван почти ожидал увидеть в банке рыбу — даже если бы это была засоленная скумбрия.       Отказываться было нельзя: не столько из вежливости, сколько из здравого смысла. Разговорить хозяина легче за чашкой чая. Даже если только делать вид, что его пьёшь.       — Почему нет? — Иван сверкнул ещё одной обезоруживающей улыбкой и поставил ботинки рядом со стоптанными красным тапочками. Если бы это были плюшевые рыбки, он бы не удивился.       В кухне помещалась половина гарнитура, холодильник, плита и стол с резной лавочкой — цельной мебельной группой. Иван бесцеремонно распахнул холодильник, махнув корочкой: из морозильного отдела на него дыхнуло слабеньким морозом. И ни следа рыбы, даже мороженой.       Хозяин кашлянул, когда Иван встал на коленки и заглянул под раковину.       — Сантехник никак не дойдёт, — оправдал он кучу разноцветного тряпья вокруг трубы и плошку, в которую капала желтоватая вода. — А чаёк готовый.       Иван поднялся. Ему, как гостю, досталась фарфоровая чашка. Он подхватил её левой рукой, чуть не впечатался в косяк и пролавировал в зал.       Во второй комнате были только диван и книжная стенка. Вход на балкон загораживали колонны книг, которые не уместились в шкаф. Ха.       — Прошу прощения, — Иван звякнул чашкой о стол, покрытый белой ажурной салфеткой, и аккуратно отодвинул одну из колонн — она только слегка покачнулась. Хозяин занервничал.       — Вы только не подумайте… Я не… Это не я её!       На балконе оказалась гора хлама, под которой скрывалось старое пианино «Ленинград», а между ним и коробками — пустой аквариум с чучелом щуки. Иван уставился на неё, а она в ответ — мёртвыми глазами.  Иван всегда находил то, что искал. Даже если этим чем-то была высушенная волшебная рыба.

***

      Многого не случилось.       Емельян не стал первым президентом. И последним тоже. И единственным. Он не отправился на встречу выпускников на новой машине — потому что даже старую подлатать не успел. Не выехал летом на море, потому что так и не скопил денег. Он даже ухи не сварил, пусть и собирался.       Но многое и случилось.       Несмеяна засмеялась: пусть всего один раз, под Новый Год, в магазинной очереди, где Емельян пытался отхватить себе лишнего окуня, а на деле чуть не отхватил палец. Лишнего окуня не оказалось, и Емельян попытался нырнуть за ними прямиком в выставленный на дисплей мутный аквариум. Ему досталась щука. Как же иначе. Она цапнула его за палец, и Несмеяна захихикала в рукав дублёнки, пока никто не видел. В конце концов, не пристало ей выражать радость на людях. Да и грусть тоже. Да и вообще какие-либо эмоции.       А рыба оказалась волшебной.       По-настоящему волшебной, а не как в раздутой рекламе с блёстками и заморскими феями, обещающими лучшую жизнь. Конечно, проверить, правду ли городят феечки, у Емельяна возможности не было, но он был на девяносто процентов уверен: народ дурят. Похоже, все вокруг думали, что только этого народ и заслуживает. Да и он сам не помогал с выводами: клял иммигрантов последними словами и любовно растил доставшийся от родителей чайный гриб. На этом его социальная жизнь заканчивалась.       Многого тогда не случилось. Но после случилось кое-что: Емельян сидел на кухне и смотрел на щуку, которая опиралась плавниками на край раковины и выжидающе смотрела на него в ответ. Она подала голос, когда он занёс над ней нож: вместо неё Емельян полоснул себя. Кровь капала на кухонный линолеум, и копящаяся лужа отражалась в неподвижных глазах щуки.       — Етижи-пассатижи, — прошептал Емельян. Его дед в бытность того самого расцвета сил, когда рухнул Железный Занавес, одним из первых прыгнул в свою лодчонку и отправился покорять новые, неизведанные рынки. Заграничные фэйри, кто поумнее, обходили новые группы туристов стороной: может, чуяли охотников за наживой. А, может, присматривались. Те, кто поумней да похитрей, конечно, провели парочку прекрасных розыгрышей в честь знакомства культур. Были и такие, кто отправлялся вместе с челноками в новый край невиданных возможностей. Шутка ли, самый большой кусок никому особо не знакомой суши. Даже местным. Какие просторы для предпринимательства! Какие просторы для утоления голода! Какой соблазн для тех, кто больше всего на свете мечтал пропасть в лесу и превратиться в местную легенду, которая рискует исчезнуть вместе с местными языками. Но звучать в полном страха шёпоте над костром для иных — высшая степени удовольствия. Железный Занавес для фэйри — не шутки. Под таким не стали бы скрывать что-то пустое и бесполезное.       С дедом Емельяна приключилась история в круизе. Тогда для челноков организовывали целые секретные туры: на острова за шубами, откуда особые везунчики умудрялись привозить шкурки селки и жён с мужьями, а то и целый гарем; в горы за костями, обладающими разной степенью проклятия или благословения, тут уж как повезёт; к морю за посланиями в бутылках, в которых вы могли прочесть всю свою жизнь, или нужное предупреждение, или весь список имён, которые вы постоянно забывали. Дед Емельяна ещё даже не выбрал себе область торговли, но точно знал, что займётся ею вплотную и надолго — путешествовать ему нравилось, а обманывать власть нравилось ещё больше. И так вышло, что в том круизе он познакомился с сиреной.       Он единственный не отпрянул от неё в испуге, когда она помахала рукой со скал по правому борту. А она ведь даже не собиралась петь: конкретно эта сирена не особо дружила с нотами и гармонией. Её песни всё равно приманивали рыбаков, а иногда и целые прогулочные яхты, но только для того, чтобы в срочном порядке узреть чудо природы, которое могло так тянуть зачарованную песню. В те годы с ней даже начали печатать музыкальные открытки: открываешь такую, а оттуда в тебя булькает океанское дно, или пищит другая сирена, та, что должна возвещать о налёте или выбросе в воздух ядовитых веществ.       Именно та сирена и стала снабжать деда Емельяна волшебными рыбками. И именно в его морщинистых, загорелых руках маленький Емеля впервые увидел банку с синей, как пламя свечки, рыбой. В тот год он загадал на день рождения желание, которое исполнилось: с девяти лет и по сей день у Емельяна всегда бы неиссякаемый запас жевательной резинки. Стоило только засунуть руку в любой карман любой одежды, а там уже ждала свежая пластинка “Даблминта” или брусочек “Лав из”. В более сознательном возрасте Емельян попытался поставить продажу жвачек на поток, но больше трёх штук за раз он из кармана по какой-то загадочной причине достать не мог.       Страну наводнили мелкие исполнители желаний. В ход шло всё: от аквариумных рыбок до старых перстней и ламп, в которых, по слухам, обитали мариды. С последними в большинстве своём носились шарлатаны, но попадались и настоящие. Поговаривали, что у нынешнего владельца божественных заводов хранится такое колечко и довольно могущественное. Другое дело, что желания тоже были с норовом: не каждое исполнялось, как надо. На самом деле стоило беспокоиться, когда желание исполнялось в точности так, как вы себе то представляли: в таком случае стоило проверить, не умерли ли вы в процессе.       Торговля рыбками шла бойко: дедушка менял машины, потом менял жён, а потом попался в руки доблестного Комитета, который на тот момент состоял по большей части из настоящих профессионалов — их тоже выписывали из-за упавшего Занавеса. Сирену обвинили в пособничестве и арестовали во время раздачи автографов где-то в Копенгагене. Сейчас они там и жили, вышедшие сухими из воды, но с постоянным крючком Комитета у шеи. Жизнь вели тихую, без всяких исполнений желаний и разноцветных рыбок (сама сирена была довольно невзрачной).       Емельян никогда не думал, что снова увидит волшебную рыбу спустя столько лет. И уж тем более не предполагал, что это окажется щука, которая после затянувшегося молчания всё же выдаст:       — Лягушки не найдётся?       Емельян кормил её мышами из подвала. Иногда — рыбками поменьше. Она оккупировала ванную, и плитка на полу под ней была постоянно мокрая. Благо, соседей не заливала.       Щука любила поговорить, хотя частенько делала это под водой, и разобрать её тирады было довольно сложно. Она всё время поминала какую-то войну и красочно описывала детали сражений. Неволшебные рыбы так не умели, в этом Емельян был уверен. Но первое желание он не загадал, пока не начал сходить снег.       Многого не случилось. И Емельян хотел это исправить.       Встреча выпускников была в марте. Он приехал туда на новой машине, ключи от которой нашёл в бачке унитаза, а саму машину — в гараже, который буквально всучила ему за бесценок соседка, когда он вышел за свежей рыбой однажды утром. Но похвалиться бывшим одноклассникам, которые очень удивились его внезапному появлению, Емельян толком не успел: машину угнали с парковки прямо в тот момент, когда он подвёл зрителей к окну. Взвизгнула тормозами — только её и видели.       Президентом Емельян стал. Первым и последним. Его избрали 1 апреля, позвонив с местного “Юмор FM”, просмеявшись и взяв клятву, что страна Никогдашия отныне находится в надёжных руках.       Несмеяна засмеялась ещё раз, когда проходила мимо Емельяна с неизменными телохранителями за спиной и в неизменной же, не по погоде, шубе. Он бахнулся ей под ноги, и та фыркнула в меховой воротник.       — А я тебя помню! — сказала, переступила каблучками и пошла дальше. Правда, разок оглянулась и снова засмеялась.       Емельян, конечно, хотел, чтобы она его вспомнила. Но не так же!       На встречи выпускников она после того, как стала знаменитой, приезжать перестала.       Емельян запер щуку на балконе и старался не слушать, как та поёт военные песни и кричит по ночам про бомбы. Соседи перестали жаловаться на шум и начали жаловаться на запах. А в мае перестали жаловаться и на него.       Многие неволшебные рыбки заканчивали свою недолгую жизнь в канализации.       Немногие волшебные рыбы доживали свою жизнь на балконе.       И только одной из них удалось спастись. Не этой, конечно.       Если бы удостоверение в руке Ивана было настоящим, он бы уже вызывал своих весьма профессиональных коллег. Если бы Иван всё ещё носил значок и форму, он бы уже доставал табельное оружие. К сожалению, Иван мог только обернуться.       Емельян стоял посреди зала и тянулся к карману. Ваня прыгнул. Сбитый с ног хозяин квартиры выронил из руки тусклое колечко и вырубился, ударившись о кресло. Иван проверил — вроде, жив, — встал, чертыхнулся и отправился набирать заученный наизусть номер, но которому очень не хотел звонить.