Глава 17

— Вы же прекрасно понимаете, что не сможете просто так взять и выйти из всей этой истории без серьёзных последствий? — ровным голосом спрашивает Кингсли, чуть подаваясь вперёд над своим столом. Гермиону от этого звука словно силой вытягивает из вязкой пучины гнетущих воспоминаний о той жуткой ночи в поместье Блэков. Она вздрагивает, медленно поднимает свои глаза на Министра магии и с вызовом выгибает одну бровь, даже не пытаясь скрыть своего презрения. — Да неужели? — с ледяным сарказмом срывается с её губ. — Гермиона, — тяжело вздыхает Бруствер, качая головой так, словно перед ним сидит неразумный, капризный маленький ребёнок. — Ты хоть понимаешь, сколько действующих законов нарушила за эти дни? А прямых указов вышестоящего начальства? Уже одного только того неопровержимого факта, что ты лично помогла Малфою сбежать из-под стражи, сулит тебе позорным увольнением из Министерства. Про остальное твоё самоуправство я вообще сейчас молчу. — А чем, в таком случае, грозит лично вам и всему Аврорату то, что вы на протяжении недели упорно пытались повесить чужие преступления на своего сотрудника? — очень тихо спрашивает она, чувствуя, как глубоко внутри с новой силой закипает гнев. Гермиона, конечно, и раньше прекрасно знала, что всё в итоге обернётся именно этим чиновничьим фарсом. Знала, и всё равно в глубине её души до последнего теплилась какая-то глупая, наивная надежда на принципиально иной исход этого разговора. Надежда на то, что Министерство хотя бы раз признает свои ошибки. — Гермиона, послушай меня… — снова пытается перебить Кингсли, но её уже невозможно остановить. — Мало того что вы всеми силами пытались повесить на Малфоя чужие убийства, —голос опасно вибрирует от сдерживаемой злости, — так вы ещё и умудрились прозевать под своим носом бывшего Пожирателя смерти. Родольфус Лестрейндж хладнокровно убил столько беззащитных бездомных людей в доках, но вы и тут всё благополучно проморгали! Кингсли открывает рот, явно желая сказать что-то веское ей наперекор, но Гермиона решительно вздёргивает ладонь вверх, нахально и жёстко останавливая его попытку одним лишь этим коротким жестом. А затем она медленно встаёт со своего места, упираясь ладонями в край стола, и чуть наклоняется вперёд. — И давайте ни на секунду не будем забывать про все те жестокие, хладнокровные убийства, что совершил Лестрейндж под самым вашим носом, — чеканит она каждое слово, чувствуя, как внутри всё дрожит от предельного напряжения. — Вы допустили все эти смерти по собственной глупости, халатности и слепой самонадеянности, но при этом всерьёз думаете, что можете пугать и угрожать мне увольнением? — Я прекрасно понимаю, Гермиона, что при данных трагических обстоятельствах ты слишком расстроена и взвинчена, чтобы… — Кингсли пытается говорить мягко, примирительно, но это лишь сильнее разжигает её ярость. — Поверьте мне, Министр, настоящее, глубокое расстройство я испытываю прямо сейчас, окончательно и безвозвратно разочаровываясь в этой гнилой системе, которой я верой и правдой служила столько лет. В прежней жизни она бы ни за что и никогда не позволила себе разговаривать в таком тоне с высшим руководством, но сейчас — ей абсолютно плевать. Плевать на субординацию, плевать на последствия и карьеру, потому что мосты сожжены и никакого пути назад для неё больше нет. Она горько усмехается прямо в лицо Министру, а затем гордо вскидывает подбородок, смотря на застывшего Кингсли сверху вниз. В этот миг она чувствует себя сильной как никогда. — Если Министерство или Аврорат посмеют выдвинуть в мою сторону хоть какие-то официальные обвинения, или попытаются очернить мою репутацию перед лицом магического сообщества в прессе, я незамедлительно отвечу вам тем же, Кингсли, — пугающе тихо произносит она, и её взгляд буквально прожигает мужчину насквозь. — Но в одном мы с вами сегодня сходимся абсолютно точно. Я больше не собираюсь и дня работать на систему, которая готова при первой же возможности перегрызть глотку преданному человеку ради того, чтобы просто не запачкать свои мантии. С этими словами она круто разворачивается на каблуках и уверенно идёт на выход из кабинета. С каждым сделанным шагом Гермиона чувствует, как с её плеч наконец-то спадает огромный груз, сменяясь чистым, пьянящим облегчением. Напряжённая спина ловит чужой, тяжёлый и ошеломлённый взгляд Кингсли прямо между лопаток, но она даже не думает оборачиваться. В просторной приёмной её терпеливо ждут Гарри и Рон. Оба до сих пор жутко потрёпанные после битвы, с ног до головы перепачканные в чёрной саже, но с такой искренней, неподдельной тревогой и беспокойством в глазах, что у неё на миг перехватывает дыхание. В этот момент ей кажется, будто они трое чудесным образом вернулись в школьные годы после очередной опасной переделки. — Ну как ты? — негромко спрашивает Рональд, делая шаг навстречу, а Гарри молча кладёт свою тёплую ладонь ей на плечо, оказывая негласную поддержку. Гермиона нежно улыбается своим самым близким людям, пусть эта улыбка и даётся ей сейчас с огромным трудом. Честный, настоящий ответ на их вопрос — она чувствует себя просто отвратительно, разбито и опустошённо. Но вместо жалоб Грейнджер только тяжело, измученно вздыхает, прикрывая глаза. Ей жизненно нужен покой и отдых. Срочно. Прямо сейчас. О чём она тихо говорит друзьям. Рон и Гарри понимающе переглядываются между собой, оценивая её бледность, а затем без лишних расспросов согласно кивают. Они провожают через коридор до ближайшего камина. И только когда Гермиона, наконец, оказывается в полной тишине своего дома, под пристальным, безмолвно осуждающим взглядом пары огромных жёлтых глаз, её напряжённые плечи бессильно опускаются. Железный самоконтроль, который она так отчаянно удерживала весь день, мгновенно рушится. Накопившееся напряжение потихоньку, капля за каплей отпускает тело, но этот отлив адреналина приносит с собой лишь ещё больше тупой, пульсирующей головной боли в висках. Она действительно больше никогда не вернётся в Министерство. Те безумные, хлёсткие слова, брошенные Кингсли в отчаянном порыве, сейчас, в тишине гостиной, кажутся ей единственно правильными и одновременно пугающе нелепыми. Всё кончено. Мосты сожжены. Что она теперь, чёрт возьми, будет делать со своей жизнью? Этим вопросом Гермиона задаётся, пока механическими движениями насыпает сухой корм в миску Живоглота. Пока утомлённо переодевается в мягкую домашнюю пижаму, а затем, не выдержав, буквально сжигает в камине одежду, в которой она вернулась. И стоило ей только задуматься о том, что нужно заставить себя съесть хоть что-то тёплое ради поддержания сил, как в тишине внезапно раздаётся резкий звонок в дверь. От этого звука все её внутренности в то же мгновение скручиваются в тугой узел, а сердце испуганно подскакивает к самому горлу. Стоит ей на неслушающихся ногах дойти до прихожей и распахнуть тяжёлую дверь, как она мгновенно попадает в плен пронзительных серых глаз. И их выражение… Боже, в этой затуманенной глубине сейчас намешано слишком много всего: отчаянное облегчение, дикая усталость и что-то ещё, не поддающееся анализу. Но её по-настоящему пугает только его глухая, едва сдерживаемая злость. Потому что если раньше, в их будни, она могла в ответ либо привычно поскандалить с ним, либо игнорировать пару дней, после чего они спокойно возвращались к прежнему колкому общению, то сейчас… Сейчас им обоим жизненно необходимо поговорить, разумеется. Вот только её язык намертво прилип к нёбу от этого взгляда, а сердце бешено колотится где-то в районе горла. И Гермиона в абсолютном оцепенении может только сделать шаг назад, послушно отступая вглубь коридора и молча пропуская Драко в свою квартиру. До облегчённого вздоха и судорожно прикрытых глаз, радуясь тому, что он молча входит внутрь без лишних, громких слов и упрёков, лишь плотно закрывая за собой дверь. — Знаешь, за что я тебя так сильно люблю, Грейнджер? — без каких-либо предисловий и приветствий хрипло начинает Драко, заставляя её ощутимо вздрогнуть всем телом. Только-только вернувшееся к ней нормальное дыхание спирает вновь, лёгкие словно обжигает воздухом. А сердце… Разумеется, оно бьётся в каком-то сумасшедшем, рваном ритме, но теперь его ещё и намертво сжимают невыносимо сладкие и одновременно болезненные тиски. — Не знала… что ты меня любишь, — хреновая, отчаянная попытка неуклюже пошутить и разрядить это напряжение с треском проваливается под его тяжёлым, пристальным взглядом, который красноречивее любых слов говорит о серьёзности момента. Гермиона нервным движением одёргивает вниз край своей домашней майки, буквально прижимаясь лопатками к прохладной стене, словно ища в ней опору. Чёрт возьми, Малфой. О таких вещах точно не говорят вот так — с порога, уставшие и злые! И теперь Гермионе уже самой безумно хочется его придушить. Потому что… потому что если это его официальное признание, то он сейчас ведёт себя как не меньший идиот, чем она сама со своим побегом. — Дура, — просто и беззлобно резюмирует он, качая головой, а затем резким, размашистым движением стаскивает со своих широких плеч тёмную ветровку. — Ты умная, невероятно красивая, гениальная, чертовски изобретательная ведьма, которая без раздумий перевернёт весь этот грёбаный мир ради своей справедливости. — Кажется, ты в самом начале сказал угадать, за что конкретно ты меня любишь, — тихо ворчит она, трусливо чуть отводя взгляд в сторону, лишь бы не смотреть на его губы. Долбаная чёрная футболка облегает его торс, отчётливо очерчивая рельеф мышц. Грейнджер умом понимает, что после вмешательства колдомедиков раны Драко уже должны были почти полностью затянуться и исчезнуть. Но глухое, липкое беспокойство в ней всё равно назойливо свербит где-то в глубине души. — Я люблю тебя именно за то, что ты такая, — как-то обречённо вздыхает Малфой, стремительно сокращая между ними расстояние. Гермиона в этой близости уже окончательно перестаёт понимать, говорит он сейчас серьёзно или просто так изощрённо шутит над ней. Он вырастает прямо перед ней, буквально прижимая к стене и силой своего присутствия заставляя снова поднять глаза. Она физически чувствует жар его тела и свою собственную, пугающую, животную потребность в этом человеке. И даже этот долбаный, въевшийся в кожу запах гари и зелий от них обоих сейчас ни разу не перебивает её острого, вспыхнувшего желания. — А ещё я иногда безумно хочу тебя придушить, Грейнджер, — вкрадчиво добавляет он, наклоняясь к её уху. — Потому что твоя вечная сердобольность и эти гениальные, безумные идеи иногда выходят за любые рамки и едва не стоят тебе жизни. — Так из-за чего конкретно ты сейчас злишься, Малфой? — упрямо вздёргивает подбородок она, нагло глядя ему прямо в глаза с привычным вызовом. — И за что же именно, по-твоему, мне нужно перед тобой извиняться? — Извиняться? — Драко хрипло, как-то опасно усмехается, и в его глазах вспыхивают тёмные искры. Его длинные пальцы уверенно касаются её лица, мягко обхватывают подбородок, цепляя его и фиксируя на месте. Он плавно приподнимает её голову ещё чуть выше, будто Малфой в очередной раз берёт Гермиону на «слабо». А затем он медленно проводит подушечкой большого пальца по нижней губе, слегка оттягивая вниз и, заставляя Грейнджер судорожно вздохнуть. — Детка, ты же считаешь, что абсолютно права в этой ситуации, — тихо шепчет он ей прямо в губы, обжигая дыханием. — Любое извинение из этого ротика сейчас будет больше похоже на грёбаное снисхождение к моей слабости, чем на настоящее извинение. Гермиона тяжело дышит, ловя каждое мгновение, и видит, что грудь Малфоя вздымается точно так же — рвано и часто. В их скрестившихся взглядах сейчас плещется слишком много накопленных, рвущихся наружу эмоций. Там первобытная, чистая страсть до краёв смешивается с их привычной, искрящей злостью. Она всем сердцем терпеть не может этот его высокомерный тон, но прямо сейчас праведная ярость внутри неё странным образом переплавляется в дикое, лишающее рассудка возбуждение. Острое, почти болезненное желание. Желание коснуться его кожи, до боли поцеловать эти губы и наконец-то прекратить пытку расстоянием. И в то же самое время ей до дрожи в коленях нравится то, как они виртуозно играют своими словами в пинг-понг. Потому что Малфой совершенно точно и явно к чему-то ведёт, и она, сгорая от нетерпения, хочет, чтобы он довёл эту их игру до конца. Однако даже со всей своей хвалёной проницательностью Гермиона совершенно не ожидает того, что именно он хладнокровно скажет дальше. — Но кое-что другое этим ртом ты всё же можешь сделать, — хрипло произносит Малфой, и этот полушёпот заставляет её тело покрыться мурашками. Между их лицами остаётся лишь пара сантиметров, не больше. Воздух в прихожей наэлектризован до предела. Малфой вновь медленно, дразняще оттягивает подушечкой пальца её нижнюю губу, заставляя судорожно сглотнуть, а затем на его губах расцветает тёмная, торжествующая усмешка. — Мне не нужны твои пустые извинения, детка, — его серые глаза темнеют, превращаясь в два бездонных грозовых омута. — Я хочу, чтобы прямо сейчас ты встала передо мной на колени. — Что? — едва слышно срывается с пересохших губ Гермионы. И этот короткий вопрос срывается вовсе не потому, что он предлагает ей сделать что-то непотребное или шокирующее, а просто потому, что она до последнего ждала от этого разговора совершенно иного финала. Но Малфой смотрит на неё пугающе серьёзно, без тени сомнения, пусть на его губах всё ещё играет едва заметная усмешка. Гермиона лихорадочно пытается логически понять скрытый смысл такого неожиданного хода, вглядываясь в его потемневшие глаза. — На колени, детка, — ещё более хрипло повторяет он. Ей требуется всего одно бесконечное мгновение. Чтобы удивлённо моргнуть, окончательно осознать, что Малфой чертовски серьёзен в своём требовании, и понять самое главное — кажется, их грандиозная ссора со взаимными обвинениями прямо сейчас окончательно отменяется. На смену обидам приходит чистая покорность. А затем её пальцы медленно скользят вверх по его напряжённому плечу. Она подаётся вперёд и на секунду всем телом прижимается к его груди, с замиранием сердца наблюдая, как в ответ ещё сильнее темнеют глаза Драко. И сразу после этого она плавно меняется с ним местами в узком пространстве коридора. Теперь уже сам Драко, тяжело выдохнув, послушно облокачивается спиной на прохладную стену, не сводя с неё гипнотического взгляда. А Гермиона, ведомая внезапным внутренним порывом, медленно скользит ладонями по его бёдрам вниз. Она плавно опускается на колени, чувствуя, как внутри всё сладко замирает, пока прямо на уровне её глаз не оказывается туго обтянутая ширинка его джинсов. — Не медли, Грейнджер, — он вновь мягко, но настойчиво приподнимает её лицо за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Она замечает, что пусть противоречивых эмоций в её голове всё ещё слишком много, чистейшее, концентрированное возбуждение уже вовсю проносится по венам сокрушительной, горящей волной, смывая остатки сомнений. Гермиона медленно облизывает пересохшие губы, с торжеством замечая, как Драко от этого жеста прищуривается. — Охуенный вид, детка, — выдыхает он, и его голос заметно дрожит от вожделения. — Но это твоё, своего рода, заслуженное наказание. — Значит, ты наказываешь меня за мою своевольность? — тихо, с придыханием спрашивает она, плавно протягивая подрагивающие руки к металлическому замку его ширинки. — Скорее за твоё тотальное безрассудство, — хрипло бросает Малфой, неохотно убирая руки от её лица и упираясь ладонями в стену за спиной. — А ещё я просто чертовски сильно тебя хочу, Грейнджер. Считай, что мы сейчас очень удачно совмещаем приятное с полезным. — Какой же ты всё-таки ублюдок, Малфой, — лукаво прищуривается она, уверенным движением расстёгивая замок и неторопливо приспуская его джинсы вместе с бельём. Горячий, пульсирующий, невероятно твёрдый ствол в то же мгновение оказывается прямо перед её лицом. Он едва заметно покачивается, заставляя рот Гермионы мгновенно наполниться слюной. На тёмно-бордовой нежной головке выступает крошечная, прозрачная капелька предэякулята. Драко со свистом втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, когда Гермиона нежно обхватывает горячую плоть пальцами и медленно, ласково проводит несколько раз вверх и вниз. — Но именно за это ты меня, чёрт возьми, и любишь, — тихо смеётся он, запрокидывая голову назад и прижимаясь затылком к стене. — Да… — едва слышно шепчет Гермиона, заворожённо приближая своё лицо к плоти и чувствуя, как по телу разливается истома. Как она когда-то сама правильно сказала ему в порыве откровения: они просто абсолютно, неизлечимо ненормальные. Оба. А затем, смело смотря ему прямо в глаза, она медленно проводит кончиком языка по горячей коже от самого основания и до головки. Чёрт возьми, Гермиона ловит себя на мысли, что никогда раньше не чувствовала себя так удивительно. Такой невероятно властной и желанной, даже стоя перед кем-то на коленях. С каждым её движением становится всё очевиднее, что это изощрённое наказание сейчас предназначено вовсе не для неё, а для самого изнывающего от вожделения Малфоя. Когда она приоткрывает губы и впервые за этот вечер полностью берёт подрагивающий член в рот, то мгновенно ощущает его большую, слегка подрагивающую ладонь в своих растрёпанных волосах. Гермиона замирает на один короткий миг, прислушиваясь к ощущениям, но не чувствует с его стороны никакого давления. А потому просто расслабляется и плавно ведёт головой вперёд, вбирая в себя столько горячей, пульсирующей плоти, сколько физически может. Чувствительная головка мягко упирается в заднюю стенку горла, вызывая непроизвольный спазм, а на глазах от ощущений мгновенно выступают слёзы. Глухие стоны Малфоя, эхом разносящиеся по полутёмной прихожей, дико подбадривают её азарт. Его длинные пальцы в волосах сжимаются ощутимо сильнее, а бёдра сами собой, ведомые древним инстинктом, нетерпеливо подаются навстречу ласкам. Гермиона ритмично водит головой взад и вперёд, буквально насаживаясь на напряжённую плоть, упиваясь его реакцией. И в какой-то момент, Драко вдруг резко, но бережно тянет её за кудри, заставляя послушно выпустить мокрый член изо рта. — Мы… мы ещё обязательно как-нибудь продолжим это, Грейнджер, — его слова вызывают у неё мимолётное смятение и укол разочарования, но ровно до того момента, пока Драко сильным движением не помогает ей подняться с колен и тут же, не давая опомниться, впивается в её губы голодным поцелуем. Он по-хозяйски врывается в её рот языком и крепко сжимает её бёдра сквозь ткань футболки, силой прижимая к себе и заставляя ответить на эти безумные поцелуи. И Гермиона, окончательно теряя связь с реальностью, сладко и громко стонет. Драко резким движением разворачивает её спиной к себе, прижимая к стене собственным телом. Она едва успевает выставить руки перед собой, упираясь ладонями, как он уже легко и бесцеремонно справляется с пижамными штанами и трусиками, стягивая их до середины бёдер. Его пальцы сразу же проскальзывают между её ягодиц, зарываясь в мокрые, горячие складки. — Смотрю, тебе понравилось это, детка, — хрипло выдыхает он ей в затылок. Драко неторопливо размазывает обильную смазку между её набухших половых губ, а затем медленно, с лёгким нажимом обводит чувствительный клитор, мгновенно вырывая из её груди всхлип. А затем, не давая Гермионе перевести дыхание, он приставляет пульсирующую головку прямо к истекающему лону. — Не поступай так больше со мной, Грейнджер, — тихо, почти умоляюще шепчет он ей на ухо, обжигая кожу, и начинает медленно входить в неё. Этот толчок происходит под аккомпанемент её протяжного, болезненно-сладкого стона. Драко накрывает девичьи ладони, упёртые в стену, своими, крепко переплетает их пальцы и плавно двигает бёдрами вновь, полностью заполняя Гермиону собой. — Никогда больше не заставляй меня так дико бояться за тебя, — он продолжает говорить, превращая этот момент в настоящую пытку. Драко намеренно не ускоряет темп, как ей отчаянно хотелось бы прямо сейчас. Гермиона всем телом чувствует, что до заветного оргазма осталось совсем немного, она буквально жаждет его привычного безумия, безудержной, сносящей всё на своём пути страсти. Но эти издевательски медленные, глубокие движения и тихие признания сводят её с ума совершенно иначе — выворачивая душу наизнанку. — Я просто не могу тебя потерять, — честно завершает он, и внутри неё что-то окончательно ломается. — Драко… — жалобно всхлипывает Гермиона, от колоссального переизбытка чувств и душащих слёз, откидывая голову назад на его плечо. И это наконец-то срывает его с катушек. Последние капли самоконтроля рушатся. Драко начинает двигаться внутри неё яростнее, глубже и резче, словно вымещая весь свой накопленный страх в каждом мощном толчке. Он сжимает Гермиону в своих объятиях до хруста рёбер, до синяков, словно всё ещё панически боится, что она вот-вот растворится в воздухе. А затем, чувствуя её готовность, он опускает руку вниз, накрывая чувствительный комочек нервов. Драко уверенно надавливает, принимаясь ласкать её именно так, как она больше всего любит, и требовательно шепчет: — Кончай, детка… кончай для меня. И Гермионас судорожным вздохом и громким срывающимся криком с огромным удовольствием выполняет этот приказ, утопая в сокрушительных волнах экстаза. — Я хочу окончательно уйти из Министерства, — очень тихо признаётся она спустя несколько долгих часов. Они уже успели снова заняться сексом — на этот раз медленно, тягуче, прямо под тёплыми струями воды в душе, смывая с себя остатки копоти, страха и крови. Успели кое-как наспех поесть на кухне и наконец-то улечься в тёплую, пахнущую чистым бельём постель, с блаженством ощущая, как свинцовая тяжесть этих безумных дней потихоньку отпускает их измученные тела. Гермиона лежит у Драко на груди, слушая размеренный, успокаивающий стук его сердца. Она лениво выводит замысловатые узоры пальцами на его коже, иногда трепетно прижимаясь губами к бледным, едва заметным белёсым шрамам. Малфой в ответ легонько играет с её волосами, полностью погружённый в собственные мысли. А их в его голове наверняка сейчас слишком много. В ней привычно просыпается желание сунуть свой любопытный нос в его душу, узнать всё до мельчайших подробностей, но она заставляет себя сдерживаться. Гермиона будет терпеливо ждать. Ждать столько, сколько потребуется, пока он сам не решит открыться ей. Ведь умом понимает — ей никогда до конца не понять, что именно он сейчас чувствует. Потому что осознанное убийство человека всегда накладывает свой неизгладимый, тёмный отпечаток на разум, а роковое убийство с помощью запретного заклятия — ещё и безвозвратно отбирает у волшебника частичку его собственной души. Она ни в коем случае, ни единой мыслью не осуждает его за содеянное. Всё-таки, если бы Драко в тот миг не среагировал и не сделал этого, она сама была бы мертва. Либо Тео. А может, смертоносное зелёное заклятье Лестрейнджа поразило бы их обоих. Но ей до дрожи страшно за него. За то внутреннее опустошение, которое Драко наверняка испытывает. Она лишь искренне надеется, что в его душе сейчас бушует обычное, человеческое смятение, а не глухое, съедающее изнутри чувство вины из-за справедливой смерти маньяка-психопата. — Ты уверена в этом, Грейнджер? — так же тихо спрашивает он, прерывая затянувшееся молчание. Лунный свет мягко пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, тусклым серебром освещая комнату и очерчивая их переплетённые силуэты. Где-то далеко за окном, в привычном мире, шумят редкие машины и слышны чужие голоса. Гермиона решительно кивает, утыкаясь носом в его ключицу, а затем тяжело вздыхает. — Это очень странное, пугающее ощущение, но я… я больше не хочу быть частью этой системы, Драко. Больше не хочу каждую секунду подсознательно бояться, что люди, на которых я работаю и ради которых рискую жизнью, в любой удобный для них момент могут меня предать и растоптать. Драко тяжело, глубоко вздыхает, и этот звук отдаётся в его груди прямо под её щекой. Он медленно проводит пальцами по обнажённому плечу, поднимается выше к нежной шее, заставляя кожу покрыться мурашками, а затем мягко подцепляет её подбородок, вынуждая Гермиону поднять на него взгляд. — Тебе вовсе не обязательно принимать такие радикальные меры, — с настойчивой заботой произносит он, внимательно вглядываясь в её лицо. — Ты ведь всегда, сколько я тебя помню, искренне хотела изменить этот чёртов мир к лучшему, именно работая там. И к тому же ты действительно отличный аврор. Всегда ведь можно просто перевестись на какую-то другую, более спокойную должность или окончательно осесть в кабинетах, подальше от передовой. Гермиона слабо улыбается, буквально растворяясь в моменте и всем сердцем наслаждаясь его нежными прикосновениями. Ей безумно нравится то, как бережно он сейчас оглаживает пальцами овал её лица, задерживаясь на щеках и очерчивая скулы, словно пытается запомнить каждую чёрточку. А затем она тихо, но твёрдо говорит: — Дело давно уже не в конкретной должности, Драко. Кингсли сегодня и так прямым текстом собирался меня уволить… — Да он бы в жизни не посмел этого сделать, — скептически хмыкает Малфой, неверяще качая головой. Гермиона тяжело вздыхает от его упрямства и чуть приподнимается на локтях, садясь в постели. От этого движения лёгкая простыня плавно сползает вниз, полностью оголяя её округлую грудь. Серые глаза Малфоя в ту же секунду вспыхивают тёмным, голодным огнём при взгляде на неё, однако он сдерживает порыв и продолжает так же невинно, почти целомудренно касаться пальцами её талии, сознательно не переходя черту и позволяя ей высказаться. — Возможно, он и правда не посмел бы, если бы я сама очень сильно захотела остаться и начала бороться за своё место, — Гермиона безразлично пожимает плечами,чувствуя, как его ладонь скользит по коже. — Но весь этот случай наглядно показал мне, что наше Министерство — слишком бесконтрольный, прогнивший механизм. Он без раздумий будет прикрывать собственные ошибки и просчёты, даже если ради этого чиновникам придётся бросить на амбразуру жизнь и репутацию того, кто был ему верен. Малфой задумчиво, почти благоговейно изучает её обнажённое тело в полумраке спальни. Он медленно ведёт тёплыми пальцами по её плечу, переходит на ключицы, бережно очерчивая выступающие хрупкие косточки, а затем наконец плавно оглаживает ладонью грудь. Его прикосновения лёгкие, практически невесомые, отчего по коже Гермионы мгновенно проходит сладостная дрожь. Подушечкой большого пальца Драко неторопливо обводит чувствительную ареолу, дразняще играя с затвердевшим от касаний соском. — Я тоже не останусь в Аврорате, — произносит он. Гермиона задерживает дыхание от его слов, замерев в ожидании продолжения, но никаких объяснений больше не следует. Вместо этого Малфой плавно подаётся вперёд, припадает к её груди горячими губами и влажно втягивает твёрдую вершину плоти в свой рот, пока вторую грудь начинает собственнически ласкать свободной рукой. Гермиона с тихим вздохом бессильно откидывается на спину, позволяя ему полностью нависнуть сверху и накрыть её своим теплом. Она зарывается пальчиками в уже высохшие после душа волосы, неосознанно притягивая мужчину к себе ещё ближе. — Ты… ты действительно уверен в этом, Драко? — судорожно вздыхая, она инстинктивно разводит бёдра. — Точно не без тебя, Грейнджер, — глухо отвечает он, нехотя поднимая голову и отрываясь от её кожи. Его губы чуть блестят в лунном свете, а в потемневшем взгляде сейчас сосредоточено слишком явное обещание. — Мне абсолютно плевать на любые косые взгляды. Плевать на грязные слухи, которые поползут. Но без тебя я в этом проклятом отделе не останусь ни на один день. — Значит… мы уйдём оттуда вместе? — очень тихо спрашивает она, упрямо притягивая Малфоя за шею к себе ближе и ощущая его рваное, горячее дыхание на собственных губах. Она всем существом ждёт поцелуя, но его внезапное и плавное движение бёдрами заставляет её резко выгнуться в его сильных руках и громко, протяжно застонать от ошеломительного чувства тотальной наполненности. Драко входит в неё мощным толчком, заставляя весь мир вокруг окончательно раствориться. — Только вместе, Грейнджер, — хрипло шепчет он ей прямо в губы, мгновенно начиная двигаться. И у Гермионы, утопающей в этой чистой, разделённой на двоих ласке, больше нет ни единого аргумента в голове, чтобы спорить с ним.