"Бу! — Нет, не страшно"

                    Вызов у директора прошел для них как сон. Грозные речи о «недопустимом поведении» и «ответственности перед коллективом» разбивались об их абсолютно спокойные, даже слегка отстраненные лица. У Кармиллы за плечами были дедлайны, увольнения сотрудников и ипотека. У Зестиала — защита диссертации и споры с упрямыми академиками. Угроза «записать в личное дело» вызывала у них лишь едва уловимую улыбку. Им было плевать. По-настоящему. Они отбыли повинность, кивая с подобающей серьезностью, и вышли из кабинета, ощущая себя не наказанными школьниками, а двумя шпионами, успешно выполнившими нелепую миссию.       Но затем на календаре появилось 14 февраля. И все пошло наперекосяк.       Школу захлестнула волна розового блеска, дурацких валентинок и преувеличенных вздохов. Кармилла, как и положено сорокалетней, мысленно крутила у виска. «Глупый, коммерциализированный праздник», — твердила она себе, наблюдая, как девочки из ее класса с замиранием сердца ждут открыток от возлюбленных.       Но однажды на уроке, глядя на затылок Зестиала, на его знакомую, чуть ссутуленную спину, она поймала себя на мысли: «А ведь он, наверное, никогда в жизни не получал валентинку. Разве что от какой-нибудь бабушки-библиотекарши».       Мысль зацепилась, как заноза. Она представила его лицо — уставшее, отрешенное — с маленькой, нелепой открыткой в руках. И сердце ее странно и глупо сжалось.       «Возможно… мне стоит сделать ему открытку? — промелькнуло у нее в голове. — Не сентиментальную, конечно. Ироничную. Чтобы просто… чтобы он просто знал».       И в тот же миг она почувствовала, как по ее щекам разливается горячий, предательский румянец. Господи, что это с ней? Она — Кармилла Кармайн, мать двоих детей, менеджер с двадцатилетним стажем — краснеет, как дурацкая школярка, при мысли о том, чтобы подарить открытку коллеге по несчастью!       Она резко отвернулась, делая вид, что ищет что-то в рюкзаке, надеясь, что он не заметил. Но жар на лице не спадал. Это было ужасно. Жуткая смесь смущения и предвкушения была абсолютно новой, забытой с той поры, когда она сама была настоящей шестнадцатилетней.       Вечером дома красные щёки выдавали её с головой.       — Мам, а ты Зестиалу валентинку сделаешь? — с притворной невинностью спросила Клара, разглядывая мать с хитрой улыбкой.       — Не будь абсурдной, — отрезала Кармилла, слишком быстро и слишком резко.       Одетта подняла глаза от книги, один ее взгляд, полный молчаливого анализа, заставил Кармиллу почувствовать себя под микроскопом.       — Статистически, совместное преодоление кризисной ситуации способствует формированию глубокой эмоциональной привязанности, — констатировала Одетта. — Это нормально.       «Это не нормально!» — хотелось крикнуть Кармилле. Она не хотела никаких «привязанностей»! Она хотела решить свою проблему, вернуться к своей жизни! Но мысль о том, чтобы вернуться в ту жизнь без этих разговоров, без его старомодной галантности, без этого глупого совместного побега, вдруг показалась ей пугающей и безрадостной.       В своей комнате она тайком вынула лист бумаги. Что написать? «Дорогой Зестиал, спасибо, что ты единственный, кто понимает мой кошмар»? Слишком пафосно. «С Днем святого Валентина, коллега по несчастью»? Слишком сухо.       Она сидела, кусая карандаш, и снова чувствовала, как краснеет. Она боролась с собой — взрослый прагматизм против внезапно проснувшегося подросткового романтизма. И к своему ужасу понимала, что подросток потихоньку выигрывает. Возможно, она и не сделает открытку. Но само это желание, эта теплая, смущающая путаница в груди говорили о чем-то важном.