"Прогульщики! А ну родителей в школу!"

                    Примирение с ситуацией давалось Кармилле тяжело. Это была капитуляция, признание того, что ее настоящая жизнь — с ее карьерой, ее возрастом, ее ролью матери — возможно, окончена. Она шла на урок литературы с ощущением каменной глыбы на душе. Мир снова стал серым и тесным.       Зестиал сидел рядом, неподвижный и мрачный, как готический памятник самому себе. Учительница монотонно разбирала сонеты Шекспира, и каждый слог казался гвоздем, вбиваемым в крышку ее гроба.       И тут он наклонился к ней, его губы почти коснулись ее уха.       — Давайте сбежим, — прошептал он так тихо, что это было скорее движением воздуха, чем звуком.       Кармилла медленно повернула к нему голову. Он смотрел на нее поверх очков, и в его зеленых глазах плясали озорные чертики, которых она раньше не видела.       — Что?       — Сбежим. Сейчас. Прямо с этого дурацкого урока.       — Ты чего? — выдохнула она, не веря своим ушам.       Это было все равно что услышать подобное предложение от папы римского.       — Знаешь, я... никогда в жизни не прогуливал уроки. Даже не опаздывал, — его губы дрогнули в подобии улыбки. — В мои шестнадцать я был настолько погружен в древние языки, что считал всё остальное пустой тратой времени. Сейчас у меня есть шанс исправить эту ошибку. Ты со мной?       Кармилла колебалась секунду. Она была примерной девочкой. Ну, почти. Физру иногда прогуливали с подружками, чтобы просто посидеть на скамейке. Но сбежать посреди урока? С мальчиком?       А потом она посмотрела на его лицо— на это странное, смешное, дорогое лицо с печатью вечной усталости и внезапной озорной искрой. И каменная глыба на душе дала трещину.       — Пошли, — коротко кивнула она.       Их побег был шедевром импровизации. Они подняли руки — он якобы в туалет, она — попить воды. Вышли в коридор и, не сговариваясь, двинулись к запасному выходу, ведущему к спортивной площадке. Сердца бились часто-часто, и они хихикали, как настоящие сорванцы, прижимаясь к стенам и прячась от редких учителей. Когда тяжелая дверь захлопнулась за ними и они оказались на свободе, залитые слепящим солнцем, Кармилла почувствовала головокружение от восторга.       Они купили в киоске самые нелепые чипсы с крабовым вкусом и бутылку липкой сладкой газировки. Кармилла с вызовом попросила пиво, но продавщица, взглянув на ее юное лицо, лишь фыркнула: «Паспорт покажи, малышка». Это было одновременно обидно и смешно.       Они просто бродили по городу, без цели. Ели чипсы, пили газировку, и Кармилла смеялась до слез, слушая, как Зестиал с невозмутимым видом делился своими знаниями о архитектурных стилях окружающих зданий, перемежая их язвительными комментариями о их текущем состоянии.       Она вдруг потянула его к пруду в парке и, купив заветный пакетик с семечками, принялась кормить уток с сосредоточенным видом профессионала.       — Смотри, вон та, с зеленой головой, она тут главная, — объясняла Кармайн. — Отбирает еду у одних и распределяет на всех. Настоящий менеджер среднего звена.       Зестиал наблюдал за ней, и его улыбка становилась все мягче. Потом они увидели фотобудку. Старую, потертую.       — Пошли, — снова сказала Кармилла, на этот раз с легкой грустью в голосе. — У меня… у меня совсем нет моих фотографий в шестнадцать. Точнее, есть, но на них не я.       Он понял. Они втиснулись в тесную кабинку. Пахло пылью и пластиком. Они щелкали глупые фото: корчили рожи, он надел ее бант, она нацепила его очки. Выйдя на свет, они с нетерпением ждали распечатанные полоски. И когда Кармилла взяла в руки эти четыре маленьких снимка, на которых они были просто двумя счастливыми, смеющимися подростками, у нее защемило сердце. Это была ложь. Но это была и правда. Самая чистая правда за все эти недели.       Вернулась она домой поздно, с ветром в волосах и легкой усталостью в ногах. И застала бурю.       Одетта ходила по гостиной, как раненый лев. Клара сидела на диване, с широкими от тревоги глазами.       — Мама! Где ты была?! — выпалила Одетта, и в ее голосе звучал не просто гнев, а паника. — Из школы звонили! Ты пропустила все уроки после литературы! Мы не знали, что думать!       Кармилла остановилась на пороге, чувствуя, как по ее лицу расплывается та самая, беззаботная, девичья улыбка, которую она только что видела на фотографии. Улыбка, полная тайны и счастья.       Она посмотрела на своих взрослых, перепуганных дочерей. На их лицах были отражены все ее материнские страхи — потеря, ответственность, беспомощность.       И Кармилла, сорокалетняя женщина в теле шестнадцатилетней девочки, только что сбежавшая из школы с таким же «подростком», покормившая уток и нащелкавшая смешных фото, лишь по-девичьи широко улыбнулась.       — Гуляла, — просто сказала она, и ее голос звенел, как колокольчик.