Последняя ошибка Астинь. I. Живые и мёртвые

      Как и предсказывал Даниил, наше царство погибало. Мне тогда было чуть больше десяти лет. Жрецы и рабовладельцы отверзли ворота, предав царскую семью, и в Вавилон хлынули мидяне и персы. Их войскам не было числа, но мой отец, царевич Валтасар, сражался с ними как мог. И, хотя вошли враги мирно, центр столицы превратился в поле битвы.       В тот день Вавилон пал.       Я узнала об этом от матери. Она рыдала на своей постели, согбенная горем, проклинала богов, что позволили её городу перейти под иго персов, а затем, точно не замечая меня, она метнулась к своему ларчику, дрожащими пальцами выудила разукрашенный пузырёк и, откупорив, приложилась к нему губами. Сглотнув, мама застыла на мгновение и уставилась пустыми глазами куда-то в потолок, захрипела страшно, как жертвенный бык с разрезанным горлом. Пузырёк выпал из её рук, разбился.       – Мама? – прошептала я.       – Астинь? Астинь, дитятко… – Её глаза страшно закатились, губы посинели. Она закашлялась кровью, пролепетала из последних сил: – Моё бедное дитя…       И умолкла, замерев на постели.       Я так и стояла, перепуганная, боялась шевельнуться, а рыхлая тишина погребала меня, как под землёй. Язык у меня присох к нёбу, а ноги приросли к полу, налились тяжестью, как бронзой. Секунды капали, тенью скользили по засечкам, а я всё пялилась на распластанную на постели маму. Она всё так же не шевелилась.       – Мама, – просипела я. – Подожди, сейчас я… Я позову…       Не договорив, я выскочила из комнаты и побежала по коридорам. Где-то в глубине разума я понимала, что маме уже не помочь, что она умерла. Реки хлынули из моих глаз, дождь пролился из-под отяжелевших век. Я споткнулась, протесала коленками пол и, повалившись наземь, разрыдалась. Никто не признал бы сейчас во мне, скорченной, скрюченной и раздавленной, царевну Вавилонии.       – Да здравствует царь!.. – донеслось до меня. Я притихла, прислушалась. – Царевич!..       Я тут же подскочила на ноги и понеслась в тронный зал. Слёзы мутили мне взгляд, но я хорошо знала дворец, с закрытыми глазами смогла бы отыскать зал, где правили мой дедушка Набонид и отец. Конечно, мама ошиблась, папа победил персов, а дедушка вернулся и больше не будет сбегать. Сейчас только я скажу отцу, что маме нездоровится, и мы вместе пойдём к ней.       Навалившись на двери, я распахнула их, влетела в тронный зал. На престоле сидел царь, а рядом восседал царевич, и я, как бывало раньше, кинулась ему на колени.       – Папа! – вскрикнула я, прижалась к его груди и разрыдалась ещё пуще.       Вот она, моя первая ошибка. Первая ошибка, ставшая в начало цепи. Голова ядовитой змеи, ужалившей меня. Кто, какой жестокий бог лишил меня разума? За что сыграл со мной такую злую шутку? Я ошиблась и поняла это слишком поздно.       Царевич приподнял мой подбородок, заставил взглянуть ему в лицо, и, даже несмотря на то, что слёзы размыли мне глаза, я поняла, что это не мой отец. Волосы моего отца чёрные и длинные, заплетённые в косы, а у этого человека они были серые и короткие, как будто трава, покрывшаяся пеплом. Это не мой отец.       Я хотела отшатнуться, но царевич схватил меня за руки и придавил к своим коленям.       – Пусти! – запищала я.       – Какое прелестное дитя, – ласково прожурчал царь.       – Да… Бедное прелестное дитя… – отозвался царевич, которого я приняла за отца. Он обратился ко мне: – Твой отец умер. Мне жаль. Кир бы оставил его в живых, если бы он сдался без боя. Он – добрый царь.       – Нет! – что было силы закричала я.       Глупая! Молчи, молчи, богами заклинаю, молчи! Но мне нечего было терять. Я в один день лишилась и матери, и отца, и родного царства. Все они погибли. Я сирота, круглая сирота.       – Кир – добрый царь, – повторил царевич. – Мне жаль тебя, маленькая царевна. Я вижу, что твоё лицо прекрасно. Слёзы, конечно, безобразят его, но, что поделать, даже сильные мира сего скорбят о погибших. Слёзы высохнут, а ты вырастешь и станешь ещё краше…       На мгновение он замолчал, а я, обессиленная, обмякла в его руках, и рыдания мои стали безмолвными.       – Я выдам тебя за своего сына, Ахашвероша, – продолжил царевич. – Кажется, он как раз твой ровесник. Ты станешь царицей, дитя, прекрасной царицей. Мой сын, как и я, любит красивые вещи.       – Нет! – закричала я и наконец вырвалась из его рук.       Я бросилась прочь, вылетела за двери так же стремительно, как и влетела в зал, пробежала несколько поворотов, юркнула в нишу в стене и прижалась к ней затылком. В тот день мой мир был разрушен, и я оплакивала его так, словно хоронила саму себя. Это был последний раз, когда я плакала вот так – навзрыд, захлёбываясь в слезах и горе.       – Царевна!       Откликнуться я не смогла. Я сидела в узенькой нише, поджав колени. Уже не плакала, только икала и время от времени всхлипывала.       – Царевна! Ах, вот ты где…       Передо мной присел на корточки Даниил. Он был евнухом, одним из отцовых прорицателей и толкователей. Именно он предрёк отцу гибель Вавилона. На одном из пиров боги послали отцу видение – рука появилась из ниоткуда и начертала на стене слова, которые никто не мог понять. Руку никто не видел, а надпись сохранилась на стене до сих пор. Тогда моя тётя, жрица-энтум Эннигальди-Нанна, взглянула на слова и велела привести Даниила. Он был уже старый, этот евнух, тётушка часто ссорилась с ним, но уважала его.       – Царство твоё отнимется от тебя и будет разделено между персами и мидянами, – сказал он тогда отцу.       А сейчас Даниил сидел на корточках передо мной, скорбно поджимал губы. Он протянул ко мне руки, хотел, наверное, поднять меня с пола, но я упёрлась ему в грудь и толкнула что ни есть силы.       – Это твоя вина! – прокричала я. – Это ты виноват, что все… что все!..       Мои губы задрожали. Я сжалась, обхватила голову руками. Под моей кожей пульсировали жилы, напряжённые надрывным плачем. Тун-тун-тун. Шуршала песком кровь, резало глаза. Я не могла ни о чём думать, в мыслях было пусто, только и звучала пульсация. Тун-тун-тун…       Даниил всё же поднял меня, взял на руки. Я попыталась взбрыкнуть, но ничего не вышло, и я снова повторила:       – Это всё ты виноват…       – Если тебе, царевна, будет легче от того, то да будет так, – ответил Даниил, и я не смогла его больше винить. Я не глупая, конечно, я понимаю, что прорицатели не виноваты в том, что предсказывают худое. Мой отец тоже это понимал, а потому наградил Даниила.       Теперь отца не стало.       Почувствовав, что снова сейчас расплачусь, я уткнулась в плечо Даниила и сжала в пальцах бахрому его одежды. Обессиленная, я провалилась в сон. Очнулась только тогда, когда ощутила прикосновение к голове. Кто-то гладил меня. «Мама», – подумала я и ещё сильнее сомкнула вежды. Она попробует меня разбудить или, может, начнёт напевать колыбельную. Скрипнула дверь, послышались шаги.       – Царица приняла яд, – раздался голос Даниила, и я вжала голову в плечи.       Он лжёт! Мама сидит и гладит меня по голове. Я чувствовала её руку, её нежное прикосновение. Как же она может умереть, если…       – А персы? – Голос Эннигальди-Нанны прозвучал так близко, что сразу стало ясно: та, кого я приняла за мою мать, это она, моя тётя. Я снова спутала живого человека с мёртвым.       Даниил продолжил:       – Кир объявил себя царём над Вавилоном, а его зять Дарий вознамерился забрать царевну в качестве жены для своего сына.       Рука тётушки замерла, словно обратилась каменной статуей. Она долго молчала, её рука становилась всё более тяжёлой, давила на меня, и мне казалось, что это тяжесть моего бремени прижимает меня к постели, вдавливает голову в подушки.       Я открыла глаза. Серебристые косы Эннигальди-Нанны укрывали от меня её лицо, так что я не смогла понять, что она чувствует. Зато я увидела лицо Даниила. Он стоял, прислонившись ко двери спиной, одной рукой сжимал подбородок и смотрел в сторону. Он думал, и прорезавшие его переносье морщины свидетельствовали о том, что мысли его пропитаны горечью.       – Я заберу её, – наконец сказала Эннигальди-Нанна. – Увезу в храм, спрячу. Они не посмеют вторгнуться в зиккурат Ура. Она проживёт жизнь как жрица, возможно, станет моей заменой, но…       – Но тебе нужно подтвердить это решение гаданием, – закончил за неё Даниил, и его тон засквозил почти что мальчишеской неприязнью.       – Да, именно так. – Эннигальди-Нанна не обратила внимание на недовольство Даниила. Она снова провела рукой по моим волосам. – Ты тоже… Воззови к своему Богу. Спроси у него, что нам делать. Отпустить её с персами? Спрятать? Что?       С каждым словом в голосе Эннигальди-Нанны нарастала паника. Я с удивлением поняла, что тётя боится. Она всегда казалась мне бесстрашной. Ещё бы, жрица-энтум, первая женщина в городе. Чего бы ей бояться?       Но она боялась.       – Эннигальди… – прошептал Даниил, проигнорировав имя бога, которому она служит.       Он присел рядом с ней, я почувствовала, как прогнулась под его весом постель, и зажмурилась. Нутро подсказывало мне, что сейчас лучше не подавать виду, что я не сплю. Если они узнают, что я подслушивала, по головке меня точно не погладят, а мне искренне хотелось послушать, что они скажут дальше. Взрослые становятся на удивление прямыми, когда думают, что дети их не слышат.       Но Эннигальди-Нанна и Даниил больше ничего не говорили. Я слышала только то, как сбивчиво дышит тётя. Плачет. И тут я вдруг поняла, что, когда я потеряла отца и мать, Эннигальди-Нанна лишилась брата и невестки. Поддавшись чувствам, я шмыгнула носом, чем и раскрыла себя. Эннигальди-Нанна тут же выпрямилась и отодвинулась от Даниила.       – Ты не спишь, – строго сказала она.       Я открыла глаза и повернулась на спину, бесцельно уставившись в потолок. После долгого плача глаза щипало. Наверное, я опухла и стала похожа на раздутую рыбину.       – Меня отдадут персам? – спросила я.       Тётя и Даниил промолчали. У них не было ответа. Эти двое – люди, подвластные богам. Без дозволения вышних они и шагу не ступают. Конечно же, у них не было ответа. Иногда я думаю, что нет участи горше, чем служение богам. Боги разлучают тебя с семьёй, лишают привычной жизни, бросают из одной крайности в другую. Меня пугало, что я теперь тоже нахожусь в их руке. Если боги захотят, то ни Эннигальди-Нанна, ни Даниил не посмеют им противостоять. Если боги захотят, я отправлюсь с тётей в зиккурат Ура и стану жрицей, а если нет, то…       – Спи, – сказал мне Даниил и накрыл глаза ладонью. – Ты устала.       Я повиновалась.       Так и прошли несколько дней моей жизни. В этой комнате я спала, ела, не поднимаясь с постели, пялилась в окно на пролетающих мимо птиц и по ночам оплакивала свой город, своих родителей и себя саму.       Примерно в это время в Вавилон вернулся дедушка. Услышав, что отец погиб, он решил сдаться персам. Дарий оказался прав, Кир был милостивым царём. Он не убил деда, а отправил его в ссылку в Караманию. Я лежала и думала, а если бы отец сдался, Кир бы помиловал нас? Смогли бы мы уехать всей семьёй? Да, мы были бы изгнанниками, но по крайней мере мы были бы вместе. Сейчас же мне оставалось только надеяться, что боги дозволят мне уехать с Эннигальди-Нанной в Ур. Тогда я стану жрицей, как тётя и прабабушка, Адда-гуппи.       Но у богов были другие планы на меня.       – Я перепробовала все способы гадания: на внутренностях животных, на звёздах, на песке… – Эннигальди-Нанна ходила кругами, и седые косы колыхались в воздухе, точно серебряные змеи. – Нанна не желает, чтобы Астинь становилась жрицей.       Тётя остановилась, посмотрела на Даниила, как бы вопрошая: «А что сказал тебе твой Бог?», но тот лишь хмурился, нервно наматывая бахрому одеяний на пальцы.       – Мне было видение, – наконец сказал он. – Звезда выходит из груди царевны и восходит над Сузами.       – И что это значит? – спросила тётя, и Даниил прикусил губы.       – Вероятно, что Господь велит Астинь стать женой Ахашвероша в Сузах.       – Мне кажется, ты что-то недоговариваешь, Даниил. – Эннигальди-Нанна скрестила на груди руки и требовательно посмотрела на него, но он только пожал плечами. – Что-то ты точно утаил от меня.       Я сидела на постели, свесив босые ноги, и смотрела, как начинает разгораться спор между этими двумя стариками. Они боялись, хотя были древними, как сама земля, а мне было уже всё равно на свою жизнь, как бывает всё равно тем, кто прожил сто лет. В последнее время чувства внутри меня истлели, осталось лишь холодное равнодушие. Я заболтала ногами, вытягивая перед собой то одну стопу, то другую.       – Я стану женой Ахашвероша? – спросила я безразлично.       Эннигальди-Нанна и Даниил снова мне не ответили. Тётя сжала переносицу пальцами, а Даниил отвернулся к окну. Но я поняла, что это значит. Это значит, что я стану женой Ахашвероша, как того хочет Дарий.       Я откинулась на спину и закрыла глаза, внутренне смирившись с моей участью. Внутри неприятно заворочалось волнение, и я, поморщившись, несколько раз повторила про себя имя жениха, чтобы привыкнуть к нему, как привыкают к натиранию новой обуви.       Ахашверош. Имя сына Дария. Имя моего будущего мужа.