Последняя ошибка Астинь. II. Отрубленная голова

      Меня готовили к отправлению как царевну великой империи, хотя я не была ею уже почти целый месяц. Чего стоит царевна, царство которой пало? Отец повторял: царь без народа – всё равно, что голова без тела. Теперь я стала этой самой отрубленной головой.       Тётя весь этот месяц не покидала меня, хотя ей и нельзя было так надолго уезжать из Ура. Она тоже с трудом верила, что Вавилонии больше нет.       – Как бы я хотела поехать с тобой, – шептала она мне, оставаясь вечером в моей комнате, пока я не усну. – Ты единственная родная кровь, которая у меня осталась… Я буду молить Нанна, чтобы он охранял тебя, моё бедное дитя.        В день, когда меня отправляли в Персию, Эннигальди-Нанна не выдержала и расплакалась, обнимая меня. Она всё повторяла: «Бедное дитя, бедное дитя!», а я не могла проронить и слезинки, тупо смотрела на тётю, пока в голове медленно, как слизняки, ползли мрачные мысли о том, что это мой конец. Я оставляю Вавилон навсегда.       Было время, когда я очень тосковала, думая, как же тяжело приходится Эннигальди-Нанне в Уре. Она там одна, далеко от семьи. Но она хотя бы ненадолго могла вернуться в Вавилон. А я теперь нет.       – Эннигальди, тише. – Даниил положил руку ей на плечо, и тётя разозлилась.       – Как я могу быть тише, когда мою племянницу отправляют в далёкую даль, как какую-то пленницу? Кто её защитит? Боги не действуют сами, им для этого нужны люди, а у Астинь…       – Я поеду с ней, – перебил Даниил, и Эннигальди-Нанна умолкла.       Она долго смотрела Даниилу в глаза, а потом вдруг обняла его. Тот дёрнулся, метнул испуганный взгляд на меня, но всё же обнял Эннигальди-Нанну в ответ. Я тогда была ещё совсем юной, чтобы понять, что это были их последние объятия – последние объятия мужчины и женщины.       Мы отбыли из Вавилона через несколько часов после того, как Даниил объявил, что едет со мной. На людях Эннигальди-Нанна не выдавала ни капли своей печали, а я неожиданно для себя поняла, что по щекам у меня текут ручьи. Я попыталась вытереть их руками, унять их, остановить, но они всё текли, текли… Даниил напросился ехать со мной в одной повозке, поэтому я смогла заметить, что и по его щеке серебристой змейкой катится слеза.       – Почему ты плачешь? – спросила я. – Вавилон же не твой родной город. Тебя же увезли из твоей страны, когда ты был маленьким. Мне казалось, ты ненавидишь Вавилон.       Даниил быстрым движением вытер лицо. После этого он долго молчал.       – В этом городе живут люди, дорогие моему сердцу, царевна, – ответил он. – В этом городе я оставляю свою молодость.       Я поджала губы, удержав вопрос, имеет ли он в виду Эннигальди-Нанну. Всё-таки, хоть я и была маленькой, я понимала, что связь между мужчиной и женщиной – это то, о чём стоит молчать, тем более что у тёти не было никакого права быть с Даниилом, она посвящена богу Нанну, а Даниил евнух. Я не совсем понимала, в чём проблема евнухов, но доподлинно знала, что семьи у них быть не может. Значит, мне стоит придержать язык за зубами.       Я смолчала тогда, но во время пути не раз слышала, как Даниил произносит во время молитвы имя «Эннигальди». Он упорно игнорирует «Нанна», и я думала, что дело в том, что Даниил – радикал. Мой дед Набонид был таким. Он обожал Нанна, бога Луны, и игнорировал покровителя Вавилона, Мардука. У Даниила был свой Бог по имени Элохим, и он поклонялся этому Богу так же самозабвенно, как мой дед – Нанну. Но теперь мне стало казаться, что дело не только в Элохиме. Было что-то ещё в игнорировании имени Нанна.       Об этом я размышляла на протяжении всего путешествия в Персию, предпочитая вовсе не думать о том, что ждёт меня по прибытии туда. Я вытесняла из головы воспоминания о родителях и Вавилоне, изничтожала все мысли, какие только могли меня потревожить, предпочитала думать о проблемах других людей, лишь бы не думать о своих, и фантазировала всякие глупости.       К тому же Даниил заставил меня учить персидский язык, на котором сам он говорил не очень хорошо. Можно сказать, мы учились вместе. Поэтому я не заметила, как мы прибыли в Сузы, город, который раньше принадлежал Вавилонии, а теперь стал резиденцией Дария.       Мне помогли выйти из повозки, укутали вуалью, словно наложницу, после чего Дарий приставил ко мне двух воинов, повелев проводить до назначенных мне покоев. От этой секунды и на всю следующую жизнь я превратилась в другого человека. Я стала халдейской царевной в городе, захваченном персами. Я – последнее, что осталось от нашей династии, а потому у меня нет права ударить в грязь лицом.       Гордо задрав подбородок и распрямив плечи, будто за ними у меня росли крылья, как у всемогущей богини Инанны, я зашагала вперёд, вперёд, только вперёд! Глаза я чуть прикрыла, чтобы казалось, что окружающее меня нисколечко не интересует. Показывать любопытство – слабость, крестьянская привычка, не свойственная знатной девице.       Мы прошли несколько метров, как вдруг на всю округу царского двора раздался мальчишечий вопль:       – Оте-ец! Отец, ты вернулся!       После чего прямо на меня налетел какой-то мальчишка. Служанки едва успели подхватить меня, вуаль сорвало с моей головы, проелозило по песку, волосы, взлохмаченные долгой ездой, растрепались ещё больше.       – Царевна, царевна! – ахали мои служанки.       А мальчишке хоть бы хны. Он брезгливо осмотрел меня, точно какую-то букашку, и фыркнул:       – Это что ещё за кукла?       Я плохо понимала персидский тогда, говорила ещё хуже, но все же гордо выпрямилась, элегантным движением руки пригладила волосы и промолвила с достоинством:       – Мой зовут Астинь. Я – царевен Вавилония.       Услышав мою речь, мальчишка расхохотался. Я начала выходить из себя. Мне хотелось ударить его по щеке, стукнуть по лбу, лишь бы он прекратил насмехаться надо мной.       – Прекратить смейся над меня! – выдавила я, но мальчишка разразился ещё большим хохотом.       Я беспомощно посмотрела на воинов, сопровождающих меня. Те стояли, склонив перед мальчишкой головы. И это при том, что меня они едва ли удостоили взглядом. Я тут же поняла, в чём дело: я снова ошиблась. И в подтверждение этой страшной догадки раздался голос Дария:       – Ахашверош, прекрати вести себя как деревенщина.       Ахашверош. Сын Дария. Мой будущий муж. Я замерла, услышав это имя. Неужели за этого мальчишку мне придётся выйти замуж? Неужели придётся стать ему спутницей жизни? Сейчас, глядя на него, я видела, что он младше меня на пару лет, замечала кривые передние зубы, выпирающие из-под верхней губы, родимое пятно на щеке, похожее на пятно грязи, некрасивое лицо… Воистину, я – самая несчастная из всех невест! За что богиня Инанна так смеётся надо мной?       Как назло, Дарий не дал мне даже внутренне оплакать своё горе, сказал:       – А это твоя будущая жена, царевна Астинь.       – Жена?! – воскликнул Ахашверош и уставился на меня как осёл. – Жена?! Эта кукла? Отец! Я просил привезти мне голову царя Вавилона, а не жену!       Мои губы дрогнули, и я приложила тьму усилий, чтобы подавить желание оскалиться. Голова царя Вавилона ему нужна! Мерзкий мальчишка! Ничтожное порождение персидских псов! Жалкое создание, бренная пыль под ногами моих отцов!       Я постаралась унять злость, но ничего не получалось. Этот мальчишка взбередил рану, едва-едва покрывшуюся тоненькой корочкой. Перед глазами всплыло лицо отца. Его голову хотел получить Ахашверош? Отец не был царём, но он правил Вавилоном, пока дед возился в грязи, откапывая древности из-под толстых пластов земли. Я не сдержалась, прорычала:       – Голова мой отец ты не получишь!       – Чего ты там промямлила?       Ахашверош задрал подбородок, чтобы взглянуть на меня. Он был ниже меня на полголовы, и это давало мне преимущество. Я посмотрела на него сверху вниз и повторила:       – Голова мой отец ты не…       Не успела я договорить, как он залепил мне пощёчину. Моя голова мотнулась в сторону, и серёжки, жалобно звякнув, ударили меня по лицу. Я застыла, чувствуя пылающий на щеке след от его ладони. Слёзы подступили к глазам, и я прикусила губы, втянула воздух сквозь зубы, медленно повернулась к Ахашверошу.       Я хотела проклясть его. Хотела, чтобы он познал всю боль, какую пережила я. Этот глупый щенок ничего не знал о мире: как и все мальчики в его возрасте, он бредил убийствами и мечтал о кровавых бойнях, даже не зная, что это такое. Они жаждут стать воинами, жаждут грабить и насиловать, потому что их для этого и растят.       Маленькие кровопийцы.       Тут я поняла, что все затихли, ожидая моей реакции. «Я – халдейская царевна в городе, захваченном персами», – напомнила я себе. Я взрослая. Мне этот мальчишка – никто. Единственный, у кого пока что есть власть надо мной, это Дарий. Я повернулась к нему и сказала по-аккадски:       – Могу я идти в свои покои, царевич Дарий? Боюсь, мой будущий муж пока не готов ко встрече с женой.       Дарий усмехнулся, видимо, разгадав мой замысел, и кивнул.       – Ступай, Астинь, – так же по-аккадски ответил он, и я, указав служанкам, чтобы подняли вуаль, двинулась вслед за провожатыми.       Дойдя до выделенной мне комнаты, пережив купание и оставшись одна, я села на постель, стащила с ног сандалии и посмотрела на покрасневшие пальцы. Я попыталась сосредоточиться на них, но в мыслях, словно накладываясь на мои ступни поверх, проступала картинка: отрубленная голова моего отца в руках этого мальчишки Ахашвероша.       Я резко выдохнула, вскочила на ноги и заходила кругами. Босые ступни шлёпали по камням, и этот звук напоминал прыжки лягушек. Напрячь мысли. Мне нужно напрячь мысли. Я представила лягушек, прыгающих у пруда. Мерзкие, зелёные и прыщавые. Прыщавые… Родимое пятно Ахашвероша похоже на огромный коричневый прыщ. И в руках у Ахашвероша – голова…       – Да сколько можно! – вскрикнула я, бросилась на постель и накрыла голову подушкой.       Мысли распирали череп изнутри, пролезали через уши прямо в мозг и давили. Уже стемнело, а я никак не могла уснуть. Мне всё время виделась голова моего отца. В конце концов я не выдержала, перевернулась на спину и разревелась.       Что поделать? Я была всего лишь маленькой девочкой, потерявшей родителей и увезённой с родины.       Наплакавшись, я уснула.       Первые годы жизни в Сузах тянулись так медленно, что казались бесконечными. Я учила язык, оттачивая его так, чтобы он отскакивал от зубов. Больше никто не будет смеяться над моим акцентом. Я зубрила правила поведения при персидском дворе, чтобы ни один человек не смог придраться даже к самой мельчайшей детали. Я вылепливала из себя царицу, чтобы не быть отрубленной головой.       Я делала всё, что только могла, лишь бы не оставаться один на один со своими мыслями. Жуткие порождения моего разума, они пугали меня до дрожи в коленях. Они, как утопленники, всплывали ночью во снах, голова отца, труп матери, и я просыпалась от собственного крика.       Думать об этом и днём я бы не вынесла, а потому заваливала себя работой. Я боялась думать, боялась оказаться наедине со своими демонами, боялась понять, что на самом деле их нет вовсе, а внутри – только звенящая пустота. Ни одного чудовища, ни одного монстра нет в темноте моей грудной клетки. Ничего. Пустота и тишина. Точно мир после смерти, где ничего нет, нет ни чувств, ни монстров.       Ничего.       Ночью я снова проснулась от кошмара. К тому моменту мне исполнилось уже тринадцать лет, но женой Ахашвероша я пока ещё не стала: у меня ещё не началось женское кровотечение, поэтому взрослой я не считалась.       В тот раз мне не снились родители. Мне снился Ахашверош. Взрослый, красивый, с длинными волосами, похожий на одного из стражников, выделенных мне Дарием. Он смотрел на меня по-другому, не как настоящий Ахашверош, а с нежностью. Потянувшись ко мне, он коснулся моих губ своими, и я почувствовала, как по моему подбородку струится кровь. Я умерла.       Когда я открыла глаза, я уставилась в черноту ночи и не сразу осознала, что не сплю. Тяжело дышала, сжимая простыни взмокшими руками, и смотрела во тьму, смотрела, смотрела, пока не начали болеть глаза.       Наконец я спустила ноги на пол, нашарила сандалии и, накинув на плечи шаль, выбралась из комнаты. Я жила в женском крыле, и из мужчин здесь были только евнухи. Даниил жил тут же. В последние годы он времени даром не терял, поднимаясь по службе, и Дарий даже сделал его одним из своих сатрапов. Я не удивлялась. Даниил, этот старик, подобен скользкому ужу, который пролезет где угодно.       Я дошла до его покоев. Тонкая полоска света неровно подрагивала из-под дверной щели. Выдохнув, я постучала.       – Царевна Астинь. – Смирившийся Даниил уже привык к моим ночным посещениям. – Что-то случилось? Снова мучат кошмары?       Не дожидаясь разрешения, я вошла в его комнату и уселась на один из стульев, бескультурно сползла вниз, стекая по спинке. Здесь я могла вести себя как ребёнок и ничего не бояться. Я попросила:       – Истолкуй мой сон.       Кого, как не Даниила, просить о подобном? Именно дар толкователя прославил его в Вавилоне. Он разгадывал и такие задачки, о которые сломали разум множество мудрецов. Я уже не раз просила Даниила сказать, что означают мои сны, но он лишь печально улыбался и говорил, что мои сны означают израненную душу, тоскующую по погибшим. Это же он повторил мне и сейчас.       – Есть сны, посланные Богом, а есть сны, рождённые болью. – Он сел напротив меня и прикрыл глаза. – Я тоже иногда вижу тех, по ком тоскую до сих пор.       Я поджала губы и скрестила руки на груди. Меня раздражало, что Даниил не хотел толковать мои сны, а потому я ехидничала.       – Например, Эннигальди-Нанну?       На миг замерев, Даниил нахмурился и строго посмотрел на меня. По этому взгляду я уверилась, что попала в точку. К этому времени я уже достаточно подросла, чтобы понять, что происходило между Даниилом и тётей и почему у евнухов никогда не было своей семьи. И да, пользоваться этим знанием – запрещённый приём, удар ниже пояса.       Я выпрямилась, сложила руки на коленях и царственно кивнула Даниилу.       – Прошу прощения, но ты не оставлял мне выбора. Теперь же выслушай меня без снисхождения. Думаю, в этот раз сон был другим. Он не про родителей.       И я рассказала ему, что видела. Даниил хмурился, долго-долго молчал, чесал подбородок и не смотрел мне в глаза. Значит, сон действительно встревожил его. Старый змей наверняка растолковал его и теперь думал, как бы помягче сказать, что ждёт меня в будущем – вне сомнений, кошмарном.       – Этот сон знаменует твоё вхождение в новый период жизни, – наконец сказал он. – Скоро ты войдёшь в детородный возраст.       Лжец. Я сразу поняла, что он либо лжёт, либо недоговаривает. Помню, как он рассказывал о своём видении Эннигальди-Нанне: поджимал губы, перебирал одежду в руках и ни за что не смотрел в глаза. Клятый старик.       В тот раз я ничего ему не сказала, так и просидела с ним всю ночь, сверля его недоверчивым взглядом, а наутро застала его молитву. Он открывал окна на запад, надевал на голову платок и вставал на колени. Его Бог не терпел идолов, но и не требовал открывать окна во время молитвы. Я знала это наверняка, потому что одна из приставленных ко мне служанок была иудейкой, как и Даниил.       Когда он окончил молитву, я спросила об этом.       – В той стороне находится моя родина, – ответил он. – И твоя, царевна, тоже. Из той стороны нас с тобой увели.       Я посмотрела вдаль, где всё ещё сквозь рассветную зелень неба проступали звёзды. Из той стороны нас увели… Я перевела взгляд на Даниила. Кажется, теперь, когда мы с ним стали так похожи, я начинаю понимать его.       И всё же, старикан оказался прав. Спустя несколько дней у меня пошла первая кровь. Значит, совсем скоро я стану женой Ахашвероша. Меня тошнило от этой мысли. Сейчас ему минул одиннадцатый год, он совсем ещё мелюзга, но так уж сложилось, что всем всё равно, сколько нам лет. И, если говорить начистоту, я не уверена, что захочу быть с этим мальчишкой, когда он вырастет. Его характер ничуть не улучшился за последние несколько лет.       Я тревожилась об этом, совсем не зная, что боги готовят мне иное испытание.       Случилось это около месяца спустя, к вечеру, когда я изволила отужинать. Ко мне прибежала запыхавшаяся служанка с вестью: Дарий, ставший к этому времени царём, бросил Даниила в ров ко львам. Почему? Он молился своему Богу, тогда как царь приказал молиться только ему в течении тридцати дней.       Я взвыла. Проклятый старикан, помешанный на своём Боге! Ну почему ты не мог потерпеть каких-то несчастных тридцать дней? Или хотя бы молиться более скрытно! А я уверена, он не просто не постарался спрятаться, он ещё и окно пошире распахнул, чтоб на улице все увидели, что он молится! Глупый змей, глупый, глупый, глупый!       – Все вон! – приказала я.       Служанки тотчас удалились, а я, точно пришибленная, пошатнулась и на неверных ногах подошла к западному окну. Распахнула его. Где-то там высились стены Вавилона, моего родного города, где-то там, в Уре, жила тётя Эннигальди-Нанна, где-то там была родина Даниила, которую он не видел с самого детства. Его увели из дома в одиннадцать лет. Примерно столько было и мне, когда я покинула Вавилон.       Рухнув на колени, я уткнула лицо в ладони. Боги, примите его душу, Элохим, отведи его в Ган Эден, о котором этот старик мечтал. Однако я понимала, что, не будучи похороненным должным образом, Даниил обречён на вечные муки, которые не облегчить подношениями.       Я не заметила, как темень обволокла землю и холод ночи дохнул на кожу, обсыпав её мурашками. Близилось время сна, но сегодня я не сомкнула бы глаз. Не смогу. Не тогда, когда я осталась совсем-совсем одна.       Не выдержала я, встала, накинула поверх одежды, которую я так и не сняла, платок, прихватила свечу и вышла. Куда я шла, я не знала. Всё равно. Главное – не оставаться на месте, главное – не думать, главное – не отпускать мысли с поводка, главное – бежать, бежать, бежать!       Со всех ног я пустилась по коридорам замка. Дыхание перехватывало, мне казалось, что я вот-вот умру, что вот-вот меня схватят. Огонёк свечи дрожал, грозился погаснуть, но я не сбавляла шаг. Я задыхалась, мне не хватало воздуха, всюду виделись мне головы – отца, матери, Даниила и моя собственная. Царь без народа – голова без тела. Я – отрубленная голова!       От быстрого бега свеча потухла, и я осталась в полной темноте. Где-то впереди, дальше по коридору, слабо горел огонёк факела. Я отшвырнула свечу и свернулась клубком.       Я остановилась, сделала то, чего так боялась – осталась наедине со своими мыслями, и теперь тяжело дышала, прислушиваясь. Тишина.       Закрыв глаза, я добровольно упала в бездну. Темнота, тишина, пустота. Я не чувствую почву под ногами, я ничего не вижу, ничего не слышу, я в тупике, и только боль сдавливает рёбра, распирает изнутри, и хочется рассечь себе грудь, вынуть из неё мерзкого паразита, ворочающегося в подреберье, чтобы вдруг понять, что ты вырвала собственное сердце.       Не знаю, сколько времени я так просидела, но в конце концов я поднялась на ноги. Нужно было возвращаться.       Я блуждала по коридорам. Они витиевато переплетались друг с другом, плутали, и я путалась в поворотах, но только сильнее сбивалась с дороги. Я была словно бабочка, угодившая в паучью сеть и старающаяся высвободиться, но с каждым движением всё больше паутины налипало на крылья.       – Ты что‐то ищешь, царевна Астинь? – Мужской голос раздался совсем близко, и я вздрогнула.       На свет, вставая под огонь факела, вышел один из сатрапов, советник Дария, Мемухан. Я знала его очень плохо, но лицо помнила достаточно, чтобы определить в дрожании огня, кто стоит передо мной.       – Я?.. – Это прозвучало как тоненький писк, выдавая мой испуг, но я тут же взяла себя в руки. – Нет, советник Мемухан, я ничего не ищу. Я лишь… немного заплутала.       Даже в темноте ночи я видела, с какой алчностью блеснули глаза Мемухана. Жадные, хищные, ненасытные. Они впивались в меня, как зубы льва в мясо ягнёнка. Дай ему волю – и он сожрал бы меня целиком, насыщался моей плотью, покуда во мне не стало бы духа. Все они такие. Звери. Вот оно, истинное чудовище, прячущееся в темноте.       Сейчас, стоя перед ним, мне казалось, что я вижу, как алчба и злоба смешиваются в его глазах, но, может, это была только игра огня. Я шагнула, чтобы обойти его, но он не дал мне пройти. Я снова сделала шаг – и снова он преградил мне дорогу. Я вышла из себя.       И вот она, вот моя очередная ошибка. Снова я не угадала, как вести себя, снова злые боги толкнули меня к пропасти. Его рука потянулась ко мне, а я, схватив свою туфлю, со всей силы ударила его по лицу.       – Не мешай мне пройти, советник, иначе я сочту это за посягательство на честь царевны! – вскрикнула я.       Он бы задушил меня прямо тут, клянусь, он и собирался сделать это, если бы где-то рядом не раздались шаги, они всё приближались и приближались, и советнику ничего не осталось, кроме как отступить.       – Что ты, госпожа! Как я могу? – Он расплылся в улыбке. – Доброй ночи тебе, царевна Астинь.       Истинно, богиня Инанна смеялась надо мной, когда дарила это лицо, сеющее в сердца мужчин похоть, а в сердца женщин – зависть. Некрасивые женщины ненавидят меня, считая, что я отбираю внимание их мужчин, но мне казалось, что было бы куда как лучше, если бы мужчины и вовсе не замечали меня, позабыв, как я выгляжу. Внимание мужчин подобно фальшивой монете – пока она в чужих руках, тебе завидно, но стоит ей попасть к тебе, и твоё сердце наполняется досадой. Впрочем, фальшивая монета не навредит, в отличие от внимания мужчин.       Если б не моё лицо, Дарий не взял бы меня в качестве жены своему сыну.       Я провела пальцами по своему лицу. Ужасно. Отвратительно. Это прелестное личико стоило уничтожить. Оно несёт вред не только мне, но и моим людям, которые защищали меня. Если б не я, Даниил не поехал бы в Сузы и не умер бы, растерзанный львами. Проклятье!       Шаги становились всё громче, и передо мной вдруг выросла фигура моей служанки-иудейки. Её звали Гадасса. Она родилась в Сузах, но предков её, как и Даниила, вывезли из далёкой Иудеи.       – Госпожа Астинь, тебя не было в покоях. – Она тут же поклонилась. – Что ты делаешь тут в такой поздний час?       – Я… Я вышла подышать… Ты же знаешь, Даниил…       Я что-то лепетала, а Гадасса, слушая меня, то и дело кивала. Она поплотнее укутала меня в шаль, и я ухватила её за руку. Теплая и слегка влажная, она дарила мне успокоение. Гадасса шагнула навстречу тьме. Она шла вперёд, а я никак не решалась отпустить её руку. После встречи с Мемуханом по спине и плечам не переставали блуждать мурашки. Я часто получала такие взгляды, точно проклятая, но сегодня, в день смерти Даниила, я не смогла вытерпеть.       Воск стекал на пальцы Гадассы. Свеча догорала, плакала. И по моим щекам, похожие на этот самый воск, потянулись вязкие слезинки.       – Вот и твои покои, госпожа, – ласково сказала Гадасса и, обернувшись, замерла. – Госпожа? Почему ты плачешь?       Вместо ответа я всхлипнула. Мне хотелось сжаться, свернуться в маленький комочек и исчезнуть. Чтобы никогда больше на меня не смотрели, чтобы никогда больше меня не видели, чтобы никто больше обо мне не знал, чтобы больше никого не терять.       Вдруг я почувствовала мягкое прикосновение к своей спине. Гадасса осторожно гладила меня, нежно, едва касаясь. Я подняла голову и встретилась с её глазами, наполненными тёплой и такой непривычной заботой. Замерев на миг, Гадасса тут же отдёрнула руку, как от раскалённого уголька.       – Прости, госпожа! – Она согнулась пополам в поклоне. – Я забылась!       Я моргнула. И крепко обняла Гадассу. Свечка затухла в её руке, но я не двинулась. Слёзы, ещё сколько-то сдерживаемые мной, хлынули рекой. Я – жалкая плакса. Я ужасная царевна, только и делаю, что оплакиваю кого-то. Ничтожная, жалкая Астинь! Как, видно, смеялись боги, когда ты родилась на свет! Проклятая царевна завоёванной страны, голова без тела!       – Госпожа? – удивилась Гадасса.       – Можешь на одну ночь остаться? – попросила я, давясь всхлипами. Мысль о том, чтобы снова рухнуть в темноту и тишину, впускала в мою кровь леденящий страх, от которого я снова начинала задыхаться.       – Не волнуйся, госпожа, я не уйду, – ответила она.       Войдя в комнату, я решила не спать остаток ночи – в память о Данииле. Интересно, Эннигальди-Нанна заплачет, узнав о его смерти? Кажется, она его любила. Я улеглась на постель, приказала Гадассе тоже лечь или присесть куда-нибудь, чтоб не стоять в стороне, и снова подумала о тёте. Не будь она жрицей-энтум, а Даниил – евнухом, они бы создали семью? Может, они бы вдвоём уехали со мной далеко-далеко, и вместе мы были бы счастливы? Вряд ли. Тётя, несмотря ни на что, любила свой пост жрицы-энтум, любила власть, которую даёт этот пост, хотя, я уверена, к Нанну она не питала тёплых чувств.       Чего теперь гадать? Даниил умер, а тётя осталась далеко в Уре.       – Ты же знала Даниила? – спросила я у Гадассы, чтобы разбить тишину, давящую мне на барабанные перепонки. Гадасса уселась на стул, не посмев прикоснуться к моей постели, и склонила голову.       – Так, госпожа. Иудеи все друг друга знают.       – И ты слышала о законе, изданном царём Дарием?       Гадасса снова кивнула, а я заскрипела зубами. Значит, она слышала, продолжала молиться и не попалась. Проклятый старикашка, он мог выжить, но нарочно бросил меня! Есть же другие иудеи, которые молятся своему расчудесному Элохиму и не попадаются на глаза! Глупый, глупый старикашка!       – Я знаю, о чём ты думаешь, госпожа, – вдруг подала голос Гадасса. – Мой брат Мардохей, привратник, точно такой же. Он молится прямо у ворот, хотя я просила его быть осторожнее.       Она вдруг зажала рот рукой и испуганно уставилась на меня. Я даже сначала не поняла, в чём дело, пока до меня не дошло: она боится, что я сдам её брата. Глупое дитя… Как я сделаю это, когда сама в эту же ночь лишилась своего человека из-за этого глупого приказа? Нет, даже если бы я хотела сдать этого Мардохея, я не смогла бы. Не в эту ночь, посвящённую памяти Даниила.       Тишина снова начинала давить на меня, как каменный жернов, и я поспешила заглушить её собственным голосом.       – А где твои родители? – спросила я.       – Родители мои давно уже приложились к памяти отцов, госпожа, меня растил Мардохей. Он мне как отец.       – Так ты тоже сирота… Бедное дитя…       Моё сердце сжалось в болезненной судороге. Эта девчонка так похожа на меня, хотя, казалось бы, я – царевна, халдейка, а она – еврейка-пленница, чьих предков сорвал с родного места предшественник моих отцов, царь Навуходоносор. Но мы всё же были похожи: сироты, отчаянно желающие защитить тех, кто защищает нас.       – Я не дитя, госпожа, – улыбнулась Гадасса. – Я старше тебя на год. И мы с Мардохеем не бедствуем. Для пленных евреев мы с братом живём очень даже зажиточно. Я не помню своих родителей, поэтому мне ничуть не грустно. И… Знаешь, госпожа… Мне печально о тебе больше, чем о себе.       Я вскинула голову, опёрлась на локти, чтобы взглянуть на неё. Эта девчонка жалеет меня? Я тут же спросила:       – Почему же, Гадасса?       – Я родилась в Сузах, госпожа. Здесь мой дом. Я не помню родителей и живу счастливо со старшим братом, а тебя вырвали из родного дома, лишили всего, что тебе дорого, а сегодня забрали последнее. Твоё имя означает «доброта», и ты правда такая – добрая девушка, попавшая в жестокий мир.       Она замолчала, а я села на постели, подогнула под себя ноги. Эта девчонка права. Она счастливее меня. Эта маленькая звёздочка счастливее меня. Осознание этого окропило полынью мой язык.       Разве не должно быть наоборот? Разве цари не счастливее простых людей? И тут я осеклась: да, цари, возможно, и счастливее простых людей. Но, как любил повторять мой отец Валтасар, царь без народа – всё равно, что голова без тела. Не может быть счастлива царевна, оставшаяся без людей. И если я жажду счастья, мне нужен свой народ.       Я бросила взгляд на Гадассу. Эта девочка-еврейка – моя служанка. Значит, она может стать моим народом. Я спросила:       – Что означает твоё имя?       – Моё имя? – переспросила Гадасса. – Обычное имя. И значит оно всего лишь «мирт».       – Мирт, – повторила я. – Я дам тебе второе имя, новое. Ты спустилась ко мне в тёмный час и озарила светом мою жизнь. Поэтому я даю тебе имя – Эсфирь, что значит «звезда».       Гадасса удивлённо уставилась на меня, и тёмные глаза её заблестели, точно звёздное небо, заглядывающее в комнату. Щёки и уши её вспыхнули, она тут же поклонилась и схватила меня за руку, припала губами к пальцам, как это делают верные слуги.       – Спасибо тебе, госпожа! – вскрикнула Гадасса, теперь наречённая Эсфирью.       Я довольно посмотрела на неё. Мой человек. Начало моего народа. Я больше не буду отрубленной головой погибшего царя. Я стану великой царицей. Той, кто даёт сень птицам под ветвями своими, той, кто поит антилоп своими водами, той, кто ведёт за собой людей.       Так закончилась ночь скорби о Данииле. А утром, когда я открыла глаза, яркое солнце прорывалось сквозь тонкие занавеси и шёлковые покрывала, золотыми лучиками падало на мои плечи и лицо. Голова болела от бессонной ночи, в глаза словно насыпали размельчённое стекло, и мне хотелось удавиться.       Я сползла с постели, приказала служанкам принести воды для умывания. Пальцами я чувствовала, как опухли мои щёки и глаза. В зеркало смотреть я не решалась.       Раздался стук в дверь. Эсфирь в то время заплетала мне волосы, и я нахмурилась: кто явился ко мне? Жестом я приказала ей отворить, а сама принялась укрывать волосы вуалью, как вдруг Эсфирь вскрикнула, отскочила от двери, рухнув на пол. Обернувшись, я тут же замерла.       – Даниил! – закричала я и кинулась к нему на шею. – Глупый старик, проклятый старик, ты жив! Я тебя ненавижу! Ненавижу тебя, дряхлый змей! Нена… Ненави…       Дальше слова не лезли. Я висела на шее Даниила и снова ревела в три ручья, а тот только гладил меня по голове. Когда я чуть успокоилась, мне дали выпить тёплого молока с мёдом, и я снова обрушила на Даниила поток упрёков – чтобы знал, как я мучилась!       – Я всю ночь не спала из-за тебя! Мне сказали, тебя бросили ко львам. Глупые трепухи, прикажу отстегать их за ложь!       – Не надо, царевна, – остановил меня Даниил. – Они говорили правду, меня в самом деле бросили львам.       Я посмотрела на него как на сумасшедшего. Старик, видно, лишился рассудка, иначе это я объяснить не могу. Если его бросили львам, то он должен быть мёртв. Может, передо мною его призрак? Но я не могу повиснуть на шее призрака. Вывод только один.       – Ты дуришь мне голову, – сказала я ему.       – Как скажешь, царевна, но ты можешь пойти к царю Дарию и спросить, что он вчера приказал сделать со мной. Я правда был во рву со львами. И я в самом деле выжил. Мой Бог оградил меня.       Я застонала, закрыв лицо руками.       – Твоему Богу не пришлось бы ограждать тебя, если бы ты был осторожнее! Глупый, глупый старикашка! Знал бы ты, как я вчера убивалась из-за тебя! Не спала всю ночь, оплакивала тебя!       Даниил виновато потупился.       – Не стоило, царевна… Я не такой уж хороший человек, чтобы ты проливала обо мне слёзы.       Его тон, наполненный извинениями, заставил меня насторожиться. Что происходит? Почему он чувствует вину? Почему говорит, что недостоин? Это не то лживое раболепное прибеднение, к которому прибегают заискивающие слуги, он в самом деле испытывает вину. И снова теребит одежду.       – Ты ничего не хочешь мне сказать, Даниил? – требовательно проговорила я.       Даниил посмотрел на меня с тоской и покачал головой.       – Кажется, пока меня не было, ты успела обзавестись новым человеком?       Он кивнул мне за спину, и я повернулась. Эсфирь враждебно смотрела на него, повинуясь моему настрою, и я улыбнулась.       – Это мой народ, – гордо сказала я. – Ну, начало моего народа. Теперь у меня два человека: ты и она. Я дала ей имя Эсфирь, потому что вчера из-за тебя я заблудилась в коридорах посреди ночи, а она, как путеводная звезда, вывела меня к моим покоям.       Даниил печально улыбнулся и потрепал Эсфирь по голове.       – Готовься, Астинь, – сказал он. – Скоро тебе предстоит тяжёлое испытание.       Я выдохнула. Да, боги любят подсовывать мне испытания посложнее. И в этот раз Даниил снова предсказал всё верно. Вскоре меня выдали замуж за Ахашвероша.