Обломок

      Ноги у меня затекли ещё несколько минут назад. Я старалась размять их, издавая как можно меньше шума, согнувшаяся в три погибели, неловко растирала лодыжки и стопы.       – Не выпрямляй ноги, они должны быть полусогнуты. А ты руку расслабь, иначе она быстро устанет и не будет гибкой.       Отец ходил от одного моего брата к другому и поправлял их ошибки.       Уже несколько недель я пряталась за камнем и следила за тренировками братьев и отца. Вообще-то я должна была пасти коз у другого конца стены, но вместо этого пришла сюда. Что мне до коз? Это не так интересно, как сражения и бои.       Родители рассказывали, как несколько десятилетий назад наш судья, Гедеон из Офры, победил племя мадианитян. Отец – тогда ещё совсем юноша – был там, поэтому видел всё своими глазами. Он говорил, что Всемогущий из всего войска Израиля выбрал лишь триста человек. У них не было мечей – только трубы и сосуды с огнём. Гедеон и его войны разбили сосуды, затрубили в трубы и закричали: «Меч Господа и Гедеона!» И мадианитяне сами перебили друг друга.       Я не представляла, как такое возможно, но раз отец так говорил, значит, это правда. Но всё-таки я считала мадианитян дураками, раз они сами друг друга перебили.       Стопы закололо тысячами невидимых иголочек, и я прикусила губу, вытягивая ноги. Сущий кошмар! И почему я должна пасти коз, когда братья учатся держать в руке мечи? Я готова была всё стадо обменять на один, пусть даже плохонький клинок.       Из-под ног посыпались камни. Отец замолк.       – Эвьятар, Шломо, – тихо произнёс он, но я всё равно услышала его. – За камнем прячется маленькая крыса. Достаньте.       Внутри меня всё заметалось. Сейчас меня раскроют! Я вскочила на ноги, отёчные конечности разразились болью, коленки подкосились, и я чуть не упала, но схватилась за камень. Что же делать, что же делать? Я поползла в кусты, намереваясь укрыться, но меня уже ухватили за шкирку и подняли в воздух.       – Да это не крыса, – усмехнулся Шломо, чуть встряхивая меня. – Это же маленькая волчица Зива.       – Пусти! – Я попыталась выбраться, но брат держал крепко.       – Что ты тут забыла, малявка? – спросил Эвьятар. – Бросила коз, чтобы их шакалы подрали?       – Я не бросала, честно! Пустите, кому говорю! С ними Талья! Да пусти же ты!       Я вцепилась ногтями в руку Шломо и, подтянувшись, пяткой ударила ему промеж ног. Шломо вскрикнул, разжал руку и согнулся пополам, а я рванула бежать со всех ног, но меня остановил голос отца:       – Зива, ни с места! – Тяжёлыми шагами он дошёл до меня и сурово смерил взглядом. – И сколько ты так бросаешь моих коз на чужую девчонку? Я тебя ещё несколько дней назад заметил, всё ждал, когда ты наберёшься смелости и выползешь из своей норки.       – Отец, я тоже хочу, как братья…       – Зива, молчать! – Он встал передо мной, скрестив руки на груди. Я и двинуться не смела, пробивая глазами каменистую землю. – Твоё дело – пасти коз и помогать матери. И думать забудь о мечах.       – Но…       – На счёт три ты вытираешь сопли, берёшь ноги в руки и бежишь сломя голову забирать моих коз у чужой девчонки. И чтоб я больше тебя рядом с ней не видел! Я начинаю. Р-раз…       Шмыгнув носом, я пустилась прочь. Камешки забивались в сандалии, но я не останавливалась, неслась со всех ног, не чувствуя, как слёзы серебристыми полосами текут по щекам. Длинные волосы выбивались из-под покрывала и лезли в лицо, липли к мокрой коже.       Ну почему я родилась девчонкой? Бесполезной, ничего не могущей девчонкой! И теперь моя судьба – пасти коз, тащить на своём горбу хозяйство, рожать сыновей и лелеять мужа. Я не хотела себе такой жизни. Я чувствовала себя обломком, отколовшимся от сосуда – настоящего и цельного, крепкого и… и полноценного. Я же была будто бы неправильной.       То, чего я действительно желала, было владение мечом. Как красиво выглядели Эвьятар и Шломо, как красиво выглядел отец, когда они держали в руках мечи. И их движения были подобны танцу, такие же ритмичные и быстрые. К тому же воин может постоять за себя, в его руке сила и мощь. Не то что в руке какой-то там пастушки…       На горизонте мутным пятном расплылись одна тёмная точка и множество бело-серых. «Талья и козы», – подумала я и побежала ещё скорее. На ходу я влетела в Талью и, крепко обняв её, глухо всхлипнула.       – Что случилось? – Талья отодвинула меня от себя и заглянула мне в лицо. – Ты что, плакала?       Я быстро-быстро закачала головой, вытирая рукавом глаза. Как же не хотелось, чтобы Талья видела моё опухшее от слёз, ставшее совсем уродливым красное лицо. Но Талья сама отняла мои руки от лица и обняла меня.       – Отец всё-таки заметил тебя, да?       – Угу, – промямлила себе под нос я, обнимая Талью в ответ. – Сказал мне забыть о мечах и битвах и не общаться с тобой.       Талья вздохнула.       – Что поделать… Мы для вас чужие. К тому же я… В общем, я понимаю твоего отца.       – Заткнись. – Я ещё крепче прижалась к Талье. – Даже думать так не смей. Ты наша, ефремлянка. А то, что говорят другие… Да пусть они хоть подавятся своими словами. Для меня ты роднее двух моих братьев.       Талью местные и правда не любили, сторонились её и её мать, некоторые кривили нос и плевали под ноги. Сначала я не понимала, почему с ними все так обращаются, они ведь хорошие: мать Тальи, высокая и статная женщина по имени Ханна, всегда гладила меня по голове и пекла самые вкусные на свете лепёшки с мёдом, а сама Талья была верной и преданной, она всегда готова выслушать и помочь. Ну да, живут за городом, да, они бедны, и что с того? Я решительно не могла взять в толк, что же такого совершили Талья и тётушка Ханна.       Ответ на этот вопрос я узнала довольно поздно, только в прошлом году.       Оказалось, что отцом Тальи был один из мадианитян, воин, обесчестивший её мать. Та его собственноручно заколола, конечно, но из-за этого выродка появилась Талья. Будь я на месте тётушки Ханны, то и ребёнка убила бы со злости, но тётушка Ханна оказалась очень великодушной женщиной, раз оставила дитя в живых и даже полюбила. Хотя для меня не имело значения, кто был отцом Тальи. У неё в любом случае его не было, а мать и вовсе не виновата в том, что с ней сделал мадиамский выблядок. Однако почти весь Тевец – город, в котором мы жили – презрительно на них глядел и плевался под ноги.       Талья и её мать тоже были обломками, отколотыми от единого целого. Всё это было в высшей степени несправедливо.       Я посмотрела на солнце. Почему Элохим позволяет такую несправедливость? Ведь если бы Он не создал нас женщинами, то ничего бы и не произошло. В конце концов, в чём вина Тальи и её матери, если виноват мадиамский выблядок? Возможно, я ещё не доросла до того, чтобы понимать стариковские заморочки, но мне всё же казалось, что я не пойму это примерно… никогда.       И всё-таки, если я хочу быть послушной дочерью, то должна разорвать дружбу с Тальей. Я должна откинуть назад то, что хочу сама, и сделать так, как хочет отец. Он – закалённый в боях военачальник, он – моя воля, моя судьба, мой путеводитель. Достойная дочь не отступает от слов отца, а недостойная…       Я ослушалась отца. Я ослушивалась его из раза в раз. Каждый раз, приходя к Талье, говоря с ней, смеясь над её шутками и рассказывая ей обо всём на свете, я нарушала отцову волю. Несколько раз он стегал меня прутьями, но я всё равно не оставляла Талью. Отец не смог отобрать дружбу с ней. Но вместо этого он растоптал мечту стать воином.       Я снова пряталась, стараясь не дышать, жадно впитывала всё, что говорил отец. В тот день он отчего-то был суровее обычного, и его голос хлыстом стегал Эвьятара и Шломо.       – Если бы вы стояли на поле боя, вас бы давно насадили на копья!       – Но сейчас даже не война, отец, – простонал Шломо.       – Молчи, глупый мальчишка! Сегодня – мир, а завтра – война. Утром – радость, а вечером – горе. Если хоть раз я услышу от вас бабское причитание, пошлю пасти коз вместе с Зивой!       От этих слов внутри меня запело злорадство. Так приятно было смотреть, как братья чувствуют хотя бы малую долю того, что чувствовала я сама. Но моя ехидная радость длилась совсем недолго: резко повернувшись, отец устремился к моему укрытию и одной рукой поднял меня за шкирку.       – Ещё раз увижу, как ты в кустах прячешься, Зива, у меня больше не будет дочери, – прорычал он мне прямо в ухо. – Быстро к козам!       И я не посмела ослушаться.

***

      Вместе с Тальей я брела по городской окраине. Жёлто-серые крепостные стены казались бесконечно высокими и непреодолимо крепкими. Я шагала вдоль них, проводя рукой по нагретым солнцем камням, из которых были сделаны стены. Впереди величественной громадой возвышалась крепкая башня.       – Может, рано ты руки опускаешь? – Талья подбадривающе коснулась моего плеча, и я хмыкнула.       – О чём ты? Отец ясно дал понять, что в следующий раз простой поркой я не отделаюсь, – вздохнула я. – С него станется вышвырнуть меня из дому или… – Я передёрнула плечами. – Уверена, в следующий раз я познаю судьбу мадианитян, против которых воевал отец. Теперь он окончательно запретил мне быть воином.       – Да, но есть же лазейка.       Талья прибавила шагу и, преградив мне путь, остановилась. Она принялась копошиться в пастушеской суме, которую всегда с собой таскала. Спустя мгновение она достала сплетённую из грубых нитей пращу.       – Вот, возьми! Я её специально для тебя сделала.       – Праща? – Я недоверчиво подняла бровь. – Как связаны моё желание стать воином и пастушеская металка камней?       – Ну что значит «как»? Так и связаны. Смотри. – Талья забрала у меня пращу, подхватила с земли камень и огляделась в поисках мишени. – Видишь вон ту ящерицу?       Желтовато-песчаного цвета ящерка грелась на солнце где-то локтях этак в трёх от нас и явно не больно-то нас боялась. Талья прищурилась, раскрутила пращу и запустила в неё камень. Тот, стремительно набрав скорость, на всём ходу впечатал ящерицу в стену, оставив на камне кроваво-красный след.       – А теперь представь на месте ящерицы башку мадианитянина. – Талья хищно улыбнулась. – Если кинуть камень с большой силой и с расстояния подальше, то он может разом прикончить врага. К тому же никто не заподозрит тебя в том, что ты хочешь стать воином. Ты же всего лишь пастушка с пращой, верно?       В глазах Тальи плясали искорки, так и говорящие: «Здорово я придумала, да? Правда же здорово?» Я натянуто улыбнулась.       – Спасибо, Талья, это замечательно, но… Но это немного…       Да что уж там немного? Это совсем не то, чего хотела я. Не было в этой простецкой верёвке ни мощи, ни власти, ни величия, которыми обладали блестящие на солнце мечи. С пращой я не научусь сражаться, не стану воином. Я так и останусь жалкой пастушкой, вертящей вот этим верёвочным орудием.       Талья, видимо, прочла разочарование в моём взгляде.       – Ты же понимаешь, что тебе не дадут повторить историю Судьи Деворы? – спросила она, положив руку мне на плечо. – Ей простили поход потому, что она была великой.       На это я не нашла, чем возразить: женщина и правда должна быть поистине великой, чтобы ей простили то, что она заняла место мужчины. А если и не простили, то хотя бы притерпелись к этой мысли. Однако я великой не была, а потому пастушья праща – единственное, чем я могла бы довольствоваться.       – Ладно, – выдохнула я. – Ладно, да, ты права.       Я нагнулась, подхватывая с пылающей от жара земли вёрткий камень, усадила его в плетёный кармашек пращи, со всей силы раскрутила – и камень взмыл в небесную синеву, полетев далеко-далеко, через толстые стены.       Задрав голову и щурясь на солнце, я так и стояла, глядела вслед камню, взмывшему в небесную даль.

***

      Минули года, пробежали быстроногой серной, протекли горной рекой. Я из маленькой девочки выросла во взрослую женщину, но праща так и осталась со мной, точно верная спутница.       Талья оказалась права: никому дела не было до того, что я упражняюсь в метании камней. Все пастухи носят с собой пращу, что в этом такого? Ничего. А потому меня и не трогали. И, хотя обида долго жгла мне душу, я выучилась метать камни – отточено, быстро и смертоносно. К тому же бегала я как антилопа, скакала по горам, прыгала по холмам.       Мама говорила, такую, как меня, замуж никто не возьмёт, но, честно говоря, волновало это меня мало. Мне казалось, куда как лучше будет просто жить до конца своих дней с Тальей (она тоже как невеста незавидная) и, возможно, нянчить детей братьев. У Эвьятара и его жены Олдамы уже родилось двое, дочка и сын. Дочери в этом году исполнялось три года. А Шломо намеревался взять в жёны Аширу, красавицу из нашего города. Он к ней трижды сватался, а я сто раз говорила этой бедняжке, что брешет мой братец куда лучше, чем работает. Но Ашира, глупая, всё равно согласилась стать его женой. Несчастная!       О замужестве и его отсутствии мы разговорились с тётушкой Ханной во время жатвы пшеницы. Ханна и Талья собирали с доли для бедняков, и я периодически, пока не видит отец, подкидывала им пучки колосьев. Но настало время обеда, и я уселась рядом с тётушкой и Тальей. С ними до сих пор никто не хотел водиться, и меня заодно высмеивали всем городом. Я злилась.       – Дурачьё набитое, сколько лет прошло уже, а они… Тьфу! – ворчала я.       Тётушка Ханна грустно улыбнулась.       – Они боятся, Зива, – сказала она. – Потому и чураются. Хотя, если подумать, в их семьях происходит всё то же самое, что и со мной: муж берёт своё силой, вдавливает жену в постель, покуда не удовлетворит себя, а она терпит, потому что так положено. А меня сторонятся лишь потому, что взял меня чужой, а не тот, кому я принадлежу.       Мы с Тальей переглянулись, и я поёжилась. На миг в моём разуме мелькнуло: значит, и моя мама терпела это? Я быстро намотала на палец колос, стараясь вытеснить из головы эту мысль. Она слишком страшная, слишком тяжёлая. Думать об этом больно, словно я ворочаю в мыслях ежа.       – Говорят, Сихем сожгли, – перевела тему Талья, которой, по всей видимости, тоже, как и мне, было ужасно больно думать о том, чему подвергаются жёны.       Правда, тему она выбрала не то чтобы более приятную. Один из сыновей Гедеона, Авимелех, говорят, перебил семьдесят своих братьев и воцарился в Сихеме. Это было ещё три года назад, а сейчас город возмутился против него, разгорелась самая настоящая война.       – Нет, Сихем не сожгли, – покачала головой я. – Я слышала от отца, что сожгли только башню, а сам город засеяли солью. Люди укрылись в башне капища, Авимелех обложил её сучьями и поджёг.       Талья поморщилась.       – Ужас какой-то, и чего людям в мире не живётся? – спросила она куда-то в небо. Конечно, ни тётушка Ханна, ни я ответить ей не могли.       Вдруг раздался вскрик, и мы неосознанно вскинули головы в его направлении. С горизонта на нас надвигалась пыльная туча. Я нахмурилась, поднялась с земли, приложила ребро ладони ко лбу, врезаясь глазами в дымную даль. Если это пыльная буря, то где же ветер? Сейчас штиль, полнейший штиль.       Постепенно туча надвигалась, и люди хлынули в сторону города. Никому не хотелось попасть под волну песка и грязи. Мы тоже, подхватив вещи, направились в сторону стен Тевеца, и я напоследок оглянулась на надвигающуюся тучу. Да так и вскрикнула, стоило мне разглядеть, что не буря это вовсе: в облаке пыли неслись на город кони и пешие люди.       Я закричала:       – Это воины!       После моего вскрика всполошились люди, и хаос поглотил их – поглотил нас. Мы не заботились о полях, о серпах и прочих орудиях, мы бежали, бежали со всех ног к стенам города. А войско надвигалось на нас, и уже не пыльная буря, а сама смерть, наступая нам на пятки, грозилась проглотить отставших и замедлившихся.       В гуще толпы я потеряла свою семью. Мне хотелось разрыдаться от страха: а вдруг они мертвы, а вдруг их убили? Тётушка Ханна втолкала меня и Талью за ворота и поволочила вглубь города. Началась давка, кому-то отдавили пальцы, кого-то и вовсе затоптали насмерть, но в конце концов людской поток хлынул в город, словно беснующаяся вода, всколыхнулся, на миг замер, но, стоило закрыться воротам, мужчины бросились к своим домам – за оружием.       В толпе кое-как меня нашла мама. Её перепуганные глаза встретились с тётушкой Ханной, и та, кивнув маме, повела Талью в сторону.       – Может, пойдёте к нам? Ваш дом… Ваш дом ведь за стенами… – нервно спросила мама, и тётушка Ханна, замерши на мгновение, кивнула.       – Если твой муж будет не против, – сказала она.       Началась осада.

***

      Прошло десять дней. Десять дней мужчины отбивали осаду города. я почти не видела братьев и отца. Мама больше обычного молчала, переговариваясь иногда с тётушкой Ханной, а мы с Тальей всё время возились с детьми Олдамы. Та, бедная, от переживаний и недавних родов слегла.       Как мы узнали, нас осадили воины Авимелеха. Тот разбил войска Сихема и двинулся к нашему городу, будто своего ему было мало. Я уже много раз замечала, что такие люди не насытятся никогда, сколько бы не поглощали – им всё будет мало. Они будут пожирать на своём пути всё: города, женщин, детей, покуда Адонай не поразит их. Я каждый день молилась Ему, чтобы он прикончил проклятого Авимелеха и чтоб войска оставили нас в покое. Мы ничего дурного не сделали!       Но Адонай молчал, а я злилась.       Иногда, когда меня и Талью совсем съедала тоска, мы выходили на улицу, шли к городским стенам. Мы развлекали себя тем, что по очереди запускали камни из пращи. Что нам ещё было делать? Дуреть от отчаяния, сидя взаперти с двумя воющими малявками и тремя женщинами, такими же напуганными, как и мы сами?       В этот раз мы ушли далеко, прямо к западным воротам. Я знала, что где-то здесь стоят отец и братья, и то и дело пыталась разглядеть их силуэты на стенах.       – Будешь так голову задирать, шею заклинит, – услышала я голос за спиной, и радостно пискнула.       – Эвьятар!       Он стоял позади нас с Тальей, и я кинулась ему на шею. Странно, мы не виделись всего день-два, а я уже соскучилась по ним, точно мы сто лет в разлуке. Талья неловко потупилась, а Эвьятар – в порыве невероятной щедрости, не иначе – и её потрепал по голове. Но тут раздался грохот, и Эвьятар, нахмурившись, снял меня со своей шеи.       – Вы, девки, шли бы отсюда, – напряжённо сказал он.       – Но… – начала я, и грохот перебил меня.       – Марш отсюда. Талья, отведи её домой, – приказал Эвьятар и кинулся к стене, а я никак не могла оторвать взгляд от его удаляющейся спины.       Я должна была находиться рядом с ними, сражаться бок о бок с отцом и братьями, а я… А я всего лишь девка. Элохим обидел меня, надсмеялся надо мной, создав вот такой. Беспомощной. Бесполезной.       – Пошли, Зива, ты слышала, что сказал твой брат.       Талья взяла меня за руку, повела за собой, но за нашими спинами снова прокатился, рябя воздух, гулкий грохот, а затем – треск и мужской крик. Мы обернулись, и я обмерла. Ворота распахнулись настежь, и в город, словно чёрная смола, врывались воины. Я не могла шевельнуть и пальцами, как зачарованная глядя на них, пронзающих мечами и копьями тех, кого я давно знала, тех, с кем я росла.       В этом потоке из лиц, оружия и конечностей я мельком, будто не до конца осознавая, увидела своих братьев. Вон, со вспоротым брюхом, пинаемый ногами, лежит Шломо. А там, прямо возле ворот, запрокинув голову – так, что может заклинить шею – облокотился о бок стены Эвьятар. Его грудь заливало багровым. Отец лишь неистовствовал, рубя воинов направо и налево.       Всё происходило так быстро, но в то же время и несказанно медленно, что я едва могла соображать.       – Зива, Зива! – рыдала Талья, теребя меня за плечи.       Наконец я очнулась, схватила её за руку, бросилась отсюда. Последнее, что я видела – то, как кто-то протыкает отца копьём и поднимает его над головой.       Мы бежали прочь.       Над бешеным месивом из тел, огня и крика не было ни неба, заволоченного густой пеленой вонючего чёрного дыма, ни солнца, совсем уж погасшего. Была только башня. Её стены напоминали скалу, нависшую над бездонной каменной пропастью. Со всех ног я пустилась к ней.       Я тянула Талью за руку, не оборачивалась, боясь увидеть воинов Авимелеха, пронзающих мечами тех, кто не успел забежать в башню. Сердце бешено стучало в глотке, в ушах взрывался писк, и только одна мысль набатом ревела в черепушке: «Адонай-спаси-Адонай-спаси-Адонай-спаси-Адонай-спаси».       – Быстрее, Зива! – кричала мама.       Я втолкнула Талью в дверь и заперла её. Мама громко всхлипнула, бросилась ко мне, прижала к себе и разрыдалась. Я же, чувствуя, как страх вместе с кровью отливает от моего лица, не могла и пальцем шевельнуть.       – Жива, жива! – повторяла мама. А я от шока не могла даже заплакать.       – А Олдама и дети? – выдавила наконец я.       Вместо ответа мама зарыдала ещё громче, и внутри меня всё похолодело. Мертвы.       Мужчины принялись укреплять проход. Дети и некоторые подростки громко плакали, от чего рёв в голове только усиливался. Боль давила на грудную клетку, раздувалась внутри черепушки и красными пятнами плясала в глазах.       В башне стоял удушающий запах пота, крови и мочи. Темнота вжималась в глаза, просачиваясь в зрачки. Я не отпускала руку Тальи и стискивала её всё крепче и крепче. Мама суетилась рядом, гладя в испуге мои плечи, а где-то в толпе тоненько раздавался голос тётушки Ханны. От сердца чуть отлегло: тётушка Ханна жива.       – Нужно подняться наверх. – Мама потянула меня за руку.       Чем выше мы поднимались, тем громче становились хлёсткие, рыдающие, плачущие, скорбящие, стонущие, стенающие голоса. От них невозможно было скрыться, как невозможно было заглушить разум, чтобы не осознавать, о чём кричат эти люди.       – Ашира! Кто-нибудь видел мою Аширу? – рыдала её мать.       Я зажмурилась и отвернулась от неё, чтобы не смотреть, как она надрывается. Я не видела Аширу – только лишь её синее шёлковое покрывало, брошенное посередь улицы, да лопнувшие браслеты. А ещё я слышала её вопль.       Я видела трупы отца и братьев, их застывшие глаза, направленные куда-то в небо.       За что, Элохим?!       Когда мы поднялись на крышу башни, заваленную глиняными черепками и всяким хламом, я дала волю слезам. Я рыдала и никак не могла остановиться. Я всю свою жизнь хотела быть воином. Всю свою жизнь мечтала держать в руке меч. И ради чего? Я никак не могла вымарать из головы трупы. Я плакала, слёзы размывали взор, но я всё равно их видела. Трупы, трупы, трупы!       За что, Элохим?..       Мы потеряли счёт времени. Кажется, я несколько раз то проваливалась в сон, то просыпалась. Уже отчернела ночь, и над горящими домами зазеленел тошнотворный рассвет. Сквозь сумерки я разглядела силуэты мамы, тётушки Ханны и Тальи, прислонилась головой к стене, закрыла глаза – в них будто насыпали пригоршни песка. То и дело в башне кто-то стонал, всхлипывал, то и дело начинали рыдать младенцы, перебиваемые рыданиями женщин, то утихающими, то накатывающими с новой силой.       Не знаю, каким образом сквозь этот гул я услышала резкие, точно укусы змей, мужские выкрики. Приказы. Они долетали откуда-то снизу, снаружи. Рассвело уже достаточно, и я высунулась в окно, глянула вниз, хотя слёзы и пеленали глаза туманом. Перепачканные в гари и крови, с перекошенными от алчной злобы лицами, у подножия башни сновали воины Авимелеха. Сам же он стоял прямо под смотровым окном, довольно ухмыляясь в чёрную, измоченную человеческими жидкостями бороду. Я никогда не видела его, но тут же узнала. Такого ни с кем не спутаешь. Левиафан, не человек.       Перекосившись от ненависти, я вцепилась ногтями в кирпичную кладь башни. Я не сразу поняла, что творили авимелеховы выродки: предвкушая скорую победу, они таскали хворост.       Как молния, в меня ударило осознание: да нас же сейчас заживо всех сожгут! То же самое сделали с жителями Сихема! Нас просто сожгут! Перепуганный заметался от ужаса рассудок. Я растормошила маму, тётушку и Талью, и те, не зная, что им делать, просто смотрели на меня с отчаянием.       «Элохим!» – взвыла мысленно я.       Разбуженные моей суетой люди постепенно осознавали, какая участь нам уготована, и снова в башне поднялся вой и рёв. Я отчаянно металась глазами из стороны в сторону и с силой сжимала в руках пращу, как будто она могла бы меня защитить от участи сгореть заживо.       Вдруг среди рухляди, среди расколотых, рассыпавшихся черепками горшков я заметила обломок. Он откололся от целёхонькой плоти жернова, отпал, бесполезный и неприкаянный, и, стоило мне взглянуть на него, как уха словно коснулся нежный шёпот Всевышнего, вливающий в меня свой покой, дающий мне глотнуть свежего воздуха в душной комнатке башни.       – Спаси свой город, Зива, Мой маленький обломок.       Вскочив на ноги, я кинулась к жернову, хватая с пола обломок, сунула его в кармашек пращи.       – Отойдите всё! – крикнула я, расталкивая локтями людей.       – Что ты задумала? – спросила Талья, но заметила пращу в моих руках. В её глазах искрой надежды вспыхнуло осознание. Она поняла меня.       Я снова высунулась из окна, растёрла опухшие от слёз глаза и вгляделась в лица воинов. Левиафан-Авимелех командовал ими, то и дело отдавал приказы, напоминающие жало скорпиона, и махал руками. На нём была лучшая одежда, измаранная кровью и внутренностями, и держал он себя как властитель. Да, это точно он.       «Адонай, Бог справедливого суда, не оставь меня», – выдохнув, подумала я. Жёсткая верёвка пращи едва заметно натирала кожу. Я со всей силы сжала её, раскрутила.       – Господь! – во всю глотку прокричала я, запуская камень.       Он понёсся вниз, этот обломок, так стремительно, так быстро, что воины даже не заметили его. А я не могла отвести от него глаз. Сердце, на секунду умерев, воскресло вновь и взорвалось тьмой ударов, способных пробить мне рёбра. Киселём застыло время, и я чувствовала липкий пот на своих ладонях, шершавость холодных после ночи стен, чувствовала родные, уже сросшиеся с моей рукой верёвки пращи.       Авимелех поднял голову, встревоженный моим криком, и обломок со всего размаха ударил ему в голову. Тут же из раскроённой черепушки хлынула чёрная струя, окропившая стену башни, и Авимелех обрушился на землю, распростёрся на ней и завыл. Войско из организованной процессии обратилось в простую толпу мужиков. Они носились вокруг своего предводителя, пытаясь понять, что произошло, и кто-то, обратив лицо к окнам башни, ткнул в меня пальцем, закричал:       – Женщина, это женщина!       Тут же мама и Талья оттянули меня от окна, и я обмякла в их руках, как тряпичная. Я снова расплакалась, когда схлынули острые, пряные чувства, но я знала: если поразить пастыря, овцы рассеются.       Отряды Авимелеха отхлынули от башни и города спустя несколько часов после смерти своего предводителя. Они вдоволь награбились, вдоволь растащили наше добро и обобрали трупы, но вскоре мы смогли выйти наружу. Нам ещё предстояло разгребать тела погибших, облачаться во вретище и посыпать голову пеплом, но сейчас я не могла ни о чём этом думать.       Я осматривала обагрённую землю возле башни, обводила взглядом дорогу и коричневый песок. Наконец я нашла то, что искала. Обломок от удара о голову чуть треснул, наглотался крови, в щербинках, словно мясо между зубов, застряли кусочки авимелеховой плоти. Я прижала обломок ко груди, подняла голову к небу. И улыбнулась.       – Зива! – позвала меня Талья. – Зива, эй! Ах, вот ты где! Твоя мать с ума сходит, боится, что и тебя потеряла…       – Да я тут… Это…       Я скосилась на обломок в руках, и Талья многозначительно покивала.       – А-а, ну понятно! Героиня нашла своё оружие, – шутливо сказала она, и я усмехнулась. Видит Бог, я, чумная, всё ещё не отошла от шока.       – Пошли, пока мама окончательно не поседела.       Я подтолкнула Талью и шагнула вперёд. И я надеялась, что после долины плача, после вретища и пепла я, маленький обломок, отколовшийся от единого целого, всё же обрету свой покой. Тот покой, который Бог справедливости даёт любящим Его.