Клевета

      – Она ведь его оклеветала.       Я слышу это постоянно. У меня с детства талант: я остаюсь незаметной до тех пор, пока мне того хочется. Будучи хозяйкой, таким образом очень легко узнавать, что говорят о тебе слуги за твоей спиной. О, как же сладко выплывать прямо из-за их спин после того, как они вдоволь прошлись своими грязными языками и по мне, и по моему мужу, Потифару. Далее, конечно же, следует порка. И иногда изгнание из дома – в зависимости от тяжести сказанного. Такой подход помогает сохранять порядок, и в моём доме ни один слуга не смеет распускать язык. Ни язык, ни что-либо другое.       Кроме него – раба-еврея.       Потифар любил его больше, чем меня. Хотя о чём это я? Меня Потифар не любил. Разве любят купленные товары? А договорные грамоты? Любят ли что-либо из вещей так, как любят людей? А я человеком не была, и какое-то время мне казалось, что этот раб ещё больше вещь, чем я. Но позже, глядя, как Потифар внимателен с ним, как он обходителен, как, поглоти его душу Апоп, нежен с этим никчёмным рабом, я поняла, что он для него намного больше человек, чем я.       Я родилась в Мемфисе, в семье богатого писца, и имя мне дали в честь моего родного города – Мемфия. Потифар, начальник телохранителей, договаривался с отцом о долголетнем сотрудничестве и в качестве скрепления их союза взял меня в жёны. Так обычно и бывает. Далее следовала брачная ночь, после которой я пожалела, что не вонзила нож себе в матку. Сначала мне казалось, что дело в моём муже, но позже я выяснила, что каждый из них ужасен.       Мужчины отвратительны. Что приятного в том, что в тебя со всего размаха вгоняют член и долбятся так, словно хотят пробить дыру в животе, а на просьбы остановиться или хотя бы замедлиться говорят что-то вроде: «Тише, ты же не хочешь, чтобы нас заметили», «Ты уже достаточно намокла» или «Для той, кому больно, ты слишком громко стонешь»?       В какой-то мере я даже завидовала женщинам, которые спали с другими женщинами. Я так не могла. Я хотела мужчин, но не этих, не тех, кто окружал меня, не настоящих, а… И тут я замолкаю. В моих фантазиях мужчины нежны и ласковы, их прикосновения приятны, но в жизни моя рука в сотни тысяч раз лучше и желаннее каждого из них. Даже самых красивых.       А раб-еврей был красив, словно сам бог солнца Ра породил его. Сейчас имя этого раба у всех на устах. Никого не пугает перспектива быть высеченным, изгнанным или даже убитым. Все повторяют вновь и вновь, словно обезумевшие.       Я его оклеветала. Да. Они так говорят. Я его оклеветала.       Все знали: этот раб чтит своего Бога, еврейского Бога Яхве. Благочестивый, он ничего никогда не крал, ничего не нарушал, был до ужаса педантичен и кошмарно горделив. Раб, ничтожный раб, а ходил, чинно задрав подбородок, будто остальные рабы – грязь под его ногами. Интересно, такая спесивость свойственна всем красивым рабам или только вот этому?       Как-то раз он сопровождал Потифара на рынок, где влез без разрешения в разговор и обличил торгаша в том, что тот смеет дурить его достопочтенного господина. Потифару это так понравилось, что он чуть ли не влюбился в этого раба-еврея. Он сделал его своей правой рукой.       Я не возражала. В конце концов, кроме невероятной спесивости, раб-еврей ничем не грешил и вёл себя подобающе. До поры до времени.       В жаркий день – в один из многих жарких дней в Мемфисе – я надела полупрозрачное покрывало. Любая ткань душила, по мне градом лился пот, и даже эта тонкая тряпка убивала меня. Калазирис плотно облегал ноги, съедая мои движения и превращаясь в горшок, в котором я варилась заживо.       – Захра, – позвала я свою служанку. – Захра! Принеси пива!       Но эта девчонка не ответила. И где её носит? Я крикнула громче, и снова ничего. Ради всех богов, почему в доме, переполненном рабами, никто не может принести госпоже пива?!       Я уж было отлепила себя от ложа (казалось, моя спина прижарилась к циновке намертво), как заметила идущего мимо раба-еврея.       – Эй! Стой! Остановись, кому говорю! – крикнула я ему.       Раб повернул ко мне голову, да так и замер, впившись глазами в мою грудь.       «Живо принеси мне пиво», – хотела сказать я, но слова замялись в глотке, и вместо них с моих уст сорвалось резкое и возмущённое:       – На что ты пялишься, ничтожное создание?       Мой голос хлыстнул по раскалённому воздуху, словно бич. И благоразумный раб сразу понял бы свою ужасающую ошибку, кинулся госпоже в ноги и молил бы, чтобы его простили. Но не этот. Этот благоразумным рабом не был. Он задрал подбородок, сморщил нос, так что по его переносице пошли волнистые бугры, и выплюнул:       – Прости, госпожа Мемфия, но мой Господь считает эту одежду мерзостью пред лицем Своим. Я не могу сдержать то, что чувствую. Дух… Дух противится.       Я так опешила, что пару секунд даже не могла ничего вымолвить. Но, когда отхлынула оторопь, ярость прошибла меня до самых кончиков ресниц. Я встала, и циновка отлипла от спины, стукнулась о ложе. Неприятно сдавливающий бёдра калазирис как будто ещё крепче сжал меня, тисками вдавился в кожу, точно его сделали из железа, а не из ткани. Я обхватила пальцами лицо этого раба, впилась в него ногтями и притянула к себе.       – Твой Бог считает, что моя одежда – мерзость? – прошипела я.       – Так и есть, госпожа Мемфия, и я не отрекусь от своих слов, – ответил раб, жмурясь, но не дрожа голосом. Он говорил ровно и прямо, так, что меня это взбесило ещё больше.       – Я надеюсь, ты помнишь, еврей, что твоя родина с укутанными в мешки женщинами осталась далеко за Нилом? – Я хлестнула его словами, и, судя по тому, как вспыхнули его глаза, слышать их для него было куда больнее, чем ощущать впивающиеся в его подбородок ногти. – Как смеешь ты, ничтожный раб, говорить мне, что моя одежда – мерзость, при этом стоя передо мной с полностью обнажённой грудью? Отвечай, как ты посмел!       Я дёрнула его подбородок вниз и ухватила за хвостик, поволочила за собой.       Его отлупили. Я проследила, чтобы наказание произвели со строгостью. Некоторые рабы жалеют других рабов, а потому бьют лишь для вида, но сегодня я злилась так сильно, что выбрала тех, о ком говорили, что Ра забыл создать им сердце.       – Почему ты приказала избить его? – спросил Потифар.       Я тяжело выдохнула. Объясняться перед мужем, почему я наказываю рабов… Что может быть омерзительней?       – Он посмел дерзить. Ты знаешь, я не терплю, когда рабы треплются за моей спиной, а этот перешёл все границы и осмелился, морща нос, обсыпать меня упрёками прямо в лицо. Немыслимая наглость! Я знала, что этот еврей спесив, но после того, как ты назначил его своей правой рукой, он вовсе позабыл, что является всего лишь рабом.       – Так это я виноват, по-твоему? – возмутился Потифар.       – Я разве сказала, что ты виноват? Я говорю, что этот еврей не знает своего места!       – Нет, Мемфия, ты явно укоряла меня.       «Ну начинается», – подумала я. Мужчины никогда не слушают и всегда слышат то, что им удобно или угодно слышать. Мой муж такой же: говоришь ему, что раб распустился – так он обижается, считая, будто только что ты его самого обвинила в том, что он лично перешёл все мыслимые границы. Скажешь ему, что Нил сегодня прекрасен и было бы неплохо искупаться в нём, так он услышит, что ты хочешь его там утопить.       – Он ведь всегда был таким правильным и богобоязненным, – шепчутся слуги.       Я всё ещё стою в тени, прислонившись плечом к стене. Меня до сих пор не заметили, а потому говорят без скромности, не прикрываясь и не прячась за вежливостью и раболепством.       – Зуб даю, Мемфия сама соблазняла его, как того малого… Как бишь его?..       – Бадру? Ты про него? Да-да, помню. Жаль малыша. Как думаешь, ту болячку на хер он от неё подцепил или она его всё-таки прокляла?       Я еле сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. С тем рабом, Бадру, я не спала. Не скажу, что я всегда хранила ложе своего мужа в чистоте и святости – впрочем, тут мы с ним похожи, – но я не опускалась до того, чтобы спать с двенадцатилетними мальчиками. Или сколько ему там было? В любом случае, Бадру подцепил какую-то болячку на член и от неё и умер, а я к этому причастна чуть меньше, чем солнце причастно к темноте.       – Уверен, с евреем та же история была. Ты хоть раз видел, чтобы он приставал к женщинам?       – Нет.       – А чтоб он говорил, что трахнул какую-нибудь бабёнку, слышал?       – Нет.       – Вот и я о том же. Мемфия сама на него накинулась, как он и сказал. Все в курсе, что женщины и не на такое способны, когда их подстёгивает похоть. Так что я уверен, она его оклеветала.       После порки раб-еврей присмирел, но не настолько, насколько мне того хотелось. Попрекать меня он более не стал, но как же он жёг меня глазами! Иногда мне казалось, что из карих они становятся багряными, как реки крови, текущие по желобу меча. Но за это пороть его я не стала: Потифар протёр бы мне все уши жалобами, что я снова ни за что ни про что излупила его любимого раба.       В какой момент в этом взгляде ко гневу примешалось что-то ещё, я не уследила.       В тот день Потифар уехал по делам. До вечера в доме он бы не появился, и это знали все: от меня, его жены, до рабов и рабынь. Мы готовились со дня на день принимать важного гостя, едва ли не чати, так что в доме в принципе мало кто оставался, все готовились к посещению, покупали еду, дымили горшками на кухнях и украшали здание. Я уморилась, бегая туда-сюда и контролируя каждый шаг, и восславила всех богов, оставшись одна на пару минуток. Пот измочил полупрозрачную ткань моей одежды, и она неприятно липла к телу, раздражая меня ещё больше.       И тут в комнату вошёл раб-еврей. Я повернулась к нему через плечо, окинула взглядом, спросила:       – Что такое? Опять что-то натворили? И на секунду оставить ничего нельзя!       Но еврей молчал. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной. И меня прошибло страхом. Я вдруг поняла, что осталась одна на один с мужчиной, которому ничего не стоит обхватить меня за горло и переломать все шейные позвонки, просто сдавив руками шею. Я молча смотрела прямо на еврея, как безумная, шарила рукой по столу в попытках найти, чем бы защититься. Как назло, ничего, кроме папирусов и чернильниц, здесь не лежало.       Язык намертво прилип к гортани, ссохся мумией, омертвел, а я беспомощно смотрела, как этот еврей надвигается на меня.       – Ты нечестива, Мемфия, – прошептал он, вдавив меня в стол. – Носишь грешную одежду, выставляешь напоказ свою грудь, как будто какая-то блудная девка.       Он говорил, а я, омертвелая, не могла и пальцем пошевелить. Мысли погибали в мозгу, и только вопль, никак не срывающийся с языка, звучал в моей голове. Я погибала! Я хотела бежать, кричать, рыдать, но я стояла, обратившись в каменную статую, и даже кровь в жилах больше не текла.       – Останови меня, Мемфия, умоляю… – стонал раб, оглаживая мои плечи и грудь. – Что ты делаешь со мной? Зачем пытаешься сбить с пути Божия?       Я ничего не делала. Я не двигалась, не думала, не дышала. Мир вокруг меня застыл, воздух сгустился, время замерло, вымерзло, умерло. Одно только сердце пыталось исторгнуться из меня наружу, взорвавшись комьями крови и плоти.       Еврей наклонился к моей шее, облизал её, сдёрнул с меня полупрозрачную ткань и смял грудь, впился в неё ногтями, оттянул мои волосы, как некогда это делала я, хватая его за хвостик.       Наконец я закричала.       – Вы обсуждаете того раба-еврея? – к диалогу двух рабов присоединяется Захра, и я невольно улыбаюсь.       Она немного рассеянная, да, но она – одна из моих любимых служанок. Хорошее дитя. Наверное, я испытываю к ней что-то похожее, что испытывал мой муж к тому еврею. Ни разу я не заставала её за сквернословием, ни разу она не оскверняла себя ленью, трусостью, скупостью, алчностью. Воистину, Захра – любимое дитя, служащее мне.       – Я клянусь вам, я видела своими глазами, как она лапала его! – восклицает Захра, и всё внутри меня умирает.       Захра первая вбежала в комнату, заслышав мой крик. При виде неё еврей оторвался от меня, кинулся прочь, оставив на полу свою одежду и сшибив с ног Захру. Я стекла на пол, глухо стукнулась головой и зарыдала, задыхаясь от собственного бессилия.       Меня едва ли не изнасиловал раб.       Меня мутило от этой мысли так сильно, что несколько раз рвало. Меня почти что изнасиловал раб. Раб! И самое ужасное, что он не то чтобы отличался от моего мужа и любовника. Те же движения, те же слова, разве только окрашенные чуть по-другому.       Захра обхватила меня руками, баюкала, рыдая вместе со мной. Эта девочка наверняка знала, что значит быть изнасилованной.       Когда набежали слуги, я долго не могла рассказать, что тут произошло. Я заикалась, хлюпала носом, икала, выдавливая из себя признание. Раб-еврей пытался взять меня силой.       Когда домой вернулся Потифар, эта пытка – выжимание из меня слов – повторилась.       – Что ты такое говоришь, Мемфия! – ужаснулся он. – Ты, верно, головой ударилась! Он не мог такого сделать! Не мог он!       – А ч-что эт-то, по-т-твоему?!       Всё ещё рыдая, я тыкала в Потифара одеждой раба-еврея, брошенной им на пол во время бегства. Потифар мотал головой, не хотел и слышать про это, затыкал уши, жмурил глаза.       – Т-ты привёл в дом эт-того евр-рея! – рыдала я. В этот раз я в самом деле хотела обвинить мужа. Но ничего не помогало.       Еврея нашли возле колодцев и притащили в дом. Конечно же, его версия отличалась от моей, как небо отличается от земли, а день – от ночи. По его словам, я уговаривала его лечь со мной, а тот, не смея взять то, что принадлежит господину, отказал. Тогда я, коварная женщина, схватила его за одежду и завопила что есть мочи, а он испугался и убежал.       – Мемфия, о Мемфия! – причитал Потифар. Он явно верил всему, что сказал еврей. – Мемфия, что ты наделала, о Мемфия, что натворила!       – Я ничего не делала! – закричала я, схватила нож, приставляя его к своей груди. – Клянусь богами, я убью себя, чтобы подкрепить слова собственной кровью! Может, тогда я и смою те грязные прикосновения этого ничтожного раба!       – Мемфия! – закричал Потифар.       Я могла просто попросить развод. Я могла устроить скандал, разбить посуду, перевернуть весь дом вверх дном и биться в припадках. Но я попыталась воткнуть нож себе в грудь.       Захра была той, кто вышибла у меня его из рук. Лезвие полоснуло по коже, но не вошло глубоко. Я снова разрыдалась, и Захра снова успокаивала меня. Захра отвела меня в купальни, Захра помогла вымыться, Захра осипшим голосом сказала, что раба-еврея бросили в темницу.       Я знала, что муж всё равно мне не верил. Но мне казалось, что верила Захра.       Мне душно. Мне дурно. Я знаю, что Захра видела всё своими глазами. Так почему сейчас она говорит, что это я, я лапала его?!       Оторвавшись от стены, я шагаю на свет, выплываю из тени, точно крокодил, настигающий своих жертв. Видя меня, у рабов белеют лица. Я уверена, мои глаза сейчас пылают, как два огненных диска. Их всех ждёт кара за их слова. И пусть мне никто не верит, но бич бьёт их спины не так больно, как их слова истязают мою душу.       Я говорила правду.