Часть 1

— Нет! Отпусти! Я не хочу этого! — отчаянный крик раздался в одной из палат психиатрической клиники. На шум сбежался медицинский персонал. Их взору предстали рыдающий на полу молодой человек с окровавленными руками и застывшая медсестра. Медбратья ринулись к парню и стали приподнимать его, несмотря на яростное сопротивление. — Зовите врача! — прокричал один из них, пытаясь пережать руку, из которой сочилась кровь Подоспевший врач велел медсестрам приготовить успокоительное, а медбратьям — уложить пациента на кровать. Парень вырывался изо всех сил и вопил слова ненависти. Введенное лекарство подействовало спустя некоторое время, что позволило обработать свежие раны и заново наложить швы, сорванные во время второй попытки суицида. *** Глава 1 Эта история начнется просто. Меня зовут Алексей Единцев. Мне шестнадцать лет, рост сто семьдесят пять сантиметров, вес семьдесят килограмм. Я шатен с прямыми волосами средней длины, аккуратно уложенными назад, карими глазами миндалевидной формы, овальным лицом с выраженными, слегка квадратными чертами нижней челюсти. Признаться, больше я не знаю, что писать о своей внешности. Она обычная. Я сирота. Мать покончила с собой, когда мне было три года, а отца я и не знал. Но, несмотря на это, отец у меня есть — опекун. Он усыновил меня, когда мне было четырнадцать лет. Наша встреча была довольно комичной, если можно так сказать. Я часто сбегал из центра помощи детям, оставшимся без попечения родителей, в котором рос, и не я один — у нас была компания, сборище таких же неприкаянных. Мы любили отдыхать в торговых комплексах. Там тепло зимой и не жарко летом. В основном мы бездельничали или воровали какие-то вещи ради забавы. Денег у нас не было, а желание что-то иметь свое — было. Так я столкнулся со своим опекуном. Он поймал меня за руку, когда я пытался стащить то ли футболку с классным принтом, то ли худи — не помню. Но помню его взгляд. Строгий, осуждающий и пронизывающий до ледяного страха. Сам по себе он был крупного и спортивного телосложения, его светлые, холодные голубые глаза странно контрастировали с густыми, почти черными волосами, в которых лишь кое-где виднелась легкая седина. Он носил свой возраст и габариты с достоинством: дорогой, идеально сидящий костюм скрывал массивность фигуры, подчеркивая лишь солидность. Даже в его улыбке, обычно сдержанной, чувствовалась власть, привычка быть центром внимания. Харизмы ему было не занимать. Взгляды людей всегда падали на него. Незнакомый мне мужчина тогда сразу стал выяснять, кто я, откуда, где родители. Он держал меня за запястье так крепко, что выбраться мне не удавалось. Я нахамил ему и, как ребенок, стал молчать и дуться. Он повел меня к кассе и вместо того, чтобы сдать сотрудникам, оплатил ту вещь, угрожающе сказав, что сейчас меня отпустит, потому что у него есть дела, но пообещал, что мы обязательно встретимся. Я пулей выбежал из магазина и выбросил ту вещь. Тогда я не придал значения его обещанию, вернулся к своим ребятам и ничего не стал говорить. Все-таки я опозорился, меня поймали — чему тут было радоваться. Спустя пару месяцев, на дворе уже стояла весна, я как обычно проснулся и пошел завтракать со всеми. В нашем центре было много детей, поделенных на группы. В основном деление шло по возрасту, а потом, когда мы становились старше, нас делили по полу. Будто мы какие-то животные и не знаем, что у девочек бывают месячные. Но правила были такие. Мне, кстати, нравилась одна девочка. У нее были русые волосы и очень добрые глаза. Звали ее Мария. Жаль, что внимания она на меня не обращала, а я боялся подойти. Но история не про это. Сижу я, завтракаю, и ко мне подходит наша «мама». В центре весь женский персонал для нас — «мама», это было странно с одной стороны, но приятно с другой, потому что ты всегда был защищен этим словом. Она подошла ко мне и попросила подойти в кабинет директора, когда доем. В кабинете директора я бывал только по самым плохим поводам. В основном это были жалобы на меня. Вернее, не на меня конкретно, а на нашу компанию. То там мы сделаем что-то не так, то тут. Я в очередной раз представил, как меня начнут ругать, и нехотя поплелся сразу туда — все равно каша была отвратительной. И я оказался прав. В кабинете директора — Степана Анатольевича Разумовского — сидел тот самый солидный мужчина. По сравнению с ним наш директор выглядел как его подчиненный, одетый на китайском рынке, с дурацким цветным галстуком. В моей голове тут же всплыло обещание этого мужчины о том, что мы обязательно встретимся. Я подумал, какой же он скряга — та футболка или мягкое худи не стоили дорого, особенно для него, — но нет, явиться и пожаловаться было надо. Еще мне всегда было интересно, как нас находят граждане, которые жалуются? На наших лбах клеймо что ли? Никогда не понимал. — Садись, — вежливо пригласил меня директор на стул около своего стола, напротив этого дядя. — Я постою, — фыркнул я, как настоящий герой, который примет удар стоя. — Алексей, сядь, пожалуйста, у нас будет серьезный разговор, — настаивал наш лысый пузатик. Мужчина смотрел на меня равнодушно, но я все-таки безошибочно прочел в его взгляде приказ: «Садись». Я сел. Не знаю почему, но перечить этим глазам я не хотел. Его твердый хват еще сутки напоминал о себе ощущением жжения на руке. — Я ни при чем. Это все он неправильно понял, я хотел лишь померить, — стал сразу лепетать я. — Ты о чем? — вопросительно посмотрел на меня директор. Серьезная гримаса мужчины расплылась в тихой улыбке на мои слова, и я понял, что здесь я не по этому поводу. — Ни о чем, — буркнул я и скрестил руки на груди. — Ладно, — протянул Степан Анатольевич. — Алексей, ты встречал раньше этого человека? В кабинете повисла тишина. Я не знал, что ответить, потому что меня пригласили не для того, чтобы ругать, но зачем — я не понимал, как и не понимал, что сказать. — Хорошо. Это Белов Александр Владимирович. Он хочет тебя усыновить, — закончил Разумовский. Все, что я помню в тот момент, — это мои широко раскрытые от удивления глаза. Не сказать, что я был худшим кандидатом на усыновление. Меня даже усыновляли один раз. Опыт был неприятный, правда. Семья не имела детей, взяли меня лет в пять, а потом я сбежал от них. Ненавижу алкоголизм. Если коротко. Взрослые теряют над собой контроль, когда пьют, и это жутко меня пугало тогда. Они становились монстрами, хотя днем были приличными людьми. Их лишили родительских прав, когда я вернулся весь грязный и побитый. Проверка органов быстро сработала, хоть тут повезло. Но не об этом. Я сидел минут пять, удивленный новостью, и чувствовал панику. Мне не хотелось вновь испытать, что тебя, как собаку, заберут и потом будут делать что захотят. Потом я пришел в себя и сказал твердое: «Нет». Однако глаза напротив сменили свой суровый взгляд на теплый и посмотрели на меня так, будто я давно был его сыном. — Ты уверен, Алексей? Я не настаиваю, но мы можем попробовать поладить, к тому же у меня есть дочь, твоя сверстница, вы быстро подружитесь, — спокойно произнес Александр Владимирович. — А жена? — не задумываясь, выпалил я. — Она умерла год назад. Рак, — с горечью в голосе признался мужчина. После этих слов я впервые увидел в этом мужчине не жесткость, а, наоборот, мягкость и то, что он обычный человек со своей трагедией. — Я подумаю, — нерешительно сказал я и заметил его улыбку во второй раз. С этими словами я вышел из кабинета, даже не послушав, что будут решать с моей судьбой. Мне в миг стало все равно почему-то. Его теплый взгляд и улыбка навсегда запомнились мне в тот день. Позже я лишь увидел, как крутая машина уезжала от нашего центра. Прошло время, и я согласился. До сих пор не понимаю почему. Наверное, первый раз в жизни я почувствовал, что мне будут рады. В предыдущей семье ребенок будто служил спасением брака. Чудо, правда, не произошло, но в этот раз меня приняли таким, какой я есть, и со всей той чертовой характеристикой, что на меня была. Оформление заняло еще много времени, но в итоге я оказался в огромном доме. У этого человека в деньгах не было дефицита. Охрана при въезде, домашний персонал, дорогие машины, огромная территория, где размещались не только основной дом, но и летний, дом для прислуги, баня, несколько террас и огромный сад. — Твоя комната на втором этаже, сразу справа. Располагайся, — проговорил Александр Владимирович, отдавая мою сумку человеку в черно-белом костюме. — Это Григорий. Если что, обращайся к нему по любым вопросам, связанным с домом, — Александр Владимирович представил мне местного управляющего, а в ответ назвал ему мое имя. Внутри дом был как с картинки журналов о богатых домах. Слишком идеально, слишком выверенно. Даже брошенный на барной стойке журнал лежал под тем же углом, что и на рекламной фотографии. Создавалось ощущение, что ты не вошел в жилое помещение, а нарушил границы тщательно выстроенной декорации. Все сияло стерильным блеском: хромированные поверхности, глянцевый пол, идеально расставленные дизайнерские вазы и бронзовые статуэтки на камине. Я не мог тогда поверить в происходящее. Если честно, за всем этим великолепием я ждал один лишь подвох. Мне не может так повезти. Зачем я такому человеку? Почему именно я? Все эти вопросы крутились в голове, и я никак не находил ответов. Так называемая моя комната тоже была огромной. Двуспальная кровать, громадный шкаф напротив, рабочее место у окна. Я стоял на пороге, и мне казалось нелепым, что все мои вещи, вся моя прежняя жизнь затерялись в этом царстве дорогого убранства. Александр Владимирович уехал по работе, и я остался один. Гулял по дому. Как я узнал, его дочь зовут Маргарита, но она любит, когда к ней обращаются сокращенно — Рита. По словам управляющего, у нее был своенравный характер. Она была на занятиях в тот день, и увидел я ее лишь вечером. Она была прекрасна. Ее рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались медные, слегка вьющиеся пряди, подчеркивали её свободный, независимый характер, а взгляд светлых и таких же ледяных глаз, как у отца, передавал внутренний стальной стержень, решительность и предупреждение: «Со мной шутки плохи». На лице — легкая полуулыбка, которая может перейти в звонкий смех, но в глазах — неизменная трезвость и внимательность. — А вот и ты! — громко раздался ее голос, отвлекший меня от просмотра гигантской библиотеки. — Я Рита. Ну, думаю, Григорий и так уже все рассказал, — так же громко продолжила она, и ее голос эхом разносился в большом пространстве. — Сразу скажу, я тебя за брата не считаю и навряд ли буду. То, что папе взбрело в голову поиграть в благотворительность, ко мне не относится. В мою комнату даже не смей заходить! Я тогда растерялся от столь грубого приветствия. Конечно, я понимал ее недовольство, но такая прямота, мягко говоря, удивила. — Я и не собирался, — промямлил я. — Меня зовут Алексей. — Знаю, я не дура, читала твою биографию. Папа никогда не умеет ничего прятать нормально. В его кабинет тоже без него не заходи! — продолжала она раздавать приказы. — И еще: ты пойдешь в ту же школу, что и я, но там даже не смей ко мне подходить. Мы с тобой там незнакомцы, ясно? — Ясно, — сдавленно ответил я и посмотрел на ее указательный палец, направленный в мою сторону. — Отлично! — развернувшись и уходя, крикнула Рита. Больше в тот день я ее не видел. Ужин прошел только с Александром Владимировичем, который расспрашивал, как я и освоился ли. Освоиться после стольких лет в центре было непросто. Хоть дом и был огромен, он на меня словно давил. Я чувствовал себя не в своей тарелке. И хоть тут тоже были правила, распорядок дня, меню, меня не покидала мысль, что я тут лишний.