Звезда Смерти

Лея хорошо помнит день, когда ее представили ко двору. Страшно не было — с ней был отец, в любой момент готовый ободряюще сжать ее руку, пускай Лея уже была взрослой и в его поддержке не нуждалась. Волнительно не было тоже. Она слишком хорошо знала, как здесь все устроено: сенаторы были продажными, военные — жестокими и глупыми, думающими только о своих мелочных дрязгах и ни капли не заботящимися о жизнях своих подчиненных. Моффы... Что ж, она уже была знакома с Моффом Таркином, и этого было довольно, чтобы на всех них наклеить ярлык "Пропащие". Только одно заставляло ее немного нервничать: мысль о встрече с самим Императором. С человеком, правящим всей Галактикой. С тираном, чья тень была столь темна и длинна, что покрывала собой весь мир, топя его во тьме, удушая каждого, кто рождался и умирал под звездами. Лее была достаточно взрослой, чтобы понимать, что такое их Император на самом деле. Достаточно взрослой, чтобы знать: вслух эту истину произносить нельзя. Она должна была сладко улыбаться и приседать в реверансах, говорить неправду, но только если с ней заговорят первыми, и никогда, никогда не давать ничему просочиться сквозь безупречную маску. Звучало просто. Она ведь всего лишь девчонка, кто же будет воспринимать ее всерьез? Она просто маленькая принцесса, замершая подле своего отца в своем маленьком изысканном платьице, с милой маленькой улыбочкой, приклеенной к губам. Этого было довольно, чтобы обмануть почти кого угодно. Почти. Когда Император, наконец, объявился, он оказался совсем не таким, каким Лея его воображала, а, каким-то образом, еще хуже. Дело было не в возрасте: Лея знала уйму прелестнейших старичков, неизменно находивших ее очаровательной. Дело было и не в титуле, не во всем, что этот титул подразумевал: да, руки Императора под длинными черными рукавами должны были быть красными от крови, но это много про кого тут можно было сказать. Дело было даже не в лорде Вейдере, порождении тьмы, подходившем больше на машину, чем на человека, и больше на монстра, чем на машину, замершем за плечом Императора: его тень, его железный кулак, его верный смертоносный пес. Дело было в чем-то, что окружало его самого. В чем-то невидимом, но, без сомнения, ужасном. Лея знала много плохих людей, один чудовищнее другого — да что там, лорд Вейдер ведь был прямо здесь. Но даже от него не исходило этой сокрушительно тяжести, от которой было сложно дышать, куда уж там — стоять прямо. Она почувствовала отцовские руки на своих плечах. Услышала его негромкий голос: — Тише, Лея. Похоже, она ошибалась. Ей все еще нужна была его поддержка. Особенно сейчас, когда темная — нет, не темная, совершенно черная изнутри, — фигура остановилась напротив нее: так близко, что Лея могла бы коснуться плотной ткани, осмелься только протянуть руку. Уши царапнул голос: низкий, хриплый, как если бы старое, давно иссохшее дерево наклонилось проскрипеть им что-то в темном лесу. — Сенатор Органа. Я вижу, вы привели с собой дочь. Отец сжал ее плечи крепче, самую малость. Бейл Органа был политиком до мозга и костей, его голос не дрогнул даже чуть-чуть, когда он ответил: — Ваше Высочество. Позвольте представить вам принцессу Лею. Лея всегда считала себя дочерью своих родителей во всем, кроме крови: она унаследовала их красноречие, их праведность, и, конечно, их мастерство в искусстве ношения масок. Но сейчас? Похоже, она и в этом ошибалась. Она не была политиком. Не была маленькой актрисой, кого угодно готовой обвести вокруг пальца. Когда она посмотрела в лицо Императору Палпатину, то почувствовала, как ее собственное немеет, как фальшь отслаивается от него слой за слоем, обнажая ее истинные чувства. Она ничего не могла с этим поделать. Не могла спрятать ни отвращение, ни ужас, ни ненависть, гниющую в ее груди с тех самых пор, как она подросла достаточно, чтобы понимать, как неправильно все в их мире и чья это вина. Лицо Императора было оплывшим, как у разлагающегося трупа. Цвет кожи был землист и нездоров, только глаза выделялись двумя пятнами цвета в этом море уродства: два озерца расплавленного золота. Смотреть в них было все равно, что смотреть в глаза самой Смерти. Император наклонился, неспешно, почти лениво, и стиснул ее подбородок в своих холодных костлявых пальцах. Порыв отшатнуться был столь силен, что Лея не знала, как заставила себя остаться на месте. Ей пришлось встретить взгляд Императора и стоять смирно, упрямо поджав губы, но позволяя ему рассматривать ее, будто она — сочный кусок мяса или какая-нибудь драгоценная безделушка, которую он раздумывает купить. Его кривые ногти царапали кожу, дурное дыхание щекотало щеку. Лее готова была смотреть куда угодно, только не на него, хоть бы даже и на лорда Вейдера — все ту же неразлучную тень, обернувшую на них с отцом свою черную маску. Но она не могла. Ее взгляд был пойман, и сама она — тоже. По крайней мере, так это ощущалось. Теперь сама идея, что они, она, могли одурачить Императора, казалась нелепой. Это... существо знало все, как же иначе? Ее душа обнажилась, вывернулась наизнанку — им и для него, и Лея ничего не могла с этим поделать. Ничего — только сжать зубы покрепче и обратить свою ненависть в щит. — Какая храбрая малютка, — проскрипел Император, обнажая неровные ряды пожелтелых зубов. — О да... Все это длилось несколько секунд, не дольше. Но Лее казалось, она вечность провела с его рукой на подбородке, с его дыханием на лице, с его глазами, изучающими, пытающимися проникнуть в каждую ее мысль. Ей казалось, она провела так вечность, прежде чем железная хватка, наконец, разжалась, и Императом начал медленно отворачиваться. — Ты унаследовала пыл своего отца, — свирепая усмешка исказила его лицо еще сильнее. — Жду не дождусь увидеть твое прелестное юное личико в Сенате. И он зашагал прочь, мягко шурша подолом по начищенному полу. Лорд Вейдер задержался на Лее взглядом на секунду дольше — все та же тень, темная и молчаливая, если не считать шипящего механического дыхания, — прежде чем последовал за своим хозяином. У Леи подкашивались ноги. Отец приобнял ее, пряча в коконе своих рук, как делал всю жизнь. Лея не знала, как много почувствовал он. Некоторые вещи замечала только она, других они не трогали. Но сейчас даже отец выглядел слегка встревоженным, слегка потрясенным — явный контраст с его обыкновенной собранностью. Они оба молчали — сейчас было не время, так что Лея просто пыталась снова взять себя в руки, напомнить себе, кто она: Органа, принцесса Альдераана, борец. Но ей никак не удавалось стряхнуть ни ощущение чужих пальцев на подбородке, ни пронизывающий взгляд Императора, который она так старалась забыть. Позже, ночью, когда всё уже должно было быть позади, Лея лежала в своей постели, и ее сотрясала дрожь. Она не могла заснуть, потому что знала, что придут кошмары. Но они все равно пришли. В каждой тени, в каждом клочке тьмы по углам спальни ей мерещились шорох черной ткани и булавочные головки зрачков, плавающие в море золота. Белизна постельного белья шла рябью, складываясь в очертания длинных костлявых пальцев, ползущих к ней: сжать горло, заткнуть рот, чтобы она не смогла даже позвать на помощь. Лея умылась, наверное, уже раз десять, но кожу все равно жгло тошнотворным эхом прикосновения, и по-прежнему казалось, будто подбородок облеплен грязью. Жду не дождусь увидеть твое прелестное юное личико в Сенате. Неужели Император в самом деле это сказал? И зачем? Непохоже было, чтобы его интересовала красота, непохоже было, чтобы он вообще понимал, что это такое. Это была проверка? Насмешка? Очередная попытка вывести ее или ее отца из равновесия? Или он в самом деле так считал? Скорее всего, нет. Только этим Лея могла себя успокоить. В высшем обществе всегда ходило множество грязных сплетен, но, похоже, никто, включая саму Лею, не мог представить Императора героем одной из них. У него не было жены и наследника, не было никаких любовных интрижек, не было наложниц. Император существовал в вакууме, и ближе всех к нему был лорд Вейдер, а лорда Вейдера и человеком-то язык назвать не поворачивался. Лее следовало возблагодарить за это небеса. Она не хотела думать, куда в ином случае могла завести ее сегодняшняя встреча с Императором. "Да я бы скорее убила себя," — подумала Лея с отвращением. Хотя, конечно же, она бы никогда так не поступила. Это навлекло бы гнев Императора на Альдераан, а ради Альдераана — она бы вынесла что угодно. *** Когда зеленый свет, наконец, выцветает — из-за иллюминаторов, но не с изнанки ее век, — сделать уже ничего нельзя и выносить — нечего. Когда блекнет, будто пламя свечи на ветру, первый миг душераздирающего ужаса, первый миг разбивающей сердце боли и непереносимой ярости, не остается совсем ничего. Сопроводить Лею назад в ее камеру снова выпадает Вейдеру. Она шагает механически, как солдат, как заводная игрушка: раз-два, раз-два. Дышать как следует не получается — Лея знает, что если вдохнет слишком глубоко, то острые осколки, набившие грудь, попадут в легкие. Так что она просто шагает. Раз-два. Вейдер вталкивает ее в камеру — резко, не заботясь, споткнется она или нет. Но не уходит, а остается на пороге, мрачный и неподвижный. Маска прячет его лицо — если, конечно, у него вообще есть лицо, — но Лея каким-то образом знает, что смотрит он прямо на нее. Она тупо таращится в ответ. Что еще ему нужно? Вейдер — сама тьма, но он не Таркин. Он не стал бы торчать здесь просто чтобы позлорадствовать или еще разок ткнуть ее носом в их победу. Тогда зачем? Вейдер делает шаг вперед. Дверь за ним закрывается — тошнотворное эхо другого эпизода в этой же камере: того, который кончился жгучей агонией и Леей, задыхающейся на полу, в шаге от полной невменяемости. Вейдер делает еще один шаг, и Лея невольно отшатывается — инстинктивный животный страх пропарывает прострацию. Ее тело помнит боль. Ее разум помнит безумие, страшные иллюзии, по щелчку пальцев Вейдера обжившие ее череп. — Что тебе нужно? — голос у Леи хриплый, но еще — слишком высокий, предательски выдающий страх. Ей даже на это уже плевать. Ничего больше не имеет значения. Ничего, но она все равно пятится, пока стена тесной комнатушки не упирается ей в спину. Вейдер уже в шаге от нее, нависает над ней своей огромной черной массой. Хочется съежиться, съехать на пол, прижать колени к груди и спрятать в них свое лицо, прогнать Вейдера, будто дурной сон. Дурной сон, который не рассеивается, когда открываешь глаза. Механический голос царапает воздух: — Ты тоже это почувствовала, не так ли? Лея смотрит на Вейдера, ничего не понимая. Какое чувство они вообще могли делить? На какое чувство Вейдер хотя бы способен? Черные пальцы подлетают к ее подбородку, сжимают железной хваткой, заставляя поднять взгляд и уставиться в черные провалы, которые у Вейдера вместо глаз. — Я задал тебе вопрос, принцесса. Лея вдруг больше не может всего это выносить. Все мешается в кашу: Вейдер здесь, Таркин на мостике со снисходительной усмешкой на остром лице и, конечно, Император со своей яростной улыбкой, режущей острее, чем любой клинок, когда он говорит: жду не дождусь... Лея задыхается, не в силах сделать ни вдоха, хотя на горле нет ни невидимой, ни настоящей руки. Но что-то зарождается в груди, давит на ребра, грозя их сломать. Что-то первозданное и яростное, что-то неуправляемое, будто цунами или лесной пожар. И — взрыв. Вейдер отшатывается — нет, его отбрасывает. Шумно хлопает плащ. Через секунду Вейдер уже снова на ногах. Над их головами заходится в световых конвульсиях лампа. Лея дышит быстро и тяжело. Кровь — а, может, что-то еще, — яростно шумит в ушах. Тело все еще трясет от прошедшей сквозь него силы. От... — Ты полна сюрпризов, — голос Вейдера, как всегда, начисто лишен эмоций, но Лея чувствует его пристальное внимание отчетливее, чем любое прикосновение. От этого внимания ей отчаянно хочется сбежать. От него и от всего остального. Но все это "остальное" всегда было там — томилось, ожидало. У самой поверхности. И теперь пути назад нет. — Интересно, что скажет об этом Император.