Не уходи безвременно во тьму

Вид еще одной Звезды Смерти — первое, что пробирает ее за очень долгое время. Она прибывает на нее вместе с Императором, еще одним пятном красного среди плащей Гвардейцев Императора. Вейдер уже ждет их, вместе с ровными рядами штурмовиков. Как всегда, она прячет свои чувства, но позже, одна в своих покоях, дрожит под одеялом, вспоминая зеленый свет. Она уже давно не думала об Альдераане. Она еще помнит своих родителей, но не их голоса, не их лица. Она помнит, что когда-то Альдераан был ей дорог, но не помнит почему. Тени заражают ее разум шепотками о том, что это неважно. Важна только цель. Всегда ли она была такой? Такой холодной, такой прагматичной? Такой безразличной к тому, скольким еще людям придется умереть, пока она ждет своего идеального момента, чтобы ударить? Этого она тоже не помнит. Той ночью ей снится Альдераан, но все какое-то размытое, покрытое туманом. Она знает, что ее зовут родители, но не слышит их голоса, совсем ничего не слышит. Туман из белого становится зеленым, потом красным. Она вновь в своей постели, давится слезами. Отец приходит на ее плач, но она все всхлипывает и всхлипывает, едва в силах хоть что-то выговорить. — Там монстр, — она размазывает слезы по щекам своими крошечными ладошками. — Папочка, там монстр! — Где? — спрашивает он, как всегда спокойный и ласковый. — Снова под кроватью? — Нет, — всхлипывает она. — На ней. Когда Люк приходит сдаться, Лея не удивлена. Это очень в его духе. Она остается подле Императора — пусть Вейдер встречает Люка сам. Она не знает, о чем будет их разговор, но сама не хочет говорить с Люком вовсе. День настал — в этом у Леи сомнений нет. И ничто не должно ослабить ее решимость. День настал, и она почти уверена: из них четверых только двое уйдут отсюда живыми. Костлявые пальцы Императора сжимают ее запястье. Как всегда, холодны как лед. — Прояви себя, — его губы обнажают желтоватую улыбку. — И я провозглашу тебя своей наследницей. Не то чтобы ее нужно еще чем-то завлекать. Она и так его наследница во всем, что имеет значение, — больше, чем когда-либо была наследницей Вейдера. Вейдер горяч даже теперь, когда превратился в тлеющий уголь, но они с Императором? Они холодны так, как могут быть лишь ночные существа. Вид брата Лею не трогает. Не трогает, когда он зовет ее, когда отказывается сражаться с ней, даже когда ее меч уже вспыхнул красным. Она наносит удар, а потом еще и еще, вынуждая его тоже активировать свой клинок, защищаться от ее атак. Вейдер, как всегда, всего лишь молчаливый свидетель. Лея знает, что если протянется к нему разумом, то почувствует его боль, его усталый серый ужас от зрелища двух его детей, сражающихся насмерть. Но он ничего не сделает. В конечном итоге, он лишь сломанная марионетка, ждущая спасительного забвения. Люк держится хорошо. Он импульсивен, где Лея сохраняет холодную голову, яростный, где Лея безразлична. Он ведом отчаянием, страхом за друзей, ненавистью к Императору, который все льет и льет свои ядовитые слова им в уши. Все это идеально для Темной Стороны, но почему-то даже теперь Люк не ощущается темным. Он больше ничего не говорит, но его глаза молят: Лея. Лея. Лея. Она думает о жизни, которая у них могла бы быть. Если бы ничего плохого не случилось, если бы у них в самом деле был тот день на зеленом лугу Набу, а вместе с ним и множество, множество других. Если бы Органы решили принять из обоих, и он бы вырос рядом с ней, маленький альдераанский принц, застенчивый и обходительный на публике, пылкий и озорной наедине с ней. Если бы он объявился на первой Звезде Смерти, чтобы как-то, назло всем шансам и вероятностям, назло всему миру, спасти ее, потому что с того самого мига, как увидел ее послание, знал, что они должны быть вместе. Они встали бы во главе Альянса, они победили бы, тоже назло всем шансам и вероятностям. Но это лишь мечты. Не было никогда никакого мальчика, воспитанного на Набу или на Альдераане. Не было никакого рыцаря на белом коне, который пришел бы и спас Лею тогда, когда все остальные бросили ее гнить в тесной тюремной камере. Есть только он: здесь и сейчас. И Лея не может позволить себе прислушаться к его мольбам. — Лея, пожалуйста, — снова говорят его глаза. Он опускает световой меч, лишь на миг, возможно, только чтобы перевести дух. Но Лея не ждет. Где-то позади вспыхивает агония Вейдера. Рана поперек груди Люка выглядит смертельно, хотя Лея знает, что это не так. Он падает на пол, назад, и боль так сильна, так горяча, что он не может даже кричать. Лея уже не смотрит. Она гасит клинок и идет к трону. Преклоняет колено перед Императором, перед своим учителем. Вверх не смотрит, но чувствует, как он ей доволен. — Хорошо, хорошо... Он кладет ладонь ей на макушку, гладит по голове. Его голос сладок, как мед: — Поднимись, моя ученица. Поднимись и... И тогда она бьет. И — все. Все. Люк все еще на полу, задыхается от боли, когда Лея поворачивается к Вейдеру. — Лея, — слабо скребется голос позади. — Лея, не надо. Конечно, он уже понял. Но это неважно. Лея знает Вейдера лучше, чем Люк. Даже спрашивать не нужно, и так ясно, что тот предпочтет эту быструю, почти безболезненную кончину трибуналу и публичной казни. Люк верит, что в них обоих еще есть свет, и, может быть, он прав, а, может, и нет. Но некоторые грехи не смыть сожалением последней минуты, уж точно не в глазах всего мира. Вейдер, конечно, мог бы пуститься в бега, но Лея знает, что он не побежит. Он слишком устал для этого, слишком стар, слишком мертв. Он жаждет этого последнего акта милосердия. Его первого. — Отец, — говорит Лея, глядя ему в глаза сквозь визоры. И: больше ничего. Красный клинок пронзает его грудь, всего на миллиметр миновав сердце. Но довольно и этого. Вейдер пошатывается, падает. Весь его вес обрушивается на Лею. Респиратор шипит ей в ухо, но — никаких слов. А потом — больше нет и Вейдера. Он падает к ее ногам, мертвый. Лея медленно оборачивается. Люк на коленях, отчаянно пытается встать. Рана не так уж глубока, и ее сразу же прижгло мечом, так что Лея знает, что он будет в порядке, даже если сейчас его лицо все мокрое от слез. Какой же он маленький плакса, ее брат... Она, наконец, позволяет себе что-то почувствовать: не много, но достаточно, чтобы в груди всплеснулось чуть-чуть нежности. С ним все будет в порядке. Конечно, будет. Лея подходит к нему, помогает встать. Люк пошатывается, но идти сможет. Ему не понадобится ее помощь. Уже никогда. — Лея, — даже теперь, даже после всего, что она сделала, в его дрожащем голосе нет ненависти, только боль. — Не уходи. Пожалуйста. И это он, конечно, понял тоже. — Я не могу,— говорит Лея. В конце концов, они победили, но цена, которую пришлось заплатить ей, оказалась даже выше, чем она думала сначала. Она — уже не она, чтобы занять свое место среди победителей. Может быть, она и не человек уже. — Конечно, можешь, — шепчет Люк. Его дыхание обжигает ей ухо, руки, сквозь боль, прижимают ее к себе. — Ты не можешь просто уйти, только не теперь. "Если не теперь, то никогда." А этого Лея позволить себе не может. — С тобой все будет в порядке, — обещает она, щекоча дыханием его щеку. — Ты заслужил это. Ты заслужил все. — Тогда разве не заслужил я тебя? — голос Люка надламывается. На это у Леи ответа нет. Вместо этого она обнимает его в ответ, осторожно, чтобы не причинить еще больше боли. — Я люблю тебя, — говорит она. И, наконец, хоть что-то ощущается правильным. Даже если лишь на мгновение. — Прощай, Люк. Он пытается ее остановить, но слишком для этого слаб. Лея не оборачивается, ни на два трупа, ни на своего брата, бесполезно пытающегося проковылять за ней. Только теперь Лея осознает, что в своей голове так никогда и не покинула Звезду Смерти. Она навсегда осталась там, пленницей, пропитанной зеленым светом. Но теперь, наконец, оставит ее позади.