Цепь

Лее снится, что она снова маленькая девочка. Они сидят на зеленом лугу, округлые силуэты зданий едва виднеются на горизонте. Все четверо купаются в золотых солнечных лучах: ее мать, такая же красивая, какой Лея ее помнит, но больше не грустная, ее отец с бронзовыми кудрями, которыми играет ветер, и ее малыш-брат, нашедший какого-то очень интересного жука в траве и теперь разглядывающий его с остолбенелым восторгом. Вообще-то, Люк ее старше, но думать о нем все равно получается только как о маленьком: он всегда такой неуклюжий, такой стеснительный перед незнакомцами, всегда его нужно понукать, чтобы решился поучаствовать в какой-нибудь ее дурацкой эскападе. По ночам он забирается к ней в постель после очередного кошмара и не может заснуть, пока она крепко его не обнимет и не проворкует снисходительно: — Ну хватит уже, Люк. Нет в шкафу никакого монстра, отец просто над тобой подшучивает. Ей все равно, что он немного трус, немного слишком себе на уме. Она любит его так, как только можно любить кого-то, рожденного парой минут раньше тебя, после долгих девяти месяцев, которые вы провели в одной утробе. Сейчас, однако, она не может удержаться и не поддразнить: — Ты чего там? Жуков никогда не видел? — Но этот другой! — восклицает Люк, раскрасневшись. — Смотри! У него такие странные жвала... Лея раздумывает, не наступить ли на этого жука, просто чтобы посмотреть, что будет. Но Люк конечно разревется, и мама ее отчитает, а папа, тщательно пряча веселые искры во взгляде, строго запретит ей издеваться над братом. Ко всему этому Лея привыкла, но сегодня слишком хороший день, чтобы его портить. Потом солнце начинает садиться как-то уж слишком быстро. Синеву небес подкрашивает рыжим, потом красным. Этот закат кровавый, самый кровавый из всех, что она видела. Длинная тень падает на них, и отец вдруг встает, ничего не сказав, даже не обернувшись. Он идет навстречу садящемуся солнцу, и его черный силуэт осенен золотым нимбом. Кто-то ждет его впереди, кто-то с такими же золотыми глазами. Этот кто-то берет отца под локоть и влечет за собой со сладкой улыбкой на устах. Лея сидит неподвижно, глядя, как они исчезают вдали. — Что такое, Лея? — прекрасное лицо матери омрачает беспокойство. — Это просто канцлер. Твой отец скоро вернется. "Нет, не вернется", — думает Лея. "И я — следующая." — Какой была моя другая мать? — спрашивает Лея, кровотачащий череп Вейдера — на ее коленях. Ей больше не доставляет удовольствия причинять ему боль, но это уже традиция — каждый раз, когда она на него злится. А нынче она злится на всё и всех. Вейдер покорно сносит всё: возможно, полагает это честным возмездием за то, что он делал с ней на Звезде Смерти, а, возможно, знает, что только на таких условиях Лея готова к нему прикоснуться. Боль его в любом случае не так уж и волнует. Все его существование — боль, было болью уже так давно, что он к этому привычен. Лея все еще думает, что он это заслужил, но теперь в этой мысли меньше яда. Вейдера скучно ненавидеть: он похож на пустую скорлупу, и с каждым днем — только больше. Темная апатия поглощала его все те годы, что Лея провела подле него, но последний год был самым сложным. Возможно, она не единственная, чей последний отзвук прошлого умер вместе с Оби-Ваном Кеноби. Она знает, что рано или поздно Император прикажет ей убить Вейдера. Она этого не хочет. Она хочет сделать это на своих условиях, а не когда на горло давит железная цепь. Император обещал ей Мощь. Ту, что ведет к Победе. Ту, что разорвет цепи. Пора бы уже Кодексу Ситхов выполнить свои обещания. Но еще не сейчас. Не сейчас. — Она была доброй, — респиратор Вейдера шипит между каждым словом. — Сильной. Красивой. И куда умнее меня. Это не о многом говорит, — почти язвит Лея. Но вместе этого спрашивает: — Я хоть в чем-то на нее похожа? Вейдер поднимает золотые глаза. Ищет что-то в ее лице. — Когда-то — может быть, — его голос, как всегда, пуст. — Ты все еще очень походишь на нее внешне. Но в остальном... Ты вся — я. Смешно, что никто в Империи, кроме самого Императора, не знает, до чего жалкое существо Вейдер на самом деле. Все его так ненавидят, так боятся. Лея уверена, что на каждой планете есть родители, которые пугают своих детей его именем. Его зовут верным псом Императора, хотя на деле он не более, чем побитая псина. — Милосерднее было бы тебя убить, — однажды говорит ему Лея. То же, что она сказала Люку. Только Люк слишком хороший, чтобы его пятнать, а Вейдер слишком плохой, чтобы его спасти. — Верно, это значит, что я буду жить вечно, — скрипит Вейдер. — Никто за всю мою жизнь не проявил ко мне милосердия. Лея приподнимается на носки и целует холодный пластик его маски, там, где должна быть щека. — Я проявлю, — обещает она. — Просто подожди. Теперь черед Люка звать ее сквозь сны. Лея иногда его чувствует, будто невидимое прикосновение, призрачное эхо. Сначала, там только злость и боль. Потом — снова отчаяние. И затем, вновь, надежда. — Лея, — шепчет он ей на ухо, когда она одна. — Я прощаю тебя. Слышишь? Я прощаю тебя. Как будто ей нужно его прощение. Как будто ей нужен он. Плащ Оби-Вана она хранит под подушкой. Тот им уже не пахнет, но ей все равно становится легче, когда она прикасается к старой потрепанной ткани. Иногда ей кажется, она слышит и его голос, но знает, что это лишь иллюзия. Она чувствует себя немного жалко с этой своей привязанностью к старым тряпкам, плащу Оби-Вана и своему старому платью, которое не надевала годами. Но судить ее некому. Вейдер сам живет прошлым, а Император, если и знает, не обращает внимания. О нет, Император ей теперь доволен. Теперь она преклоняет перед ним колено и зовет его "Учитель". И они оба знают, что она принадлежит ему, до тех пор, пока ему есть, что ей дать. А ему есть что, даже после стольких лет. Так что она ждет. Ее гордость была препятствием, от которого Лея, наконец, избавилась. Так что спешки нет, нет жадного предвкушения. Она дождется своего момента, даже если ждать придется тысячу лет. Она дождется его, и тогда ее цепи, наконец, будут разорваны.