Часть 11

       Ивар не умер. И ничего себе не сломал. И не стал, как по волшебству, хорошим братом.        Сигурд с легкой досадой думал, что скорее уж он действительно изменится под рубашкой, чем Ивар перестанет быть злобным тролльим подкидышем.        После всего происшедшего брат был единственный довольный жизнью.        Бедняжка Хельга целый день пролежала без чувств, а теперь не показывалась на конунговом дворе — королева Аслауг ей рада не была. Сигурд не без злорадства думал, что мать так и не поняла, кто спел нужное заклинание на поляне, и злилась на Хельгу за то, что на самом деле сделал он. Бьорн был расстроен и опечален и теперь раздумывал, не несет ли такое начало весны угрозы его будущему походу. Уббе с Хвитсерком тоже грустили — но скорее том, что не смогли поучаствовать в заварушке.        Ульви, потерявший брата и оставшийся один в неволе, выводил по ночам до того печальные песни — так же похожие на собачий вой, как воронье карканье на трель соловья — что у Сигурда сердце сжималось от жалости.        Сильнее всех досталось, конечно, Харальду Прекрасноволосому. Рана, хоть и не тяжелая, воспалилась, несколько дней он пролежал в жару, и велика была опасность, что он потеряет руку. Но старания королевы Аслауг, что лично лечила раненого и заговаривала для него зелья, не прошли даром, и мало-помалу тот поправился.        Всего на поляне погибло четыре человека — все люди Харальда.        — Видно, ярл Борг крепко обиделся на нас с Хельги за наши слова, — сказал тот, когда останки драуга вместе с оторванной Берси головой сжигали на вершине его же кургана. Он все еще был бледен и держал руку на перевязи, но уже никто не сомневался, что опасность для него миновала. — Мертвецы бывают и мнительными, и мстительными. Мне жаль, что мы так обошлись с ним.        — Йотунов выродок, — выругался Бьорн. — Не может угомониться даже после смерти. Ей-ей, если бы не воля королевы Аслауг, я все же спустился бы в курган и вынес оттуда все ценное, что мы ему с собой складывали. Такой человек не заслужил ни оружия, ни утвари, ни уж тем более рабынь.        — Может статься, — влез в разговор вождей Кетель. Он был очень горд своим участием в битве на поляне и ходил таким важным, что Сигурд редко мог удержаться и не похихикать над ним. — Может статься, конунги, тут имело место какое-то колдовство.        Сигурд, стоящий между матерью и Хвитсерком невольно вздрогнул и навострил уши. Королева Аслауг осталась совершенно спокойной, как голубое весеннее небо над ними, не омраченное покуда ни одной тучкой.        — С чего ты взял? — нахмурился Харальд.        — Я видел след от кострища на южной стороне склона. Кто знает, не собирались ли здесь какие-нибудь злые женщины.        — Вряд ли, — повел плечом Бьорн, но по его хмурому лицу и быстрому взгляду, брошенному на королеву, Сигурд понял, что тот если не догадался, как было дело, то по меньшей мере заподозрил. — В наших краях, — все-таки продолжил он. — Этого человека не любили и не стали бы звать даже для плохих дел.        — Это так, — согласился Кетель.        Костер с покойником чадил и не хотел гореть, вокруг разливалось зловонье. Лежащая на груди оторванная голова смотрела на мир единственным бессмысленным глазом, и Сигурду вдруг стало жаль ярла Борга, которому и после смерти не было покоя от семьи Рагнара Лотброка.        — Однако же в тяжелую минуту боги послали мне защитника, — продолжал рассуждать Харальд Прекрасноволосый. — Думается мне, это добрый знак.        — Отправляйся завоевывать свою Норвегию, — ухмыльнулся Бьорн. — Коли боги начали помогать, то, чай, не отвернуться, если ты порадуешь их славными победами.        — Это так, — снова сказал Кетель. — У меня есть взрослые сыновья, и, если бы они в этом году не шли с Бьорном Железнобоким на юг, я без раздумий отправил бы их с тобой, конунг Харальд.        Тот весело рассмеялся и кивнул.        — Я вижу, боги проторили мне дорожку к победам — не каждому удается подраться с драугом и выжить. Видимо, я удачливый человек.        — Это точно, — усмехнулся Бьорн. — Но лучше тебе все-таки тебе не испытывать судьбу и не свататься к замужней женщине.        Сигурд успел заметить, как на мгновение лицо матери стало мягче. Она улыбнулась.        — Да, конунг, — добавил Кетель. — Ты просил руки королевы Аслауг для своего брата — и чуть не лишился собственной.        — Может, и лишился бы, не согласись наша добрая королева лечить тебя.        В устах Бьорна слова «добрая королева» звучали, как издевка. Впрочем, мало кто в Каттегате обращался к матери именно так. Чаще ее называли многомудрой или прекрасной, и это было правдой.        — Я и сам теперь вижу, как был неправ, — усмехнулся Харальд. — Мало какое сватовство ведет к доброму браку, коли начинается с ожившего мертвеца. Видно, правду говорила королева Аслауг, что в ее роду нет для меня невесты.        — Хорошие новости для девы Снефрид, — поддразнил его Бьорн. — Любой королеве нравится устраивать браки. Уж она-то найдет твоему брату подходящую невесту.        Лицо Харальда просветлело.        — Все так, — низко прогудел он, мыслями явно отправляясь куда-то далеко. — Думаю, моей Снефрид такое дело придется по душе.               Корабли Харальда отплыли через неделю.        Накануне прошел праздничный пир, королева Аслауг приказала открыть лучшие бочки с медом и наварить пива. В воздухе пахло весной и близящимися дождями. Мать, Бьорн и Харальд снова обменялись подарками, и это означало, что никто из них не держит обиды.        — Королева, позволь мне одарить еще одного твоего сына, — сказал Харальд, когда с важными разговорами было покончено, и пир шел своим чередом.        — Кого же ты хочешь одарить? — спросила та. — Разве могу я быть против такого дела?        — Я говорю о твоем сыне Иваре, королева, — сказал Харальд. — Он спас мне жизнь, когда мы сражались с тем мертвецом на поляне. — Ярла Борга теперь старались не поминать по имени. — Если бы не его помощь, может статья, я не пировал бы сейчас с тобой, а лежал в холодной земле.        — Мне по сердцу твои слова, — мать улыбнулась, но глаза ее остались холодными, словно она говорила на о своем любимце Иваре, а, например, о Сигурде. — Я горжусь, что мой сын в таком юном возрасте смог так отличиться. Пусть он подойдет сюда.        Последние слова она сказала уже служанке, и та быстро ушла, чтобы найти младшего господина.        Сигурд не знал, как вернулся на место жреческий нож для хлебов и вернулся ли вообще — и что об этом всем думает королева Аслауг. Дни тревог и трудов закончились, и он теперь снова стал для матери пустым местом, а Ивар, конечно же, не стал бы рассказывать ему ничего такого.        Когда Ивара отыскали и привели в медовую палату, Харальд Прекрасноволосый встал и опустился перед ним на одно колено. Он снял с пояса франкский кинжал в ножнах и протянул его ошалевшему от такого поворота событий Ивару.        — Бери же, — рассмеялся Харальд, вкладывая к ладошку брату такое сокровище. — Моя жизнь стоит такого дара. Ты вырастешь настоящим воином, Ивар Бескостный, и никто не посмеет сказать, что Харальд Прекрасноволосый не провидел этого. Однажды мы вместе пойдем в набег, а покуда — носи эту память обо мне и о той ночи, которую мы пережили вместе.        Воины Харальда заорали и застучала кружками по столу. Служанки с кувшинами снова бросились разносить пиво.        — Спасибо, — только и смог вымолвить брат. Глаза у него блестели. — Спасибо, конунг Харальд!        Он потянулся и обнял огромного по сравнению с ним мужчину. Воины опять принялись орать и молотить кружками.        Сигурд усмехнулся и тихонько выбрался из медовой залы наружу. На крыльце длинного дома он увидел сидящих корабельщика Флоки с женой. У их ног, развалившись и подставив мягким пальчикам Хельги свое белое брюхо, лежал Ульфи.        — А, это ты, Сигурд, заклинатель медведей, — усмехнулся Флоки.        Сигурд сел с ними рядом и прислонился к Хельгиному плечу. От ее плаща пахло травами, воском и выделанным мехом.        «Хотел бы я, чтобы она была моей матерью, — с тоской подумал Сигурд. — Даже если бы мне было суждено прожить всего три года, как ее дочери Ангрободе — это все равно были бы лучшие три года».        — Не печалься, Сигурд, — мягко пропел Хельга. — И ты не печалься, Ульфи. Ветер уже переменился, скоро придет тепло, и мир станет чуточку лучше, чем есть сейчас. Мы все пережили зиму — разве мы не герои?        — Моя добрая жена как всегда права, — хихикнул Флоки. — Скоро придет тепло, и мир станет чуточку лучше.        Он помолчал, а потом вдруг добавил, обращаясь не к Сигурду или Хельге, а словно к весеннему ветру и тому теплу, которое уже спешило к ним в Каттегат:        — Гибнут стада, родня умирает, И смертен ты сам. Но смерти не ведает вечная слава Деяний достойных, вот так-то друзья, вот так-то…