Часть 11

      Радио на кухне тихо мурлыкало жизнерадостный, приторно-сладкий джазовый мотив из тех, что должны были убеждать каждого жителя пригорода в идеальности их американской мечты. Но в тот день эта музыка казалась почти издевкой. Погода стояла невыносимо жаркая. Густой, неподвижный воздух тяжело давил на плечи, плавя асфальт за окном и превращая маленькую кухню в душную оранжерею.       Клара Нокс стояла у залитой солнцем столешницы, методично, с гипнотической точностью нарезая овощи для воскресного жаркого. Ритмичный стук ножа по деревянной доске — тук-тук-тук — отмерял секунды их тягучей, размеренной жизни. Она была невероятно красива той хрупкой, классической красотой, которую время обычно стирает, но Клара несла её с достоинством. Светлые волосы, волосок к волоску, были собраны в идеальную прическу, не позволяющую ни одной пряди выбиться даже в такую жару. Её профиль, точеный и мягкий, казался сошедшим с рекламного плаката об идеальной жене.       Маленький мальчик — тогда еще просто Габриэль (Имя которое он на дух не переносил.), а не икона Метровилля с улыбкой на миллион долларов сидел за кухонным столом, болтая ногами, и не отрывал от неё взгляда. Свои поразительные, почти ангельские черты лица и ослепительно светлые волосы он унаследовал именно от неё. Для мальчика мать была абсолютным эталоном. Она казалась ему единственным источником света в этом душном, запертом в строгие рамки мире.       Он был необычайно наблюдательным ребенком. Габриэль смотрел, как капелька пота медленно скатывается по её тонкой, беззащитной шее, скрываясь под воротничком безупречно выглаженного платья. Он чувствовал её скрытую усталость.       Словно спиной уловив его пристальный, не по-детски цепкий взгляд, Клара обернулась. Тень напряжения на её лице мгновенно сменилась мягкой, лучистой улыбкой. Она отложила нож, вытерла руки о белоснежный фартук и подошла к сыну. — Что такое, мой ангел? — проворковала она, ласково трепля его по светлым волосам, уже тогда густым и непослушным. Габриэль прикрыл глаза, впитывая этот момент. Её руки всегда были теплыми. Они несли в себе непередаваемый, уютный аромат ванили, корицы и сладкой выпечки, которой она баловала их в выходные дни, пытаясь создать иллюзию семейного счастья. В эти секунды мальчик чувствовал себя центром вселенной, особенным, любимым. Но эта иллюзия рассыпалась, стоило запаху ванили столкнуться с тяжелым, едким шлейфом табачного дыма, который медленно, словно ядовитый туман, вползал на кухню из гостиной. Там, в полумраке комнаты с задернутыми шторами, сидел его отец. Томас Нокс.       С отцом у мальчика были отношения, которые правильнее всего было бы назвать «арктическим фронтом». Мистер Нокс был человеком тенью, серым костюмом, с такими же мыслями и серой душой. Он приходил с работы, молча вешал шляпу, наливал себе стакан виски и опускался в свое глубокое, продавленное кресло. По выходным, когда он оставался дома, всё погружалось в гнетущую, свинцовую тишину.       Отец мог часами сидеть неподвижно, отгородившись от жены и сына широким разворотом утренней газеты. Из-за черно-белых страниц, пестрящих новостями об экономике и политике, ритмично поднимались клубы сизого дыма от его трубки. Он никогда не играл с Габриэлем в мяч во дворе, никогда не хвалил его рисунки. Мистер Нокс смотрел на мир блеклыми, безразличными глазами, и всякий раз, когда его взгляд падал на сына, в нем читалось глухое раздражение, словно мальчик был нерешенной страховой выплатой.       Для маленького Габриэля отец был олицетворением всего того, что он ненавидел в обычных людях — ничтожности, слабости, покорности рутине. Мальчик чувствовал, как внутри него самого, глубоко под кожей, зарождается что-то иное. Что-то горячее. В дни, когда отец кричал на мать за пересоленный суп, а Клара молча глотала слезы, Габриэль прятался в своей комнате. В такие моменты воздух вокруг него начинал странно пахнуть не выпечкой и не табаком, а грозой. Воздух становился сухим и потрескивал невидимыми искрами, а кожа мальчика пылала лихорадочным, радиоактивным жаром.       Уже тогда, сидя на залитой солнцем кухне и глядя, как идеальная, прекрасная Клара Нокс прислуживает серому, пустому человеку, читающему газету, маленький Габриэль начал формировать свою философию. Он понял, что мир несправедлив. Красота и сила не должны прислуживать посредственности. Они не должны стирать фартуки и терпеть равнодушие. И он, Габриэль Нокс, чувствующий, как в его венах пульсирует скрытая, подавляющая мощь, никогда не станет таким, как его отец. Он заставит этот серый мир восхищаться собой.       Он понял, что мир несправедлив. Красота и сила не должны прислуживать посредственности. Они не должны стирать фартуки и терпеть равнодушие. И он, Габриэль Нокс, чувствующий, как в его венах пульсирует скрытая, подавляющая мощь, никогда не станет таким, как его отец. Он заставит этот серый мир восхищаться собой.       Ритмичный стук ножа внезапно оборвался. Тишину душной кухни разорвал тяжелый, властный стук во входную дверь. Этот звук не имел ничего общего с деликатным постукиванием соседки, пришедшей одолжить сахар. Это был стук людей, которые не привыкли ждать ответа.       Клара вздрогнула так сильно, что тяжелый кухонный нож выскользнул из её пальцев. Раздался резкий металлический лязг лезвие ударилось о кафельный пол, едва не задев её туфлю. Женщина замерла, её глаза расширились от первобытного, глухого ужаса. Вся её идеальная осанка вмиг исчезла казалось, она постарела на несколько лет за одну секунду. — Габриэль, — её голос сорвался на хриплый шепот. Она даже не посмотрела на упавший нож. — Иди в свою комнату. Живо. И закрой дверь. Мальчик медленно соскользнул со стула, но не ушел. Охваченный тревожным любопытством и тем самым зарождающимся высокомерием, не терпящим приказов, он лишь отступил в тень коридора, наблюдая, как мать на негнущихся ногах идет к прихожей.       Она открыла дверь. На пороге стояли они. Трое мужчин в строгих темных костюмах и военной выправке, от которых веяло холодом даже в эту невыносимую жару. Лица-маски, лишенные всяких эмоций. Представители власти. Правительственные ищейки. — Клара Нокс? — голос старшего из них, человека с холодными серыми глазами, прозвучал как лязг тюремного засова. Он не спрашивал, он констатировал факт. — Вам придется проехать с нами. Для Клары это был не первый визит. Кошмар из прошлого, который она так отчаянно пыталась похоронить под горами чистого белья и ароматами воскресных пирогов, снова нашел её. В прихожую, тяжело ступая, вышел мистер Нокс. В его руке всё еще дымилась трубка, но на лице читалась смесь возмущения, страха и жгучего раздражения. Вторжение в его дом, нарушение его священного бюргерского покоя вывело его из себя. — С какого перепугу мы обязаны куда-то ехать?! — рявкнул он, загораживая жену плечом, хотя в его голосе слышалась дрожь. — Моя жена не сделала ничего противозаконного! У вас есть ордер? На каком основании вы вламываетесь в мой дом? Военные даже не удостоили его взглядом. Их молчание было красноречивее любых угроз. Они были абсолютной, подавляющей силой, для которой гражданские права были лишь буквами на бумаге. Старший агент сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство семьи. — Мы забираем всех, — сухо отчеканил он. — Приказ сверху. Протокол безопасности. — Нет! Пожалуйста! — голос Клары сорвался на отчаянный крик. Её руки дрожали, когда она попыталась схватить агента за рукав пиджака. — Заберите только меня! Мой муж и сын... оставьте их здесь! Они ни при чем! Умоляю вас! Её мольбы разбились о каменные лица агентов. Спорить было бесполезно. Система не давала сбоев и не знала жалости.       Уже через десять минут их всех посадили на заднее сиденье черного правительственного седана с тонированными стеклами. Всю дорогу Клара, бледная как смерть, судорожно сжимала руку мужа и гладила Габриэля по голове, пытаясь успокоить их дрожащим шепотом. Но мальчик не чувствовал страха.       В глубине души Клара давно с леденящим ужасом ждала этого дня. Она никогда не хотела быть тем, кем её сделали. Её клеймо тянулось из мрачных послевоенных лет, времени паранойи и гонки вооружений. В те годы она работала военной медсестрой. Идеальная кандидатка: безропотная, исполнительная, с доступом к секретным объектам. Именно на таких, как она, правительство проводило свои первые, неуклюжие эксперименты по созданию сверхлюдей.       Те первые суперы не носили ярких трико и не светились на обложках газет. Они были проектами. Оружием. Их тестировали, измеряли их потенциал и навешивали ярлыки — «уровни угрозы». Способности Клары оказались далеки от разрушительных. Эксперимент дал ей дар исцеления. Мягкая, восстанавливающая энергия струилась из её рук, затягивая раны и переломы. Для военных генералов, жаждущих машин для убийства, она была разочарованием. Ей присвоили самый низкий уровень угрозы, взяли подписку о неразглашении и позволили затеряться в пригороде. Мистер Нокс знал, на ком женился. Он знал, что его идеальная жена — мутант, продукт правительственной лаборатории. Именно это знание и отравляло его, заставляя пить и прятаться за газетами в страхе, что однажды их спокойная жизнь рухнет. И она рухнула.       Машина миновала несколько пропускных пунктов и въехала на территорию скрытой военной базы, замаскированной под заброшенный промышленный комплекс. Высокие бетонные заборы, колючая проволока, вышки с прожекторами. Клара не была здесь много лет и надеялась, что этот бетонный склеп навсегда остался в прошлом.       Маленький Габриэль шел с прямой спиной. Окруженный бетонными стенами и вооруженными людьми, мальчик чувствовал, как внутри него пульсирует, требуя выхода, первобытная, сокрушительная энергия. Он смотрел на унижение своей матери и дал себе первую в жизни клятву: никто и никогда больше не посмеет запихнуть его в машину и указывать, что делать.       Их провели по длинному лабиринту коридоров и втолкнули в абсолютно стерильный зал. Здесь не было ни окон, ни теней только безжалостный, режущий глаза флуоресцентный свет, отражающийся от стальных стен и хромированных поверхностей. За массивным металлическим столом сидел седовласый мужчина в парадной военной форме, его грудь была увешана рядами орденских планок. Вдоль стен, словно безмолвные статуи, выстроились солдаты с автоматическим оружием в руках. Их холодные, пустые взгляды сопровождали каждый шаг семьи Нокс. Как только они переступили порог, двое охранников грубо схватили Томаса под руки. — Эй! Какого черта?! Клара! — в панике закричал он, пытаясь вырваться, но его сопротивление было жалким. Солдаты молча, без малейших усилий, вытащили его за дверь, и тяжелые створки захлопнулись, отрезав его возмущенные вопли. Сын проводил отца долгим, нечитаемым взглядом. Внутри него не шевельнулось ни капли жалости. Только брезгливое осознание того, насколько слаб был человек, который еще утром казался хозяином их дома.       Мужчина в форме медленно поднялся. Заложив руки за спину, он тяжелым шагом обошел стол. Его взгляд впился в Клару, затем скользнул по фигуре мальчика, задержавшись на его светлых волосах, и снова вернулся к женщине. Прошло много лет с тех пор, как генерал видел её в последний раз. Тогда, в разгар войны, она была совсем юной, пылкой военной медсестрой. Клара была ослеплена патриотизмом, искренне верила в свою страну и отчаянно хотела помочь ей победить. Именно этот юношеский максимализм и толкнул её добровольно лечь на операционный стол в секретной лаборатории.       Но война закончилась. Мир изменился. Послевоенная паранойя захлестнула правительство. Созданные ими же сверхлюди, поняв, что из героев они превратились в потенциальную угрозу для национальной безопасности, начали растворяться среди обычного населения. Они меняли имена, прятали лица, боялись показывать свои силы. Но государственная машина не терпела того, чего не могла контролировать. Их выслеживали, словно бродячих собак, и приводили сюда, в бетонные подземелья, чтобы посадить на короткий поводок.       У Клары, казалось, был шанс проскользнуть сквозь эту сеть. Её дар исцеления не мог разрушать города или сбивать самолеты. Она не была угрозой. Она просто хотела исчезнуть, стереть из памяти запах крови и медикаментов, завести свой дом, семью, и притворяться обычной. И генерал позволил ей эту иллюзию. До сегодняшнего дня. Генерал сухо кашлянул, прерывая звенящую тишину. — Вы понимаете, почему вы здесь, Миссис Нокс? — его голос гулким эхом отразился от металлических стен. Клара открыла было рот, её губы задрожали, но ответить она не успела. С тихим шипением пневматики боковая дверь распахнулась. В стерильную мужскую атмосферу зала ворвался резкий стук каблуков. В комнату уверенным, хозяйским шагом вошла женщина. Она была безупречно ухожена: строгий, но элегантный костюм, идеально уложенная короткая стрижка, которая была на пике моды, и яркая, почти вызывающая красная помада, контрастирующая с бледностью её лица. В руках она держала толстую папку с документами. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Солдаты вытянулись по струнке, а генерал недовольно поджал губы. — Добрый день, — её голос был звонким, поставленным и лишенным каких-либо эмоций. Она бросила папку на стол генерала с таким звуком, будто опустила гильотину. — Линда Самерс. Представитель Национального агентства по делам людей со сверхспособностями и безопасности. Она бросила на генерала короткий, снисходительный взгляд, давая понять, кто здесь на самом деле обладает властью. Это была эпоха перехода грубая военная сила уступала место теневым правительственным структурам. — Спасибо, генерал. Дальше это уже по моей части работы. Линда совершенно спокойно, с грацией хищницы, обошла стол и опустилась в кресло генерала, даже не спросив разрешения. Она открыла папку, небрежно перелистнула пару страниц и, наконец, подняла свои цепкие, холодные глаза на Клару. — Присаживайтесь, миссис Нокс. Хотя, в этом досье вы числитесь под другим идентификатором, — Линда сплела пальцы, положив их на стол. — Давайте начнем с самого начала. С вашей трогательной истории о том, как военная медсестра решила стать спасительницей нации, а потом устала и захотела играть в дочки-матери в пригороде. Клара крепче прижала к себе сына, её глаза наполнились слезами. — Я никому не причиняла зла, — прошептала она срывающимся голосом. — Моя сила... она только лечит. Я хотела просто жить спокойно! Линда Самерс снисходительно улыбнулась. Это была страшная улыбка. — Спокойно? В нашем мире, Клара, покой — это привилегия, которую нужно заслужить. Вы правда думали, что мы просто забудем о вас? О правительственной собственности, в которую вложены миллионы долларов? Мы наблюдали за вами с того самого дня, как вы переступили порог своего "уютного" домика. За каждым вашим шагом. За каждым вашим... — Линда перевела взгляд на Габриэля, и её глаза хищно блеснули, — ...отпрыском. Вы никогда не были свободны, Клара. И сегодня ваша отсрочка закончилась. Женщина откинулась на спинку скрипнувшего кресла, её холодный, оценивающий взгляд скользнул по Кларе, а затем остановился на мальчике. В её голосе не было ни капли сочувствия, только сухой, безжалостный прагматизм государственной машины. — У всего есть последствия, Клара, — произнесла Линда, постукивая идеальным маникюром по картонной папке. — Наше правительство запустило этот маховик в попытке создать идеальное оружие, и теперь мы несем ответственность за то, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Люди с вашими... особенностями — это не просто граждане. Это активы. И эти активы должны служить на благо своей страны, если хотят считаться её добропорядочными жителями. В противном случае... Она выдержала театральную паузу, позволяя тишине в стерильном зале стать почти осязаемой. — В противном случае, активы, представляющие угрозу или отказывающиеся от сотрудничества, подлежат утилизации. Чтобы не создавать проблем в будущем. Слово «утилизация» прозвучало буднично, как списание сломанного инвентаря. — Вашему сыну придется пройти тесты, миссис Нокс, — отчеканила агент Самерс. — Мы должны выявить его потенциал. Если ген передался, он физически не сможет жить так же, как обычные дети. Он — бомба замедленного действия в песочнице. И мы должны знать, каков радиус поражения. — Нет! — голос Клары сорвался, эхом отразившись от металлических стен. — Он обычный мальчик! Я полностью его контролирую, клянусь вам! Никогда... никогда не было никаких инцидентов! Линда выгнула бровь, явно не веря ни единому слову. И Клара тоже знала, что лжет. В глубине души, под маской идеальной домохозяйки, она жила в постоянном, изматывающем страхе перед тем, что росло внутри её собственного ребенка. Габриэль обладал тяжелым, сложным характером, который с каждым годом становился всё более пугающим.       Никто, кроме её мужа, не знал, каких титанических усилий стоило Кларе уберечь сына от жестокого мира, а мир — от её сына. Ей пришлось со скандалом забрать его из начальной школы и перевести на домашнее обучение. Всё началось с банальной детской стычки на перемене, но когда Клара прибежала в кабинет директора, учитель с расширенными от ужаса глазами намекнул ей, что Габриэль... слишком силен. Он отшвырнул обидчика так, словно тот был тряпичной куклой. Этот испуганный шепот учителя стал для женщины сигналом тревоги.       С того дня она обучала его сама, запершись в их пригородном доме. Она стала его учителем, надзирателем и психотерапевтом. Она отчаянно пыталась научить его гасить те страшные вспышки гнева, которые пока были лишь отголосками его истинной силы. Она учила его быть мягче, сливаться с толпой, прятать свою гордыню. Однажды, сидя с ним за кухонным столом над прописями, она мягко накрыла его напряженную руку своей. — Габриэль, послушай меня, — ласково сказала она тогда. — Ты должен обязательно говорить «пожалуйста». Даже если тебе этого не хочется. Это очень весомое слово. Оно открывает двери и показывает людям, что ты их уважаешь. Сын тогда медленно поднял на неё взгляд. Его лицо исказила гримаса недетского, высокомерного презрения. — Я никогда не буду так говорить! — процедил он, резко взмахнув рукой, словно отгоняя назойливую муху. В то же мгновение воздух в кухне сгустился, запахло озоном, а радужка глаз Габриэля вспыхнула ядовитым, радиоактивно-зеленым светом. Кларе пришлось немедленно обнять его, прижать к своей груди, используя весь свой успокаивающий, исцеляющий дар, чтобы погасить этот скачок энергии, пока он не разнес кухню в щепки.       Старший Нокс знал об этих инцидентах. И если к самой Кларе и её «бесполезному» дару исцеления он относился более-менее спокойно, то сын был для него неведомой, смертельно опасной территорией. Отец боялся его. И он это прекрасно чувствовал.       Но самым страшным воспоминанием, которое сейчас ледяной иглой пронзило память Клары, был тот случай во дворе. Она мыла посуду, глядя в окно. Габриэль играл на лужайке, но вдруг замер, нагнулся и поднял что-то из высокой травы. Приглядевшись, женщина с ужасом поняла, что это больная, бьющаяся в конвульсиях птица. Мальчик смотрел на умирающее создание огромными, распахнутыми глазами. Внутри него бушевал ураган эмоций смесь жалости, страха и непонимания смерти, с которой он не мог справиться. И эта эмоциональная нестабильность спровоцировала выброс.       Она увидела, как от рук её сына начинает исходить едва заметное марево, а перья на крыльях несчастной птицы внезапно начали тлеть и дымиться. Габриэль вскрикнул, испугавшись собственной разрушительной природы, но не выпустил птицу из рук.       Клара вылетела во двор быстрее ветра. Она выхватила дымящийся комочек из его ладоней, упала на колени прямо в грязь и закрыла глаза. Она сосредоточилась, вливая всю свою любовь и отчаяние в этот крошечный организм. Он смотрел, как ладони матери начинают излучать мягкое, теплое сияние. Жар в её руках сменился пульсирующей жизнью. Когда Клара открыла глаза и разжала ладони, птица, секунду назад стоявшая на пороге смерти от радиационного ожога, встрепенулась, расправила совершенно целые крылья и с громким щебетом взмыла в голубое небо.       Она тогда подняла взгляд на сына. Габриэль смотрел на неё не просто с любовью. В его глазах было чистое, абсолютное благоговение. Он, способный лишь разрушать и сжигать, увидел истинное чудо созидания. В тот момент на залитой солнцем лужайке Клара осознала страшную истину: она была единственным балансом его чудовищных сил. Единственным предохранителем, удерживающим этого ребенка от того, чтобы превратиться в чудовище. И теперь, глядя в холодные глаза Линды Самерс, Клара понимала: правительство собирается забрать у Габриэля этот предохранитель.       Она не смогла его уберечь. Как бы она ни умоляла, как бы ни пыталась заслонить собой, государственная машина с легкостью смяла её материнский инстинкт. Сына забрали.       Следующие несколько недель превратились для Клары в изощренную, высокотехнологичную пытку. Вместе с бледным, трясущимся мужем она была вынуждена сидеть в полутемной комнате для наблюдений и через толстое бронированное стекло смотреть, как её маленького мальчика превращают в лабораторную крысу. Его помещали в изоляторы, заставляли злиться, пугали, измеряли скачки его пульса и фиксировали выбросы энергии. Линда Самерс контролировала каждый этап. Эта женщина в строгих костюмах словно питалась чужой силой. Она часами находилась в камере с Габриэлем, ведя с ним долгие, тихие беседы, которые Клара не могла расслышать из-за звуконепроницаемого стекла. Линда задавала ему вопросы, провоцировала, заставляла его концентрироваться. И самое страшное для матери заключалось не в самих тестах. Самым страшным было то, как на них реагировал Габриэль.       Он не плакал. Он не просился к маме. Оказавшись в центре внимания десятков ученых и военных, маленький Габриэль расцвел. Эти взрослые, облеченные властью люди, смотрели на него не как на ребенка, а как на нечто грандиозное, пугающее и бесконечно важное. И это безмерно льстило его зарождающемуся эго.       В день оглашения результатов Линда Самерс вошла в комнату для наблюдений с торжествующим блеском в глазах. — Потрясающе, — выдохнула она, бросив на стол перед родителями толстую медицинскую карту. — Чистейший ген. Никаких мутационных отклонений, как у вас, Клара. Его тело — это живой реактор. Радиация, кинетическая энергия, распад... С возрастом его способности будут расти в геометрической прогрессии. Ваш сын — абсолютное оружие. Бриллиант нашей программы. Крови стоило Кларе уговорить, умолить, выторговать право не отдавать мальчика в правительственный интернат закрытого типа. Она использовала все аргументы: его нестабильность, необходимость материнского контроля, его привязанность к ней. В конце концов, правительство пошло на уступки, решив, что держать «бомбу» в привычной домашней среде пока безопаснее. Его оставили под её опекой. Но мать просчиталась в одном: она не учла, что сын сам захочет уйти.       Когда Габриэль научился лучше контролировать свои разрушительные выбросы не без помощи методик, переданных агентами, он вернулся в школу. Но это была уже другая, элитная старшая школа, куда его устроили правительственные кураторы       Юный Габриэль Нокс был совершенен. Невероятно красивый, с пронзительными глазами и ослепительной улыбкой. Он был звездой спорта, любимцем учителей и объектом вожделения всех без исключения девчонок. Его школьные годы превратились в бесконечную череду свиданий, побед и триумфов. Он был хищником в загоне с травоядными. Но эта пригородная идиллия, эта «дыра» с подстриженными газонами и одинаковыми домами душила его. Ему было невыносимо скучно среди обычных людей, чьи проблемы казались ему ничтожными.       Семья рушилась на глазах. Мистер Нокс, не в силах находиться под одной крышей с сыном, которого он панически боялся, начал брать бесконечные командировки, неделями не появляясь дома. А с матерью Габриэль теперь говорил холодно, снисходительно и строго по делу. Он больше не смотрел на неё с благоговением. Не дожидаясь совершеннолетия, Габриэль сам начал искать контакты со своими кураторами. Ему нужны были масштаб, слава, признание его исключительности.       Когда ему исполнилось шестнадцать, Национальное Агентство Безопасности (АНБ), которое к тому времени поглотило военные проекты Линды Самерс, официально взяло его под свое крыло. Мир находился на пороге новой эры — «Золотого века Суперов». Правительство активно собирало людей со способностями, формировало из них группы, разрабатывало им костюмы, кодовые имена и легенды. Им позволяли сохранять инкогнито в личной жизни, но на публике они должны были стать героями сошедшими, чтобы защищать общество.       Это было именно то, о чем Габриэль мечтал каждой клеткой своего существа. Быть частью элиты. Быть выше закона, выше обыденности.       Его начали возить на секретные полигоны. Он наблюдал за первыми, уже сформировавшимися суперами — могучими, быстрыми, неуязвимыми. Он впитывал их тактику, тренировал свое тело до изнеможения, учился направлять разрушительные лучи из своих ладоней, расщепляя бетонные блоки в пыль.       Возвращаясь домой после таких тренировок, он был на взводе. Его глаза лихорадочно блестели, а от кожи пахло электричеством и озоном. В эти редкие моменты ледяная корка его высокомерия давала трещину, и он, меряя шагами кухню, рассказывал матери о своих успехах. О том, как он стер в порошок титановую мишень, как обошел на полосе препятствий старших суперов.       Клара сидела за столом, сцепив дрожащие руки в замок, и тихо слушала. Глядя на его горящие от восторга глаза, она отчаянно пыталась найти в этом утешение. «По крайней мере, он нашел свое место», — с тяжелым сердцем думала она, провожая взглядом его широкую спину. Мир безвозвратно менялся. Отношение к суперам переходило от страха к обожанию. Создание образа супергероя требовало и подходящего портного. И АНБ знало, к кому обратиться.       Для разработки его первого официального костюма была приглашена Эдна Мод — женщина, чье имя уже тогда произносилось в правительственных и модных кругах с одинаковым трепетом. Она была гениальна, эксцентрична и абсолютно, непробиваемо равнодушна.       Он, привыкший к тому, что все вокруг тают от одного его взгляда, впервые в жизни столкнулся с человеком, которого его внешность и сила совершенно не впечатляли. Часами он был вынужден стоять посреди её стерильно-белой, минималистичной студии почти обнаженным лишь в обтягивающих шортах, пока Эдна, словно хищная птица, кружила вокруг него. Она была крошечной, едва доставала ему до груди, но её авторитет заполнял собой всю комнату, давя на Габриэля многотонным прессом. Её пронзительный, строгий взгляд сквозь толстые круглые стекла очков сканировал его не как человека, а как кусок нестабильной, опасной материи. — Слишком много неконтролируемого излучения, — презрительно бросила она, ткнув в его идеальный пресс тонкой металлической указкой. От её прикосновения по коже Габриэля пробежали зеленые искры. Эдна даже не моргнула. — Ты фонишь, мальчик мой, как протекающий реактор. Если я одену тебя в спандекс, ты сожжешь его дотла, а заодно и половину зевак, которых бросишься спасать. Это безвкусно. И крайне непрофессионально! Он попытался было возмутиться, высокомерно вздернув подбородок, но Эдна резко ударила указкой по его ноге. — Молчать, когда я работаю! — рявкнула она так, что Габриэль инстинктивно вздрогнул. Именно с того самого дня, стоя под её испепеляющим взглядом, он начал испытывать перед этой маленькой женщиной первобытный, необъяснимый страх. Она видела его насквозь.       Благодаря её гениальности был создан шедевр инженерной и текстильной мысли. Костюм Габриэля не был просто тканью. Это была сложнейшая система микроволокон, переплетенных с изолирующими полимерами. Костюм поглощал излишки его радиационной и кинетической энергии, аккумулировал их и позволял ему использовать свою чудовищную мощь направленно, не превращая всё вокруг в радиоактивный пепел. Костюм стал его второй кожей, его клеткой и его броней. Габриэлю дали кодовое имя. Гамма Джек. Имя, которое навсегда оставило ненавистное, старое в прошлом.        Он был готов к великим свершениям. Он жаждал, чтобы мир пал к его ногам. Но реальность оказалась до зубовного скрежета скучной.       Его первые выходы в свет под кураторством АНБ были жалкими. Агентство боялось выпускать его на крупные задания. Гамма Джек ловил грабителей банков, останавливал угонщиков, позировал для правительственных газет и сгорал от ярости, выполняя эти ничтожные, по его меркам, задачи. Внутри него копилось напряжение, требующее масштабного выхода. И этот день настал. В один из душных летних дней по всем закрытым каналам АНБ взвыла сирена тревоги. В самом сердце Метровилля, в гигантском коммерческом центре, полном людей, произошло дерзкое нападение. Двое террористов-экстремистов, вооруженных новейшими технологиями, заложили в несущие конструкции здания мощнейшую бомбу.       Службам безопасности удалось эвакуировать большинство посетителей, когда прогремел взрыв. Он был такой силы, что содрогнулась земля. Фасад здания обрушился, превратив нижние этажи в дымящуюся, искореженную братскую могилу из бетона и арматуры. Сотни людей оказались в ловушке под многотонными обломками, а двое преступников, закованных в бронированные экзоскелеты, засели на верхних этажах, удерживая заложников и грозя подорвать оставшуюся часть комплекса. Обычная полиция была бессильна. Армия не успевала.       В наушнике Джека, находившегося на базе, раздался напряженный голос куратора из АНБ. Им нужен был кто-то, способный пробить бетон, не подорвав здание окончательно. Им нужен был грубый, концентрированный хаос. — Джек, — голос в рации дрогнул. — Это твой выход. Джек медленно растянул губы в хищной, предвкушающей улыбке. Кровь в его жилах закипела, а костюм от Эдны Мод отозвался легким гулом, готовясь поглощать высвобождающуюся энергию.       Воздух вокруг полуразрушенного коммерческого центра был густым от едкого черного дыма, бетонной пыли и запаха жженой проводки. Снаружи царил абсолютный хаос: выли сирены скорой помощи, кричали люди. Двое незнакомых Джеку суперов старшего поколения, облаченные в старомодные трико, занимались тем, что он в глубине души считал «черновой работой» — оттесняли толпу зевак и уводили уцелевших подальше от готового рухнуть фасада.       Сконцентрировав энергию в ладонях, он мощным, контролируемым импульсом отправил себя в воздух, пробив остатки стеклянного купола, и приземлился на самом верхнем этаже в эпицентре взрыва. Здание угрожающе стонало, стальные балки скрежетали, грозя обрушить остатки крыши прямо им на головы. Террористов здесь уже не было они отступили, оставив после себя лишь смерть и разрушение.       Джек шел сквозь дым, его новый, высокотехнологичный костюм поглощал излишки радиации, которую начало выделять его тело от выброса адреналина. Он искал выживших, чтобы эффектно вынести их на камеры, но вместо этого замер, словно пораженный молнией. Сквозь плотную пелену серого дыма пробивалось мягкое, теплое свечение. Такое знакомое. Такое родное. Это была его мать. Она стояла на коленях посреди искореженного бетона, в порванном и испачканном сажей платье. Она могла бы спастись. Могла бы спуститься вниз вместе с остальной толпой до того, как лестничные пролеты обрушились. Но Клара Нокс, бывшая военная медсестра, чье сердце всегда было слишком велико для этого жестокого мира, не смогла пройти мимо тех, кому повезло меньше. Её ладони излучали то самое спасительное, исцеляющее сияние, пока она пыталась стабилизировать мужчину с тяжелой травмой грудной клетки. — Мама?! — его голос сорвался. Вся его напускная бравада, всё высокомерие, испарились в одну секунду. Под маской Гаммы Джека снова оказался испуганный маленький мальчик. Он бросился к ней, забыв обо всем на свете. Схватив её за хрупкие плечи, он рывком поднял её на ноги. — Что ты здесь делаешь?! — закричал он, перекрывая грохот осыпающихся перекрытий. Его глаза лихорадочно светились зеленью от подступающей паники. — Тебе нужно срочно уходить! Здание сейчас рухнет! Я вытащу тебя отсюда! Он хотел подхватить её на руки, вырвать из этого ада, наплевав на всех остальных. Но мать с неожиданной силой уперлась руками в его грудь. Она была слаба, задыхалась от дыма, но в её глазах горела упрямая, непреклонная решимость. Она схватила сына за руку в защитной перчатке и с силой сжала её, указывая свободной рукой вглубь задымленного зала. Там, под рухнувшей вентиляционной шахтой, виднелись силуэты еще нескольких застрявших людей. Они звали на помощь. — Выведи их, Габриэль, — её голос был тихим, но в нем звучала сталь, которую он так редко в ней видел. — Им нужна твоя сила. Спаси их. — Я не оставлю тебя здесь одну! — огрызнулся он, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Мой приоритет — это ты! — Твой приоритет — быть тем героем, которым ты можешь стать, — твердо ответила Клара. Она смотрела на него снизу вверх. Джек тяжело дышал, разрываясь между приказом матери и своим желанием защитить только то, что принадлежало ему. И в этот момент, посреди горящего, рушащегося небоскреба, Клара сделала то, что заставило время вокруг них остановиться. Она подняла дрожащую, испачканную в чужой крови и саже руку, и ласково коснулась его щеки. Её пальцы мягко, с бесконечной материнской нежностью, поправили выбившуюся из идеальной укладки светлую прядь. Этот жест был таким интимным, таким домашним, что резко контрастировал с окружающим их кошмаром.       Мать смотрела на него, и в её глазах не было ни страха перед его силой, ни того отчуждения, которое росло между ними последние годы. Не было там и скептицизма его отца. Там была лишь чистая, абсолютная гордость. В её глазах он больше не был тем опасным, нестабильным мальчиком, цепляющимся за её юбку на кухне. Он был высоким, сильным мужчиной. — Какой же ты стал сильный, мой мальчик, — прошептала она, и на её губах появилась легкая, гордая улыбка. — Я так тобой горжусь. А теперь... иди и покажи им всем, кто ты такой. Это было именно то признание, та валидация, которой он жаждал всю свою жизнь. Эти слова стали для Джек мощнейшим катализатором. Ради этого взгляда он был готов разорвать в клочья весь мир. Он медленно кивнул, его челюсти сжались. Выпустив её плечи, Джек развернулся лицом к завалам, чувствуя, как костюм пульсирует от переполняющей его энергии.       Он действовал с ювелирной точностью. Подавив клокочущую внутри ярость, он выпускал энергию дозированными импульсами, расщепляя искореженный металл и куски бетона, преграждавшие путь. Дотронувшись до коммуникатора, он скоординировал действия с суперами внизу. Работа закипела: они методично, одного за другим, передавали израненных, задыхающихся людей по цепочке, уводя их от края пропасти. Когда до спасения последних заложников оставались считанные минуты, со стороны верхних ярусов раздался оглушительный грохот. Очередной, скрытый заряд террористов детонировал, сотрясая остов здания. С потолка обрушился водопад из пыли, бетона и битого стекла. В ту же секунду ледяная, парализующая паника стальной хваткой сжала сердце Джека.       Сунув последнего спасенного в руки подоспевшего супера, он, не оглядываясь, рванулся вверх. Густой, маслянистый дым застилал обзор, превращая мир в серый кошмар. — Мама! — крик отчаяния сорвал ему горло. Сквозь какофонию разрушения пробился надрывный кашель. Джек метнулся на звук. Клара висела над провалом, из последних сил вцепившись побелевшими пальцами в покореженную арматуру. Пробиваясь к ней сквозь стену летящего мусора, он отчаянно вытягивал руку. Еще пара метров. Еще одна секунда. Но металл с протяжным стоном поддался. Его мать сорвалась вниз с пронзительным, полным ужаса визгом, который навсегда отпечатался на подкорке Джека.       С истошным воплем он бросился в бездну следом за ней. Пыль забивалась в глаза, но для него время словно превратилось в густую смолу. В этом мучительном, замедленном падении он видел каждую деталь: её искаженное страхом лицо, разметавшиеся идеальные светлые волосы, блестящие от слез глаза. Она была его единственным якорем в этом мире, единственным человеком, ради которого вообще стоило быть героем.       Джек не заметил, как горячие, давно забытые слезы прочертили дорожки на его лице. Он тянулся к ней всем своим естеством. Клара протянула руку в ответ. Расстояние между ними сокращалось, но она всё еще была недосягаема. Внутри Джека бушевал термоядерный хаос, энергия билась о костюма, грозя разорвать его на атомы от запредельного отчаяния. И в этот миг в него на полном ходу врезалась сорвавшаяся балка перекрытия. Удар вышиб из него дух, отбросив в сторону на спасительную, но роковую долю секунды. Вспышка чистой радиации мгновенно испепелила препятствие, превратив его в пепел, но было поздно. Глухой, тошнотворный звук удара эхом разнесся в голове Джека. Его мать разбилась. Её тело, словно сломанная фарфоровая кукла, неестественно обмякло среди острых обломков внизу. Он застыл в воздухе, медленно опускаясь на колени прямо в серую пыль. Его глаза были широко распахнуты от неверия, он замер в абсолютном, парализующем ужасе, не в силах осознать картину, которая только что навсегда разорвала его душу.       Джек рухнул на колени прямо в бетонное крошево. Осколки впились в ткань его костюма, но он не почувствовал этого. Мир вокруг сжался до одной единственной точки неподвижного тела матери. Его руки, сейчас дрожали мелкой, жалкой дрожью. Он робко, словно боясь причинить ей еще большую боль, коснулся её волос. Идеальные светлые пряди слиплись, став грязно-оранжевыми от въевшейся кирпичной пыли и крови. — Мама... — позвал он глухо. Ответа не было. Клара была супером, но её дар предназначался только для других. Её способности оказались слишком уязвимыми, слишком хрупкими, чтобы спасти её саму в этом каменном аду. Её сердце всегда было слишком добрым и слишком человечным для того жестокого мира, который они сами же и создали.       Джек до боли, до привкуса железа прикусил губу, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, но слезы уже бесконтрольно текли по его перепачканному лицу. Дрожащими пальцами он потянулся к её широко открытым глазам, в которых навсегда застыл испуг, и бережно опустил веки. Её тело было еще теплым. Он осторожно, словно она была из тончайшего стекла, приподнял её и прижал к своей груди. Чужая кровь размазалась по его скулам, смешиваясь со слезами и грязью, но Гамма Джеку было абсолютно всё равно. — Пожалуйста... — сорвалось с его губ жалким, надломленным всхлипом. Он прижался к ней крепче, раскачиваясь из стороны в сторону. — Пожалуйста... пожалуйста... То самое весомое слово. Слово, которое он клялся никогда не произносить. Теперь он повторял его мягким, детским голосом, умоляя всё и всех обернуть время вспять. Но чудо не произошло. И тогда на смену всепоглощающему горю пришла слепая, чистая ярость.       Она зародилась внутри, как цепная реакция — черная, первобытная, не знающая границ. Глаза Джека распахнулись, вспыхнув ослепительным, ядовито-зеленым светом. Энергия, которую он больше не хотел и не мог сдерживать, вырвалась наружу сокрушительной волной, выжигая кислород и оплавляя арматуру вокруг него. Высокотехнологичный костюм, рассчитанный на колоссальные нагрузки, жалобно затрещал. По черному полимеру поползли светящиеся трещины, материал не справлялся с давлением разрастающегося внутри хаоса.       Где-то снаружи, за периметром оцепления, асфальт начал угрожающе плавиться. Оставшиеся суперы, с ужасом наблюдая, как руины здания начинают светиться изнутри зловещим зеленым заревом, связались с агентами АНБ. Дозиметры зашлись в истеричном писке. Ситуация выходила из-под контроля.       Крики агентов потонули в визге тормозов. К оцеплению резко подлетел черный правительственный автомобиль. Дверь распахнулась, и на улицу стремительно вышла Линда Самерс. Годы взяли свое: в её волосах пролегла заметная седина, а на лице появились легкие морщины, но её хватка осталась прежней. Несмотря на жару, она была укутана в массивную шубу. Ей мгновенно доложили о происходящем внутри. Линда смерила растерянных агентов уничтожающим взглядом. — И что вы стоите здесь?! — её голос сорвался на крик, перекрывающий вой сирен. — Ждете, чтобы все померли от радиации?! Сделайте что-нибудь! Где блокаторы?! Она развернулась к кураторам, её глаза метали молнии. — Где Поглощатель?! — рявкнула она, вспоминая о Супере, чей дар был единственным ключом к спасению. — Немедленно тащите его сюда! Он единственный, кто может противостоять Джеку и не получить раны от радиации! Живо! Радиационный фон рос с каждой секундой, грозя превратить квартал в пепел.       Тот день вошел в историю АНБ как одна из самых черных и засекреченных страниц. Операция по спасению обернулась катастрофой. Поглощателю удалось утихомирить Гамма Джека, но это стоило неимоверных усилий и едва не стоило жизни ему самому. Обезумевший от горя Джек превратился в живой реактор, рыча, что убьет любого, кто посмеет сделать к нему хоть шаг. Лишь когда мощнейшие правительственные блокаторы, вживленные в его костюм, были активированы дистанционно, его тело сдалось. Джек рухнул на бетон без сознания, погрузившись во тьму.       Здание, вернее то, что от него осталось, превратилось в зону отчуждения. Из-за зашкаливающего уровня радиации территория была немедленно оцеплена, и внутрь допускались лишь военные и агенты в тяжелых защитных скафандрах.       Джека поместили в специализированный изолятор глубоко под землей. Камера представляла собой свинцовую коробку, напичканную датчиками, где за каждым его вздохом велось круглосуточное наблюдение на случай нового срыва. Тем временем в высотных кабинетах решалась его судьба. Линда Самерс стояла в просторном кабинете главы АНБ, докладывая о последствиях инцидента. Глава агентства, седой мужчина с жестким профилем, стоял спиной к ней, глядя сквозь огромные витражные окна на вечерний город. В его руке мерно покачивался стакан с янтарным виски. — Он нестабилен, — произнес он коротко и ясно. Звук его голоса разрезал тишину кабинета. Он сделал медленный глоток и обернулся к Линде. — Смерть матери стала для него фатальным потрясением. Теперь неизвестно, чего от него ожидать. В любую секунду этот мальчишка может решить, что в её смерти виноваты мы, и обратить всю свою радиоактивную ярость против нас. Линда выпрямилась, её лицо оставалось непроницаемой маской. — Гамма Джек слишком ценный актив, чтобы позволить ему выскользнуть из нашей хватки, сэр, — холодно парировала она. — Да, несомненно, он больше никогда не будет прежним. Но я беру на себя личную ответственность за то, чтобы вернуть его под контроль. Он продолжит работать на АНБ. У него просто не будет другого выбора... В своем стерильном изоляторе Джек медленно сходил с ума. Он сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Он почти не спал, не притрагивался к еде и отказывался говорить с кем-либо из агентов или врачей. Лишь однажды, когда тишина стала невыносимой, он хрипло спросил в камеру наблюдения: — От нее... осталось хоть что-то? Его терзал первобытный ужас от мысли, что тем самым взрывом энергии он мог испепелить тело собственной матери, стерев её с лица земли окончательно. Но ответом ему была лишь глухая тишина.       Линда Самерс стала первым человеком, чьи шаги нарушили его изоляцию. Дверь камеры с шипением отъехала в сторону. Она вошла уверенно, держа в руках неизменную папку, и остановилась в паре метров от него. Женщина методично и безжалостно начала свой рассказ. Она поведала ему о том, как шла зачистка сектора, пока он был в отключке, о резонансе в прессе и о том, как пришлось прикрывать его срыв. — До твоего отца уже дошла новость, — произнесла она ровным тоном. — Тот прах, который наши люди смогли идентифицировать и собрать в эпицентре, мы отправили ему домой. Джек вздрогнул, словно от удара током. Прах. Значит, он всё-таки сжег её. — Это меньшее, что я могла сделать, — добавила Линда, глядя на него сверху вниз, — учитывая масштабы последствий твоих ошибок. В камере резко упала температура, а воздух стал теплее. Джек медленно поднял голову. Его глаза, воспаленные от слез и бессонницы, вспыхнули ядовитым, пульсирующим зеленым светом. В этот момент он ненавидел эту женщину больше всего на свете, внутри него взревело желание просто испепелить её на месте, оставить от неё лишь горстку углей. Но Линда даже не дрогнула. Она шагнула ближе и чеканя каждое слово, произнесла строгим, стальным голосом: — Даже не смей. Не смей обвинять нас в случившемся, Джек. Это была критическая ситуация, которую никто из нас не мог проконтролировать. Твоя мать сделала свой выбор, оставшись там. А теперь тебе предстоит сделать свой. Ответом ей стали лишь опасные зеленые всполохи в его воспаленных глазах. Линда, не дрогнув, с силой хлопнула ладонью по холодному металлу стола. — У тебя есть выбор, Джек, — её голос звенел от напряжения. — Ты остаешься с нами. Получаешь деньги, славу, статус неприкасаемого героя. Или ты становишься врагом народа. И не только для простых людей, но и для других суперов. Каким бы всемогущим ты себя ни считал, ты — человек из плоти и крови. У тебя есть уязвимости. И Агентство без колебаний сотрет тебя в порошок, если ты станешь угрозой. Джек ничего ей не ответил. Когда она ушла, он остался один на один со своим мраком. Внутри него бушевал токсичный коктейль из скорби и всепоглощающей ненависти к злодеям, к жалким гражданским, к самому себе. Если бы он слушал свой инстинкт, если бы расставил приоритеты иначе, она была бы жива. В тишине изолятора он маниакально прокручивал в памяти её лицо, панически боясь забыть хоть одну черту. Клара навсегда стала для него абсолютным эталоном того, какой должна быть женщина. Лишь на третий день беспросветной изоляции Джек принял решение. Он останется. Он будет их примерным мальчиком, но только на своих, пока еще скрытых условиях.       Его выпустили, но не вернули на улицы немедленно. АНБ повысило рейтинг его опасности, установив жесточайший контроль. Целый год он провел в тени, переосмысливая себя. Он окончательно порвал связи с отцом и не нашел в себе сил прийти на официальные похороны.       Но он знал, где она покоится. В сумерках, скрываясь от лишних глаз, он часто приходил к её могиле. На холодном камне он подолгу стоял в тишине, всегда оставляя после себя искусно собранные флористические композиции свежие белые лилии, бережно уложенные в элегантные подарочные корзины.       К концу этого года завершилась масштабная реконструкция Башни героев. Это монументальное здание представляло собой темный, мрачный небоскреб, возвышающийся над городом, словно непреступная крепость с тонированными стеклами. Именно здесь Джек начал постепенно возвращаться в общество равных себе: Апогея: С её невероятным интеллектом и властью над гравитацией они часто проводили время за интеллектуальными беседами и играми, обсуждая ничтожность обычных людей, Вселенский человек: Его колоссальное высокомерие и способность манипулировать атомной плотностью делали его достойным собеседником их непомерные эго постоянно соревновались друг с другом, Блейзстоун: Горячая, импульсивная повелительница огня. Её вспыльчивый характер и разрушительная плазменная энергия резонировали с внутренней нестабильностью самого Джека.       Когда период изоляции подошел к концу, мир увидел совершенно нового героя. Гамма Джек вышел под вспышки фотокамер, источая абсолютную, магнетическую уверенность. От сломленного юноши не осталось и следа. Он лучезарно улыбался, играл на публику и демонстрировал безупречный стиль, за что пресса и поклонники мгновенно дали ему второе прозвище — «Красавчик Джек».

***

Тяжелая, почти осязаемая тишина опустилась на гостиную пентхауса, как только отзвучало последнее слово. Эхо прошлого, казалось, все еще витало в холодном, стерильном воздухе роскошной квартиры.       Джек откинулся на спинку дивана и медленно перевел взгляд на Грейс. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то бесконечно усталое и уязвимое, но он тут же мастерски спрятал это за своей фирменной, ироничной усмешкой. — Ну что, дорогая? — протянул он с напускной легкостью, хотя его голос звучал чуть глуше обычного. — Тронула тебя эта маленькая семейная драма? Грейс сидела неподвижно, судорожно сжимая в пальцах ткань своего платья. Костяшки её пальцев побелели. Она даже не предполагала, что, задав, казалось бы, простой вопрос о его семье, она сорвет печать с такого темного, зияющего колодца в его прошлом. За этим блестящим фасадом Красавчика Джека скрывалось слишком многое — бездна боли, чувство вины и жестокая манипуляция со стороны тех, кто должен был защищать. И сейчас, глядя на него, Грейс с пугающей ясностью осознала: она не уверена, сможет ли когда-нибудь по-настоящему узнать его до конца. Он был соткан из смертельно опасных сюрпризов.       Видя, что ей нужно время переварить услышанное, Джек не стал нагнетать. Он плавно поднялся со своего места, демонстрируя идеальный контроль над своим телом, и отошел к массивному бару из черного мрамора. Звякнул хрусталь. Он щедро плеснул себе на два пальца крепкого янтарного виски. — Мне очень жаль... — наконец нарушила она тишину. Её голос прозвучал тихо, но наполнил собой всю комнату. — Твоя мать была сильной женщиной. Очень сильной. Джек, собиравшийся сделать глоток, замер. Он не обернулся к ней. Его спина напряглась, а рука, сжимавшая тяжелый стакан, едва заметно дрогнула. Грейс видела лишь его профиль, отражающийся в темном стекле панорамного окна. Его лицо стало задумчивым, маска высокомерия дала крошечную трещину. — Знаешь... — произнес он вдруг тихо, словно мысли сами сорвались с губ, помимо его воли. — Ты бы ей понравилась. Слова повисли в воздухе. В них было столько скрытой тоски, что у Грейс перехватило дыхание. Но не успела она ответить, как Джек моргнул, сбрасывая наваждение. Он резко запрокинул голову, выпивая виски почти залпом, и тихо, хрипло рассмеялся себе под нос, возвращаясь в привычный образ. — Ладно, — он со стуком поставил пустой стакан на барную стойку. В его голосе снова зазвучала холодная сталь. — С меня хватит на сегодня. Мне нужен отдых после стольких сентиментальных излияний. Он направился к своей спальне, даже не взглянув на неё. Но Грейс, обладая цепким умом, видела его насквозь. Ему не нужен был сон. Ему было невыносимо тяжело погружаться в эти воспоминания, вытаскивать их на свет.       Раздался тихий щелчок электронного замка тяжелая дверь его спальни закрылась, отрезая его от остального мира.       Грейс осталась одна в огромной, тускло освещенной гостиной. Она сбросила туфли и, забравшись с ногами на кожаный диван, обхватила колени руками. Снаружи, за стеклами темного небоскреба, собиралась буря. Ночной Метровилль тонул во мраке, и Грейс неотрывно смотрела, как крупные, тяжелые капли дождя синхронно стучат по стеклу, оставляя за собой извилистые влажные дорожки.       Грейс еще какое-то время сверлила взглядом закрытую дверь, слушая, как барабанит дождь по панорамным окнам. Разум твердил ей, что лучше оставить его одного, что безопаснее держаться на расстоянии. Но что-то внутри то ли глупое сострадание, то ли та самая тяга к темным секретам, которую он в ней пробудил, заставило её подняться с дивана.       Она несмело подошла к спальне и тихо постучала костяшками пальцев по темному дереву. Ответа не последовало. Затаив дыхание, Грейс осторожно нажала на ручку. К её удивлению, электронный замок мягко щелкнул, и дверь бесшумно приоткрылась он не запер её.       Спальня Джека тонула в полумраке, освещаемая лишь тусклым светом ночного города, пробивающимся сквозь пелену дождя. Он лежал поперек огромной кровати, прямо поверх темного шелкового покрывала, уткнувшись лицом в подушки. В этой позе, лишенной всякой картинной грации и высокомерия, он казался на удивление уязвимым. Грейс бесшумно ступая по густому ворсу ковра, подошла ближе. — Джек... — тихо, почти шепотом позвала она. Его реакция была молниеносной, выдавая рефлексы супера. Рука Джека резко метнулась вверх, и его пальцы сомкнулись на её запястье. Хватка была стальной, но не причиняющей боли скорее отчаянной, словно он схватился за спасательный трос.       Он медленно приподнялся с подушек. Знаменитая идеальная укладка была безнадежно испорчена: светлые пряди в беспорядке упали на лицо, скрывая глаза и то выражение, которое он так отчаянно не хотел ей показывать. Не говоря ни слова, он подался вперед и, уткнувшись лицом прямо в живот Грейс, крепко обхватил её руками за талию.       Грейс невольно вздрогнула. От его тела, даже сквозь ткань её платья, исходил нечеловеческий, пульсирующий жар физическое проявление той энергии и той боли, которая сейчас сжигала его изнутри. Но она не отстранилась. Её ладонь, свободная от его хватки, неуверенно, а затем всё более смело опустилась на его взлохмаченные светлые волосы. — Останься... — сорвался с его губ едва слышный, хриплый шепот. В этом одном слове не было ни приказа, ни привычной насмешки. Только глухая мольба человека, который слишком устал нести на своих плечах небо. Грейс ничего не ответила, лишь мягко провела пальцами по его волосам в знак молчаливого согласия. Спустя какое-то время они лежали на его колоссальной кровати бок о бок. Полумрак комнаты укрывал их, словно тяжелое бархатное одеяло. Джек лежал на спине, заложив одну руку за голову, и неотрывно смотрел вверх.       Весь потолок над кроватью представлял собой огромное тонированное зеркало . Но сейчас, глядя в свое отражение, Джек словно искал в нем не Красавчика Джека, а того разбитого Габриэля, потерявшего всё в руинах бетонного здания. Его вторая рука крепко, переплетя пальцы, держала руку Грейс. От его ладони исходило ровное, успокаивающее тепло.       Грейс смотрела в то же зеркало, видя, как странно и в то же время правильно они смотрятся вместе в этой тишине. Обычная девушка и всемогущий, но сломленный супер. Под аккомпанемент дождя, барабанящего за окном, они оба молчали. Слова были абсолютно не нужны по крайней мере, этой ночью. Впервые за всё время их знакомства между ними не было ни фальши, ни язвительных пикировок, ни правительственных тайн. Была только обнаженная, тихая реальность.