Глава 7: Утечка информации, или Блядский триггер золотого мальчика

      Слух, как вонючий газ, просочился в щели Хогвартса за сутки. Панси Паркинсон, эта богиня информационной войны, сделала своё чёрное дело виртуозно. К утру все уже знали: Малфой и Грейнджер. Ночью. Библиотека. Одна кружка на двоих.       Драко узнал об этом по тому, как на него смотрели за завтраком. Не с ненавистью. С любопытством. Грязным, похотливым интересом. Забини присвистнул:       — Ну что, Малфой, разбираешься в сортах виски? Или в гриффиндорках?       Нотт, не отрываясь от кофе, мрачно пробормотал:       — Поздравляю. Ты перешёл из категории «военный преступник» в категорию «перспективный ублюдок». Умничка.       Но настоящий пиздец наступил после зельеварения. Рон Уизли, этот рыжий баран с интеллектом кирпича, перегородил ему дорогу в коридоре. Лицо его было красно не только от волос.       — Слышал, ты, мразь, подкатываешь к Гермионе? — выпалил он, сжимая кулаки.       Драко остановился, медленно вынул руки из карманов. Старая ярость, знакомая и сладкая, закипела в крови. Так просто, так по-скотски.       — Уизли, — сказал он тихо, с наслаждением растягивая слова. — Твоя бывшая может сама решать, с кем ей пить. Или тебя волнует, что кто-то трахает твои недотраханы?       Это было ниже пояса. Грязно. И чертовски эффективно. Рон взревел и рванулся вперёд. Драко уже готовился к удару, к драке, к чему-то простому и понятному, как кулак в зубы.       Но тут между ними возник Гарри Поттер. Не геройски. С видом дохуя уставшего отца, разнимающего дерущихся детей.       — Хватит! — его голос резанул, как лезвие. — Рон, заткнись. Малфой, проваливай.       — Он, блять… — начал Рон.       — Я сказал, заткнись! — Поттер повернулся к Драко, и в его глазах горело не праведное возмущение, а чистая, неподдельная усталость. — А ты. Твоя единственная работа здесь — не создавать проблем. Знаешь, что будет, если ты его ударишь?       Драко оскалился.       — О, знаю. Отправят в Азкабан. Испортят статистику по реабилитации. Какая потеря для общества.       — Нет, — холодно парировал Поттер. — Гермиона будет винить себя. Потому что она, в своём ебанутом идеализме, поверила, что в тебе есть что-то, кроме говна. И это её сломает. Ещё сильнее, чем всё, что было до этого.       Слова попали точно в цель. Не в гордость. Глубже. В то немногое, что в нём ещё оставалось живого.       — Так что сделай мне одолжение, — продолжил Поттер, его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Иди нахуй. И не порть ей жизнь ещё больше. Она и так через слишком многое прошла из-за таких, как ты.       Драко замер. Он смотрел на Поттера и видел не героя. Не соперника. Видел человека, который отчаянно защищает то, что у него осталось. И в этот момент он понял, что между ними нет разницы. Оба — продукты одной войны. Оба с провалами вместо души.       Он не сказал ничего. Развернулся и пошёл прочь. Шаги его отдавались в тишине коридора. Он не слышал, как Поттер уводит взбешённого Уизли.       Он видел только её лицо. Её усталые глаза. «Если я оставлю в покое одну глыбу, рухнет вся стройная картина мира».       Чёрт.       Он пришёл в гостиную Слизерина и упал в кресло. Нотт молча пододвинул ему стопку. Драко залпом её осушил.       — Паркинсон? — спросил он хрипло.       — Кто же ещё, — кивнул Нотт. — Ставки подскочили. Теперь большинство уверено, что вы переспите до Зимнего Бала.       Драко с силой поставил стопку на стол.       — Блять.       — Именно, — философски заключил Нотт. — Но, похоже, тебя волнует не это. А то, что сказал Поттер.       Драко резко поднял на него взгляд.       — Меня не волнует ни хера, что говорит Поттер.       — Конечно, нет, — Нотт отпил свой виски. — Поэтому ты сидишь здесь с лицом человека, который только что осознал, что он не просто ублюдок, а ублюдок с последствиями. Добро пожаловать в ад осознанности, друг мой. Здесь прохладнее, чем ты думал.       Драко не ответил. Он смотрел на огонь в камине и думал о том, что Поттер был прав. Он — ядовитый сорняк в её ухоженном саду. И единственный способ не сломать её — это позволить ей вырвать себя с корнем.       Или… научиться не быть ядовитым.       Блять. Последнее звучало как самая сложная задача в его жизни.

***

      Он просидел в кресле до тех пор, пока огонь в камине не начал затухать, превращаясь в горстку тлеющих углей. Нотт давно ушёл, бросив на прощание что-то насчёт «экзистенциального кризиса как формы мастурбации для аристократов». Пустота гостиной давила на уши, и в тишине Драко снова и снова прокручивал слова Поттера.       «Она и так через слишком многое прошла из-за таких, как ты».       «Таких, как ты». Пожирателей. Ублюдков. Трусов. Он встал, и его тело заныло, будто он только что вышел из долгой и грязной драки. Поднявшись в свою комнату, он застал там Забини, который с довольным видом натирал какое-то зелье для блеска волос.       — А, наш Казанова вернулся, — проворковал Блейз. — Ну что, рассказывай, какая она в постели? Я всегда предполагал, что она…       — Заткнись, — отрезал Драко, с силой швырнув мантию на кровать. — Или я превращу твои любимые лакированные туфли в пару садовых гномов.       Забини поднял брови, но, увидев выражение его лица, благоразумно заткнулся.       Одиночество не принесло покоя. Слова Поттера впивались в мозг, как заноза. Он лёг на кровать, уставившись в каменный потолок. В голове всплыли обрывки воспоминаний. Отец. Его холодные, отточенные речи о превосходстве. Мать, с её тревожными глазами и молчаливым согласием. Первый раз, когда он назвал Гермиону «грязнокровкой». Её лицо тогда — не злое, а оскорблённое. Боливийский побег. Страх, липкий и всепоглощающий. Её же лицо, годы спустя, в Суде — бледное, но непоколебимое, когда она говорила в его защиту.       «Она будет винить себя».       Он вскочил с кровати, чувствуя, что сейчас взорвётся. Ему нужно было движение. Ему нужно было… чёрт, он не знал, что ему нужно.       Он снова оказался в библиотеке. На том же месте. Стол был пуст. Никаких следов её присутствия. Только пыль и тишина. Он провёл рукой по столешнице. Холодное дерево.       — Искал меня? — раздался голос сзади.       Он резко обернулся. Она стояла в нескольких шагах, закутанная в тёмный плащ. Лицо было уставшим, но взгляд — твёрдым.       — Где твой телохранитель? — ядовито спросил он. — Поттер не боится, что я наброшусь на тебя в тёмном углу?       — Гарри не мой телохранитель, — ровно ответила она. — А ты… я думаю, если бы ты хотел на меня наброситься, у тебя уже были бы возможности.       Они смотрели друг на друга в полумраке. Никаких бутылок. Никаких улыбок. Только тяжёлое, наэлектризованное молчание.       — Слухи долетели, — сказала она наконец. Не спрашивала. Констатировала.       — Паркинсон — гений пиара, — усмехнулся он. — Должен ли я извиниться за урон твоей и без того сомнительной репутации?       — Моя репутация пережила и не такое, — она сделала шаг вперёд. — Меня волнует другое. Рон и Гарри… Слова были сказаны.       — О, да, — Драко закинул голову. — Твой золотой мальчик доходчиво объяснил мне, что я — говно на подошве твоего жизненного пути. И знаешь что? Он не соврал.       Она смотрела на него, и в её глазах было что-то невыносимое. Не жалость. Понимание.       — Он не прав, — тихо сказала она.       Драко фыркнул.       — В какой части? В той, где я говно? Или в той, где я порчу тебе жизнь?       — В той, где он думает, что я хрупкая фарфоровая кукла, которую нужно защищать от тебя, — её голос приобрёл стальные нотки. — И в той, где он думает, что я не несу ответственности за свой собственный выбор. Я знала, на что шла, соглашаясь быть твоим куратором. Я не ребёнок.       — А я? — его голос сорвался, прозвучав неожиданно громко в тишине. — Я что, твой выбор, Грейнджер? Твой новый благотворительный проект? «Починим сломанного Малфоя»?       Она не ответила. Простояла так ещё мгновение, потом развернулась и ушла, не оглядываясь. Так же, как и он тогда.       Драко остался один. Слова Поттера всё ещё горели в нём, но теперь к ним добавились её слова. «Я не ребёнок». «Я несу ответственность».       Он медленно подошёл к окну. За стеклом бушевала метель, заметая следы на школьном дворе. Чистый, белый, безжалостный снег.       Он чувствовал себя точно так же, как в шестнадцать — загнанным в угол, напуганным и готовым укусить. Но тогда у него был отец, который говорил, что делать. Была цель — выжить любой ценой.       Сейчас у него не было ничего. Кроме усталой гриффиндорки, которая, кажется, верила в него больше, чем он сам. И осознания, что его следующая ошибка может сломать не только его жизнь.       Это было хуже, чем страх смерти. Это была ответственность. Самая ебучая штука на свете.