Часть 2

Ксавье просыпается от духоты и ломоты в пояснице. Долговязое тело пришлось изогнуть буквой Z, чтобы поместиться под брендированный плед авиакомпании на разложенном кресле. Большую часть покрывал он отдал претенциозной женщине, потому что ночь в тропиках ощущается достаточно зябко из-за повышенной влажности. За прошедший остаток дня они умудрились повздорить бесчисленное количество раз. Не то чтобы Торп намеренно выводил Аддамс из себя, но с ней просто невозможно было не спорить. Сначала она отмела идею соорудить что-то вроде палатки вблизи обломков. Для этого Ксавье пришлось бы идти в глубину острова, чтобы найти ветки. Пассажирка категорично протестовала размещению на голом песке, потому что это потенциально опасно. Однако, Торп понимал, что она просто боится оставаться одна и стать жертвой «кровожадного чудища», что напоминало о соседстве редкими криками. Затем Аддамс жаловалась, что ей мешает шум океана. После — храп Торпа, запах кожаной обивки кресел и ещё с десяток претензий, которые не мог бы устранить сам Господь бог. В чьем существовании Ксавье теперь сомневается ещё больше, потому что неясно за какие грехи он мог послать ему эту подлянку. Приходится успокаивать себя мыслью, что спасатели уже рыщут в квадрате авиакатастрофы и скоро появятся здесь. А пока нужно выкручиваться… как-нибудь. Перед сном Торп оценил имеющиеся в остатках салона припасы. Питьевой воды им должно хватить примерно на три дня, если расходовать её рационально. А вот еды — тех изысканных блюд, что хранились в холодильнике стюардессы — разве что на завтрак, потому как без электричества они превратятся скорее в потенциально опасные для желудка продукты, чем в безопасный источник питания. Предметы гигиены: зубные щётки и мыло тоже, к счастью, входили в арсенал Энид. Условно, пребывание на острове можно было бы считать довольно комфортным, если исключить не самую приятную компанию, разумеется. Ксавье откладывает в сторону плед и оглядывается: Аддамс нет ни в салоне, ни рядом с ним. Вероятно, эта неугомонная истеричка всё же отправилась изучать окрестности. Выдвигаться на её поиски нет никакого желания — ей будет полезно познакомиться с дикой природой поближе. Джунгли уж точно не оценят её тягу к «сильной независимости» и излишней демонстративной гордости за свой статус женщины — быстро поставят на место и покажут, кто в условиях экстремального выживания на самом деле главный. Однако инстинкты всё же толкают его вперёд. По неведомым для себя причинам Торп чувствует, что обязан обеспечить безопасность этой придурочной. Может, Крэкстоун выпишет ему премию за то, что удалось спасти известную почти на весь мир писательницу от нелепой смерти? Было бы неплохо, вполне приемлемая компенсация за все потраченные нервы, которые Аддамс у него высасывает с такой же прытью, с какой он — пинту светлого пива в баре в свои отпускные. Устало простонав, Ксавье поднимается на ноги, пару раз наклоняется по сторонам, разминая затёкшие мышцы, встряхивает головой и решает сперва искупаться. Без утреннего душа ему сложно почувствовать себя человеком, а в нынешних условиях сгодится и океан. Он снимает узкие ботинки, оставляя их рядом с креслом и спрыгивает на слегка прохладный песок. Потягивается и лениво бредёт в сторону воды, опустив голову. Неторопливо расстёгивает пуговицы на плотной форменной рубашке, предвкушая скорую прохладу мягких утренних волн. Взмокшие корни отросших волос припекает восходящее солнце и Торпу хочется нервно почесаться от неприятных ощущений. Он распахивает рубашку, спуская её по плечам, и едва устремляет глаза к кромке воды, как взгляд падает на женскую задницу. Подтянутую, аппетитную и в чёрном бесшовном бикини. Казалось бы, за почти тридцать лет Ксавье повидал много филейный частей. Но ему и в голову не приходило, что у его пассажирки она тоже имелась в наличии и была весьма неплоха. Очень и очень неплоха, если быть до конца честным. Мужчина позволяет себе полюбоваться развернувшимся зрелищем: Аддамс прогибается в пояснице, отводя назад бёдра. Разводит руки широко в стороны и вытягивает шею. Чёрт знает, чем занята энциклопедия феминизма, но выглядит весьма привлекательно. Торп невольно засматривается, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Наклоняет голову к плечу, когда девушка начинает делать круговые движения тазом, и сглатывает внезапно ставшую комом в горле слюну. Не то чтобы Уэнсдей была в его вкусе или хоть сколько-нибудь вызывала симпатию — особенно когда открывала рот и показывала свой дурной капризный характер, но… Но. Он всё ещё был мужчиной. Мужчиной, который не может остаться равнодушным, если женщина изгибается перед ним в таких позах. Правда, простое наблюдение становится более сложным, когда его пассажирка переступает с ноги на ногу, расставляя шире. Упирается всей поверхностью ладоней в рыхлый песок и вытягивает руки, выпрямляя локти. Она становится в какое-то подобие треугольника, верхней точкой которого оказывается её зад. Зад, который теперь выглядит ещё соблазнительнее, чем до этого. Ксавье длинно выдыхает, сжимая манжеты болтающейся на предплечьях рубашки так сильно, что начинают ныть костяшки. Если он не прекратит пялиться на эту занимательную утреннюю растяжку, то от прогрессивного взгляда Аддамс точно не укроются некоторые физиологические особенности его тела. Нет. Нужно срочно добраться до воды и остыть, пока это всё не зашло слишком далеко. Её крики и возмущения он успеет выслушать и по другим не менее бессмысленным поводам. К тому же, оставить при себе колкость и никак не прокомментировать двусмысленную позу девушки выше его сил. Он шагает ближе, на ходу стягивая рубашку полностью. И, прочистив горло, нарочито громко спрашивает: — Перегоняешь мысли из задницы в голову? Уэнсдей тут же подскакивает, поднимая за собой пыльное облако. Чертыхается, отфыркивается и возмущённо сопит, не зная, куда деть руки, и какие стратегически важные места прикрывать в первую очередь. Хмурится, когда пилот с самым скучающим и незаинтересованным видом проходит мимо неё, бросая рубашку прямо на песок. Облизывает губы, намереваясь что-то сказать, но давится на вдохе при виде широкой спины, обзор на которую не скрывает белая плотная ткань. В горле почему-то пересыхает, не то от вида перекатывающихся под туго натянутой кожей мышц, не то от набирающего силу палящего солнца. Вернув самообладание, Аддамс всё же говорит, поспешно отвернувшись, когда её спутник начинает звенеть пряжкой ремня и неторопливо расстёгивать ширинку: — Оставь свои сальные и хамоватые комментарии при себе. Ксавье бросает на неё короткий взгляд через плечо и одним движением скатывает тёмную ткань форменных брюк до щиколоток. Выпутывается из них и на мгновение медлит, решая, стоит ли избавляться от всей одежды и подвергать тонкую душевную организацию воительницы за права женщин ещё большему стрессу. Миролюбиво хмыкает, оттягивая и щёлкая резинкой боксёров: — Да ладно тебе. Выглядело аппетитно. Аддамс давится воздухом. Её что, сейчас оценили как кусок мяса? Просто вопиющий пример объективизации и дискриминации человека по половому признаку! Этот патриархально-радикальный недоносок превзошёл сам себя! Она чувствует, как внутри начинает бурлить ярость. Выпрямляет спину, расправляет плечи, упирается кулаками в бока, желая казаться больше. Гневно выдыхает, скользя презрительным взглядом снизу вверх. Из всех возможных людей ей в спутники по несчастью достался этот неотёсанный грубый сексист. Просто уму непостижимо! Ей хочется немедленно высказать всё, что на уме, но пилот расправляет плечи — совсем не угрожающе, нисколечко не враждебно, а так расслаблено и лениво, словно она ему не больше чем надоедливое насекомое, раздражающее своим жужжанием, но в сущности совсем безобидное. Потягивается и… И этот Аполлон от авиации неспешно шагает к воде. Не то чтобы Уэнсдей никогда не видела атлетически сложенных мужчин. Вообще-то она старается не оценивать физические формы своих собеседников, это слишком примитивно, но… Но! У неё всё ещё есть исправно выполняющие свою функцию глаза. И потому она не может не отметить, что разлёт широких плеч выглядит весьма притягательно. А эти подтянутые ягодицы в прилегающих боксерах… Срочно, срочно нужно надеть брюки! Или попробовать прочесать пальцами свалявшиеся локоны. Или чёрт бы знал, чем заняться, хоть начать рассматривать вынесенные на берег ракушки, но точно не смотреть как приветливые волны ударяются о задницу человека, из-за которого она здесь оказалась! Аддамс чувствует, как ей становится жарко. И хуже всего то, что это точно не из-за начинающего припекать утреннего солнца. Торп решает искупаться в белье. Желание в очередной раз вывести из себя пассажирку, конечно, присутствует, но всё же стоит сохранять хоть какие-то рамки приличия. К тому же, болтать неприкрытыми причиндалами в большой воде не особенно безопасно. Не хотелось бы вернуться домой с неполным боекомплектом. Да и женские капризы женскими капризами, однако у него есть и честь, и достоинство; и отсутствуют сексуальные девиации, подразумевающие эксгибиционистские наклонности. Ксавье ненадолго замирает, хмурясь: давно ли он начал мыслить подобными категориями? Не иначе как социально-прогрессивные проповеди Уэнсдей проникли в его голову как паразитические черви. Он зажмуривается, трясёт головой, прогоняя вон подобную ерунду. Его мозг не предполагает обработку таких сложных терминов ранним утром. Наконец-то расслабляясь, он медленно идёт по песочному дну, ловя ладонями волны. Вода довольно прохладная и действует очень бодряще. Он не видит, что Уэнсдей ещё какое-то время топчется на берегу и изо всех сил старается его не рассматривать. Дойдя до достаточной глубины, он погружается в воду с головой. Ныряет, отталкивается ногами от песчаного дна и проплывает с десяток футов. Поднимается на поверхность, отфыркивается и расслабленно ложится на спину, позволяя солёным волнам поддерживать его тело. Прикрывает глаза, наслаждаясь мгновением спокойствия. Аддамс какое-то время неприкрыто пялится на болтающегося как буй в океане пилота, неосознанно облизывая губы. Ругает себя за столь неуместные порывы, нервно закручивает волосы, перекладывая с одного плеча на другое, поправляет бикини и, спохватившись, принимается натягивать помятые шёлковые брюки. Щёки всё ещё печёт, не то от смущения, не то от негодования. Ей очень хочется снова ткнуть Торпа в его туполобое зашоренное мышление, но на подборе аргументов мешают сосредоточиться картинки его широкой спины и упругой задницы. Просто интересно, как это будет ощущаться, если она вонзит в эту умеренно загорелую кожу ногти, проведёт с нажимом, чтобы до красных полос, чтобы остались следы… какие звуки будет издавать этот несносный грубый мужчина, если она… Дьявол, какой кошмар! Уэнсдей зажмуривается что есть силы, силясь избавиться от соблазнительных сцен, которые ей услужливо продемонстрировало собственное подсознание. У неё что, тот самый предательский период цикла, когда организм против воли стремится уподобляться пещерному поведению, основанному на инстинктах размножения?! Недопустимо, отвратительно, просто немыслимо! Она должна быть выше этого. Дёрнув замочек на молнии брюк сильнее и озлобленнее, чем следовало бы, Аддамс плюхается недалеко от кромки воды, насупившись. Царапающе зарывается пальцами во влажный прохладный песок, стараясь успокоиться. Осторожно вытягивает ноги поближе к набегающим волнам и принимается выполнять нехитрую дыхательную практику, что всегда помогала ей очистить разум и сосредоточиться. Глубокий вдох, задержка дыхания на пару секунд и медленные дозированные выдохи, пока считаешь про себя до десяти. Повторить. Ничего сложного, но очень действенно. То, что надо. Не проходит и минуты, как она слышит нарочито громкий плеск и шлёпанье босых ног. Демонстративное покашливание добивает, окончательно разрушая и без того хрупкое умиротворение. Уэнсдей надменно приоткрывает один глаз, щурясь на возвышающегося над ней мужчину. Сглатывает и старается не смотреть на рельеф его пресса и то, как игриво по нему бегут дорожки солёной воды, растворяясь в резинке плотно прилегающего к паху белья. Не выдерживает первая и капризно морщит нос, чувствуя себя неуютно под чужим вниманием: — Что? Торп пожимает плечами, упираясь ладонями в бёдра. Задумчиво окидывает местность вокруг долгим взглядом и произносит: — После завтрака нужно осмотреть остров. И поискать хвост самолёта. Вдруг удастся найти мою команду. Но это будет после завтрака. Уэнсдей удерживает себя от язвительного замечания про излишне высокопарное выражение «моя команда». Как бы она ни относилась к этому человеку, второй пилот и бедная излишне дружелюбная стюардесса ни в чём не виноваты. Что если им и правда нужна помощь… Укол стыда довольно ощутимый: с момента крушения и половина мысли не пришла в голову об этих людях. Стремясь убежать от неловкости, Аддамс цепляется к неприкрытому намёку и гордо вздёргивает подбородок: — Если ты хочешь указать мне, что место женщины на кухне, пусть и импровизированной, и я должна отвечать за приготовление пищи, то спешу тебя разочаровать — я не… — Господи, сколько ещё этого дерьма в твоей голове, — Ксавье не даёт ей договорить, перебивает и закатывает глаза. Кривится, нисколько не смутившись своих резких слов, и с неприкрытым сарказмом добавляет, потирая шею с задней стороны, — Расслабьте свои королевские булки, Ваше Высочество, ответственность за спасение от голодной смерти я героически возьму на себя. Предчувствуя, что эта пигалица вот-вот разразится очередной гневной тирадой про патриархат и демонстративное рыцарство, Ксавье решает поскорее ретироваться к их лагерю. Отжимает волосы, ёжась от того, как остатки воды неприятно холодят уже обсохшую и нагретую солнечными лучами кожу лопаток и спины. И поддаётся невинной шалости — встряхивает руки в сторону сидящей на песке девушки, так, чтобы брызги солёных капель попали прямо на неё. Уэнсдей ожидаемо издаёт какой-то странный пищаще-возмущённый звук и тут же взвивается на ноги. Не обращая на неё внимания, Торп подхватывает свою рубашку и удаляется в сторону самолёта. Напоследок бросает через плечо деланно-важным тоном: — Не опаздывай. Он затылком чувствует, как пассажирка прожигает в нём дыру разъярённым взглядом, громко сопя. И от этого знания он также чувствует прилив странного веселья и триумфальной маленькой победы. Улыбка тянет уголки губ сама по себе и Ксавье не находит сил ей противиться.

***

Торп возится с завтраком, не надевая брюк. Во-первых, нужно обсохнуть, а во-вторых — его мучают мысли об Энид и Тайлере. Им сейчас точно не позавидуешь, потому что в хвосте самолёта нет ни одеял, ни запасов воды. Нужно отправиться на их поиски как можно скорее. Когда его несносная пассажирка приползает в салон, Ксавье по-хозяйски раскладывает имеющиеся припасы на помпезный деревянный поднос. Аддамс садится на первый ряд кресел, опуская откидной столик. И когда пустоголовый пилот оборачивается к ней, упирается взглядом прямиком в его пах. Промокшие боксеры выразительно обтягивают детородный орган мужчины и Уэнсдей приходится сглотнуть. — Что это? — она пытается перевести взгляд на поставленный перед ней завтрак, но это трудно. — Французский хот-дог, — поясняет наигранно любезно, поведя плечами и усаживаясь напротив. — Никогда прежде не видела? — Что? — Аддамс на секунду пугается, что была поймана за бесстыдным разглядыванием чужих причинных мест, но, метнув взглядом вверх, замечает, что Торп занят поддеванием фольгированной пломбы с саше с соусом и совершенно не следит за её действиями. — Сосиска добротная, Ваше Величество, — всё тем же снисходительным тоном сообщает Ксавье, не отвлекаясь. — Никто не жаловался. — Я такое не ем, — Уэнсдей ерепенится, проклиная своё буйное ассоциативное мышление. — Хорошо, тогда закажи себе что-то другое, — со вздохом произносит, щедро выдавливая соус по всей длине хот-дога. И вдруг резко вскидывает голову, повышая голос с театральным негодованием, — Ах, да, есть нюанс! Мы на чёртовом острове посреди океана, куда курьер Uber Eats доберётся приблизительно никогда! — Когда раздавали навык шутить, ты пропустил свою очередь, потому что пытался впихнуть в себя побольше гендерных предрассудков? Аддамс щурится на него, стремясь задеть нерв, лишь бы отвлечься от неподобающего вида собеседника. Сложно уничтожать оппонента в дискуссии, когда ведёшь диалог больше с его членом, чем с головой. Как бы примитивно это ни звучало. — Точно! — щёлкает пальцами Торп, подхватывая в очередной раз брошенную игральную кость. — А я-то всё думаю, где мы могли раньше встречаться! Это же ты в соседней очереди сражалась за то, чтоб утащить побольше стереотипов о патриархате! Она уже собирается парировать чем-то едким и искромётным, но пилот злорадно ухмыляется, отчего на впалых щеках проступают ямочки. И Уэнсдей ловит короткую мысль, что этот наглец… симпатичный? О, проклятые благоприятные дни цикла, да ни за что! Да, она давненько не проводила время с мужчиной, просто всегда находились дела поважнее. А сейчас и подавно не до того, чтобы думать о чём-то таком… Они на грани жизни и смерти. Совершенно неясно, когда прибудет служба спасения, да и вообще… Даже если бы она пошла на поводу у этого низменного зова природы и инстинктов, то с кем угодно, но не с ним же! Незачем подпитывать и без того закостенелые убеждения Торпа о ролях мужчины и женщины и поведенческих особенностях. — Ешь, Аддамс, — строгий тон прерывает её размышления. Ксавье подхватывает свой хот-дог и добавляет, бросив ей предупреждающий взгляд исподлобья, — Иначе я силой затолкаю в тебя этот багет. Нелепо поперхнувшись, Уэнсдей всё же берет в руки завтрак. Ей действительно нужно чем-то занять рот. В том смысле, что нужно поесть! Монотонное пережёвывание пищи точно отвлечёт от непрошенных мыслей. Торп откидывается удобнее на своём кресле и широко разводит ноги, с аппетитом откусывая сразу большую часть. Эти хот-доги действительно достаточно качественные, сделаны из мяса благовоспитанных французских коров, которые считают ниже своего достоинства храниться дольше трёх дней в виде полуфабрикатов. Не самый изысканный завтрак, но вполне безопасный. И не то чтобы у них был большой выбор. — Ты не мог бы одеться? — Аддамс делает вид, что кашляет от слишком острой горчицы, но в действительности её безумно смущает непристойный вид пилота. — Извини, но брюки у меня всего одни, — непринуждённо пожимает плечами, откусывая огромный кусок от хот-дога. — А для тебя я, кстати, нашёл одежду на смену. Стюардесса припрятала сумку со своим барахлом, там посмотри. Он кивает в направлении за собой и Уэнсдей пользуется моментом не лицезреть мужчину в трусах, а изучить предложенную находку. Её костюм не предназначен для дикарского времяпрепровождения на заброшенном острове. Он липнет к телу, раздражающе мнётся и натирает. Примерять чужую одежду, безусловно, противно, но кажется иного выхода нет. Как минимум потому что ей нужно в чём-то проводить утренние практики йоги. Попасться вновь под прицел похотливого мужского взгляда ей сильно не хочется. Девушка открывает небольшую дорожную сумку и ужасается: — Господи, сюда стошнило единорога? Торп усмехается. Это правда смешно. Не то чтобы он был против самовыражения женщин через одежду, но всё-таки должна присутствовать некая адекватность во внешнем виде. Повседневная одежда его подчинённой кажется ему слегка придурковатой, хоть Тайлер и находит эту необъяснимую тягу ко всем вырвиглазным цветам очаровательной. У него вообще странный вкус. И раз уж выбирать, если бы ему дали такую возможность, то Ксавье куда больше импонирует монохромный стиль его соседки по катастрофе. В том смысле, что… нет, не может быть, чтобы он отметил, что Аддамс привлекательная! Она избалованная белоручка, которая прикрывает нежелание следовать своему женскому естеству прогрессивными взглядами. Ксавье пытается вспомнить уроки истории, чтобы откопать в памяти имя первой американской феминистки и без труда вспоминает: Эбигейл Адамс — жена второго президента США. Какая ирония. — Не любишь розовый из-за идеологических соображений? — всё же не может удержаться от шутки, отправляя в рот остатки хот-дога. — У меня аллергия на неестественный цвет, — его пассажирка кривится, кончиками пальцев за тонкие лямки выуживая из сумки что-то похожее на топ. — И да, я считаю невероятным идиотизмом желание женщин одеваться как можно ярче, чтобы привлечь к себе мужское внимание. — О, ну ты-то конечно таким не грешишь, — ухмыляется Торп, вытирая пальцы салфеткой от крошек и остатков соуса. — Туфли, которые пали жертвой твоего упрямства, это конечно же твой личный выбор, правда? Любая свободная женщина просто мечтает ходить на ходулях стоимостью как крыло самолёта. — Не всем повезло родиться ростом с йети, — бурчит себе под нос, продолжая швыряться в сумке в надежде найти хоть что-нибудь нейтральное. Глухо жалеет, что не знает расценки запчастей для авиалайнеров, чтобы с полной уверенностью уличить пилота в гиперболизации сравнения и его иррациональности, — Туфли — это вынужденная мера, а не попытка понравиться тем, у кого всё серое вещество болтается между ног. — Ты вообще знакома с анатомией? — Ксавье не выдерживает и оборачивается в сторону девушки. — В курсе, что мужской мозг на восемь процентов больше, чем женский? — Тогда почему вы так редко им пользуетесь? — не отвлекаясь от изучения цветастых шмоток уточняет Уэнсдей. — Потому что если поставить вас в известность о его наличии, вы непременно воспользуетесь возможностью его вынести, — смеется Ксавье, сам уже не понимая, кого в данный момент оскорбляет. Все же есть нечто любопытное в том, чтобы вступать в подобного рода полемику. Ему это даже начинает нравиться. Исключительно из спортивного интереса, разумеется. — Кстати, скажи, а Эбигейл Адамс — не твоя родственница? — он просто должен спросить, ну никак иначе. — Ты продолжаешь семейное дело? — Моя фамилия Аддамс, — сквозь зубы сообщает девушка, наконец-то найдя какую-то длинную кофту, в ткани которой было меньше двенадцати цветов. — Две «Д». Восемь процентов мужского мозга, которыми ты так гордишься, помогут понять, что это значит? Торпу нечего ответить, поэтому он просто закатывает глаза и качает головой, делая вывод, что шутка не была понята. Поднимается на ноги, сгребая пустые упаковки и прочий мелкий мусор после их завтрака. Наспех убравшись, взъерошивает волосы и принимается надевать брюки, чтобы отправиться на поиски команды. Он и подумать не может, что упоминанием бывшей первой леди спровоцирует новый потом феминистского бреда. — К слову, об Эбигейл, — Аддамс выпрямляется и складывает на груди руки, готовясь расстрелять аргументами оппонента. Раз уж он зашёл на территорию, в которой у неё есть преимущества, она воспользуется каждым из них, — Благодаря мужчинам, которые пишут историю государства, имя миссис Адамс всплывает лишь в значениях «жена второго президента и мать шестого президента США». И почти никто не помнит того, что она сделала во благо свободы Американских женщин. — А что она сделала? — иронично поворачивается к собеседнице Ксавье, поправляя и застегивая ширинку. — Написала письмо мужу, что не желает подчиняться законам государства, которое на тот момент переживало далеко не лучшие времена? Топнула своей красивой ножкой в туфельке, которую ей купил этот самый муж? — Женщины не могли покупать туфли самостоятельно, потому что у них не было прав работать! — Уэнсдей вспыхивает, как спичка. В ней волной начинает подниматься желание отстоять честь и достоинство Эбигейл Адамс, — И не топнула ножкой, а осмелилась в глаза заявить, что власть мужчин тираническая! — Прямо в глаза? — Торп не может удержаться от смеха, упирая руки в выступающие тазовые кости. И спрашивает, даже не пытаясь скрыть издёвку в голосе, — С помощью письма человеку, с которым жила и могла сказать лично? — Это мелочи! — Правда? — снисходительно склоняет голову, облизывая губы. И вскидывает указательный палец, небрежно обводя пространство вокруг себя, — Давай представим на секунду, что Эбигейл не лезла бы на рожон, а мягко и нежно спросила старину Джона, могут ли женщины быть чем-то полезны для государства? Накормила бы его вкусным ужином, который, к слову, готовить пришлось бы даже не ей. Поинтересовалась бы, как дела там в верхушке, а уж после… — Что за бред ты несёшь?! — Уэнсдей аж вздрагивает, срываясь в интонациях на последнем слоге. Подступает ближе, ощериваясь и напирая, — Эбигейл говорила о том, что мужская тирания порабощает женщин, а ты предлагаешь… Замолкает, в полной мере напоровшись на насмешливый зелёный взгляд. И тяжело шумно выдыхает, осознавая, что её просто в очередной раз провоцируют. Желая быть умнее, гордо вскидывает подбородок и приглаживает волосы, чуть оттягивая пряди и стараясь быть небрежной и безразличной. Правда, яд всё равно просачивается, выдавая, что внутри она вся клокочет от злости: — Хотя чего я ещё ждала? Ты же просто непроходимый, узколобый мужлан с ярко выраженными признаками мизогинии. — Напиши мне письмо с претензиями, будь как Эбигейл, — в открытую хохочет Торп. Протискивается мимо неё, несильно задевая плечом — не то чтобы оскорбительно, скорее с чувством ленивого наслаждения своим превосходством в выигранном споре — и от контакта с обнажённой горячей кожей Уэнсдей бросает в дрожь. Неприятный осадок всё равно остаётся, хоть она и понимает, что полноценной дискуссии с таким ограниченным в мышлении оппонентом всё равно бы не случилось. Насупившись, она прикусывает внутреннюю сторону щеки и наклоняется за лежащими сверху сумки лёгкими бриджами. Они омерзительного сиреневого цвета с рисунком бирюзовых индийских огурцов, но это можно будет скрыть винтажной длинной туникой по которой были разбросаны апельсины в разрезе и отдельные дольки. По крайней мере, она была относительно однотонной, хоть и ярко-оранжевой, как спасательный жилет. Жаль, что стюардесса не взяла с собой парочку мужских гавайских рубашек и дурацких пляжных шорт. Постоянно лицезреть пилота топлесс и с просвечивающим через мокрую ткань белья детородным органом могло стать сродни пытки. Даже если дискомфорт от этого испытывала только Аддамс. Переодеваясь в безвкусную, но всяко больше подходящую к условиям, в которых они оказались, одежду, она задумывается, над тем, что каким бы невыносимым засранцем ни был Ксавье, его присутствие определённо скрашивает пребывание на этом острове. И успокаивает, если быть до конца честной. И ему совершенно точно необязательно об этом хоть когда-нибудь знать.

***

Торп отправляется на поиски хвоста самолета, строго наказав Уэнсдей не отходить далеко от их лагеря. Не хватало ещё заниматься и её поисками. Что-то подсказывает ему, что эта дамочка страдает тяжёлой формой топографического кретинизма, причём в базовой комплектации. Он бредёт вдоль кромки воды, чтобы самому не потерять ориентиры, и всматривается в глубину тропической чащи. Наверняка хвост самолета переломал кроны пальм и это нельзя будет не заметить издалека. Тревога за команду снова ползёт по спине противным покалыванием. Прошли сутки с момента катастрофы. Как Энид и Тайлер смогли пережить ночь? Наверняка Синклер истерила, а несчастный Галпин пытался её успокоить. Ксавье в курсе, что его второй пилот положил глаз на эту пустоголовую блондинку. И он всей душой его не понимает. О чем с ней можно вообще говорить? Она же сосредоточение новостей светской хроники и модных тенденций. Интересно, читала ли она хотя бы одну книгу? Правда, не то чтобы Тайлер жаловался, он всегда внимательно слушал это назойливое щебетание с таким видом, будто интереснее интрижек знаменитостей в жизни своей ничего не слышал. Впрочем, лучше уж так, чем встречаться с такой девушкой, как та же Аддамс. Это ж уму непостижимо, какую ахинею она выдаёт. И это они ещё даже неделю рядом друг с другом не прожили. А слушать такое постоянно, с утра до ночи и каждые будни, и даже без выходных? Свихнуться можно! Ксавье поморщился, представляя, и тряхнул головой в надежде отогнать прочь мысли, от которых вдоль позвоночника пополз неприятный холодок безрадостных перспектив такой совместной жизни. Хотя с чего бы ему вдруг сравнивать Энид со своей неблизкой знакомой? Вспомнил бы лучше Бьянку, та тоже была остра на язык и порой непрошибаемо упрямо, потому они и расстались. Или Дивину, которая наоборот — была слишком покорной, оттого и совершенно неинтересной. А кто из тех, с кем Ксавье довелось встречаться за всю жизнь, его вообще устраивал? Сложный вопрос, очень сложный. От сосредоточенных размышлений пилота отвлекает истошный визг. Он вздыхает и прикрывает глаза. Что натворила эта высокомерная особь женского пола за то короткое время, что находится одна? Звук повторяется. Он злится, поджимает губы и разворачивается в противоположную сторону. Неужели зачатков мозгов, что ещё не отравлены средствами для волос, ей не хватает для того чтобы просто сидеть смирно. У неё была одна простая задача… Отойти от обломков лайнера удалось не слишком далеко, поэтому Торп возвращается к их импровизированному лагерю достаточно быстро. Он не знает, кричать на Аддамс или смеяться. Потому что развернувшаяся картина вызывает сразу целую бурю эмоций. Девушка обнимает пальму неподалеку от самолёта, пытаясь, кажется, по ней взобраться как можно выше. И начинает снова истошно орать, едва завидев пилота: — Что это за монстр?! Ксавье хмурится, не понимая, о чём она, и делает ещё пару шагов. Неподалёку от его вынужденной соседки на разогретом солнцем песке сидит ящерица. — Ты не узнаёшь родственников? — усмехается, сходу определяя, что пресмыкающееся неядовитое и абсолютно безобидное. — Это же ящерица — двоюродная сестра змеи. — Убери её! — продолжает вопить девушка, крепче обхватывая дерево, чтобы дурацкие розовые вьетнамки со стразами, позаимствованные всё из той же сумки стюардессы, не сорвались со ствола. — А в чём дело? — неприкрыто ехидничает Ксавье, устраивая раскрытые ладони на боках. — Ты же сильная самодостаточная женщина. Неужели не можешь решить свои проблемы сама? — Не злорадствуй, — шипит девушка, попеременно бегая глазами от ящерицы к нему и обратно. — Убери этого монстра! Пилот театрально ахает и даже отступает на полшага, изображая безграничное изумление. Вскидывает подбородок и неверяще качает головой: — Но ведь рыцарство — это оружие патриархата! Как ты — ярая феминистка — можешь позволить мне им воспользоваться? Уэнсдей пыхтит и злится на чёртового мужлана и на себя одновременно. Она откровенно боится всех этих ползучих тварей и просто не может сдвинуться с места, чтобы хотя бы уйти подальше. Дурацкая чешуйчатая гадость загнала её в ловушку и, видимо, совершенно не собиралась никуда уходить по своим каким-нибудь личным важным делам. Ящерица просто сидит, машет пустой головой от одного участника спектакля к другому, видимо, ожидая чем все закончится. Мерзость. Ксавье видит, как с лица девушки сходит вся краска. Её становится в прямом смысле жалко. Он уговаривает себя перестать издеваться, потому что если его пассажирка грохнется в обморок прямо с пальмы, ему нечем будет её откачать и, очевидно, перевязать разбитую голову. В нынешних обстоятельствах он вынужден пойти на уступки и прогнать ни в чём неповинного сцинка. — Бу! — громко вскрикивает он и топает босой огромной лапой, отчего песок облаком поднимается вверх. Уэнсдей снова взвизгивает, цепляясь сильнее за ствол, а ящерица ретируется быстрее, чем пыль успевает улечься обратно. Торпу становится безумно смешно от смеси эмоций, которые он видит на лице девушки, что жмурится и до побелевших костяшек держится за широкий ствол дерева. Он гогочет, согнувшись почти пополам. Не в состоянии справиться с силой бушующих в ней эмоций, Аддамс мигом забывает о пережитом потрясении. Испуг сменяется пламенной яростью на снисходительный мужской смех, и она на ватных ногах сползает с пальмы, чтобы подойти ближе к пилоту и прямо в лицо высказать всё, что о нём думает. Пошатываясь, она и впрямь подходит к нему почти вплотную, но когда Ксавье вскидывает голову, чтобы хватануть воздуха, случается странное. Он всё ещё продолжает смеяться, но как-то совершенно необъяснимо раскидывает в стороны руки, как бы приглашая в объятья. Аддамс недоумённо моргает от такого несказанно наглого жеста. Он что, в самом деле собирается её обнимать? У Торпа же в голове в это время происходит мыслительная чехарда. И смеётся он скорее всего от бессилия перед сложившимися обстоятельствами. Он успел и разволноваться от крика, и взбеситься от того, что ситуация в самом-то деле оказалась плёвая, и развеселиться от реакции Уэнсдей. При всей своей убеждённости в том, что женщина в силах справляться со всем сама, в действительности же дамочка не в состоянии даже защитить себя от мелкой ящерицы. Это смешит и умиляет. Однако он видел, что ей было по-настоящему страшно, и не придумывает ничего лучше, чем предложение приободряющих объятий. Впрочем, Аддамс всё происходящее раздражает окончательно и она намерена хорошенько проехаться словесным катком по самооценке пилота. Но едва ей удается открыть рот, как за их спинами как-то внезапно посеревшее и потемневшее небо озаряется яркой вспышкой молнии, а секундой позже ударяет оглушительный раскат грома. От неожиданности Аддамс взвизгивает, хватается за шлёвки мужских брюк и резко притягивает Ксавье ближе, пряча лицо в широкой груди. Мужчина растерянно моргает, не сразу соображая, что стоит поскорее удалиться в укрытие, пока непогода не разбушевалась окончательно. Этот милый девчачий порыв сбивает с толку и провоцирует у него улыбку. Он касается плеч Аддамс, осторожно поглаживая, и с усмешкой констатирует: — Тропический ливень, знакомься. Уэнсдей вскидывает голову, устремляя взгляд глаза в глаза, и Торп вновь непроизвольно ухмыляется тому, каким кажется лицо этой девушки без надменности и брезгливости. У неё наивный ошарашенный взгляд и выглядит это достаточно трогательно. Дождь начинается первой крупной каплей, приземлившейся аккурат на макушку пилота. Мокрая дорожка ползет от виска к скуле, но он не обращает на это внимание. На какое-то время подвисает, заворожённый взглядом больших темных глаз. Да, стоит признать, на таком расстоянии его спутница действительно кажется привлекательной. Не особенно сильно, самую малость, конечно же. — Идём, — наконец приходит в себя. Задирает голову, неодобрительно разглядывая сгущающиеся тучи, и хмыкает, — Нам нужно спрятаться. Не хватало ещё, чтобы ты заболела. — Какая забота, — Аддамс ёжится и сбивает на глаза чёлку, возвращая лицу привычный противозачаточный вид. Однако больше не спорит и покорно шагает вслед за Ксавье в сторону обломков самолёта. Зачастившие капли попадают за воротник туники и лёгкая ткань неприятно намокает. К тому же в солнечном сплетении ворочалось странное чувство. Смесь эмоций и горьковатое разрушенное предвкушение, когда пилот завис, смотря на неё сверху вниз. Было в этом пристальном взгляде что-то… будоражащее. Завораживающее. Притягательное. Что-то такое, чего ей не хотелось признавать в полной мере. Это просто её естественная реакция на стресс, она испугалась и подсознательно искала успокоения. В чужих зелёных глазах не было чего-то особенного или адресованного только ей одной. Ей просто показалось из-за разбушевавшихся эмоций, никакой личной подоплёки или двойного смысла. Ничего более.

***

Дождь идёт целый день. Ксавье злится, что погодные условия помешали ему осуществить поиски. Он всё думает о том, как же сейчас справляются с ненастьем ребята. И это не самые приятные мысли. Но он осознаёт, что пока не в силах изменить ситуацию. И потому уговаривает себя смирно сидеть в кресле, откинувшись на подголовник в попытках расслабиться. В такую непогоду он не то что не найдёт Тайлера и Энид, но и как пить дать потеряется сам. Чего уж говорить о его пассажирке, если она смогла найти приключения на свою аппетитную задницу даже когда просто оставалась на месте. Крупные капли часто барабанят по железному корпусу остатков крылатой машины. Ксавье закрывает глаза и старается дышать ровнее. Он не может видеть, чем занята Аддамс, но судя по звуку она суетится как чибис в сезон гнездования: копается в шкафчиках, перебирает вещи в сумке стюардессы, щёлкает чем-то в кабине пилотов, листает журналы, доставая их из отсека каждого из уцелевших кресел, и делает ещё чёрт знает что. Торп в конце концов не выдерживает и лениво приоткрывает один глаз, скосившись на девушку. Благо, найти её не составляет труда и внимание сразу упирается в яркую одежду, как будто по салону самолёта носится ожившая упаковка Skittles. — Тебе в жизни совсем покоя нет, не так ли? — Просто пытаюсь занять чем-нибудь руки, чтоб не придушить тебя, — поясняет Уэнсдей, презрительно фыркнув и обернувшись на него через плечо. — Ты в самом деле считаешь, что была бы в состоянии со мной справиться? — ухмыляется Торп, открывая глаза полностью и усаживаясь ровнее. — Я на фут, если не больше, выше тебя и как минимум вдвое сильнее. А то и втрое. Аддамс ожидаемо бросает инструкцию о поведении пассажиров в случае аварийной ситуации на борту, поворачивается к нему всем корпусом и упирает руки в бока, полагая, что это сделает её более угрожающей. — Очередное заявление, основанное исключительно на стереотипах и ни на чем более, — ехидничает, иронично вскинув брови. Демонстративно цокает языком и кивает на него, словно показывает экземпляр на выставке, — Однажды настанет тот день, когда мужчины перестанут недооценивать женщин. Но не сегодня, конечно. — И в чём же мы вас недооцениваем? Не то чтобы Ксавье действительно любопытно, просто нужно скоротать остаток дня. Тем более вести осмысленные споры с Аддамс иногда даже бывает очень занимательно. — Во всём, — безразлично пожимает плечами девушка, поправляя подол туники. — Вы уверены в собственном превосходстве и не замечаете очевидного. — Например? — не унимается Торп, поёрзав в кресле. Уэнсдей усмехается, радуясь проглоченной наживке. Подходит ближе, усаживается в кресле напротив и степенно закидывает ногу на ногу. Сцепляет пальцы в замок, принимая такой вид, будто проводит деловое собрание, и припечатывает: — Например, что при кажущемся тотальном патриархате, миром в действительности правит скрытый матриархат. — Смелое заявление, — качает головой пилот и поджимает губы, демонстрируя ироничные ямочки. Тоже наклоняется вперёд и ближе к собеседнице, чуть щурясь, — Тогда что тебя не устраивает в текущем мироустройстве, раз в нём якобы главенствуют женщины? Аддамс зеркалит его жест, стремясь тоже отхватить себе кусок безопасного пространства. Говорит жёстко и хлёстко, будучи полностью уверенной в своей правоте: — А то, что это главенство очевидно лишь женщинам. Мужчинам не хватает смелости это признать. Они продолжают отстаивать своё лидерство, откровенно давлея над женщинами. Вы нарушаете границы, уничтожаете, растаптываете… — Господи, остановись, — закатывает глаза Ксавье. Откидывается на мягкую спинку кожаного кресла и небрежно отмахивается, машинально шире расставляя ноги, — Серьёзно, кто в наше время занимается этим? Мы давно смирились, что у вас всегда есть своё мнение и не высказывать его вы просто не можете. Его пассажирка гордо и независимо вскидывает подбородок, не унимаясь: — Ты хоть раз прислушивался к мнению женщины? — Ну-у, скорее нет, чем да, но всё же… — А теперь ещё раз подумай, — Уэнсдей неопределённо обводит рукой пространство между ними. И смело выдвигает предположение, — Кто занимался твоим воспитанием? Отец? Я не думаю. Скорее всего он солдафон, который максимум говорил тебе «не реви, как девчонка». — Мой отец военный лётчик, — устало выдыхает Торп, насупившись. Бросает долгий взгляд исподлобья и добавляет, — Он не занимался моим воспитанием, потому что большую часть времени был на службе. Но это не значит… — Значит! — его перебивают победным тоном. И, нащупав потенциально болевую точку, продолжают давить, — Всё, что ты знаешь и умеешь, — результат трудов твоей матери. Все решения, которые ты принимаешь, складываются из того, что она вложила в твою голову. Но механизм обесценивая, вероятно, встроен в мужской организм от рождения, потому ты и не можешь признать, что в действительности мир принадлежит женщинам, а мужчины — лишь продукт их деятельности. Никто из вас не готов к этому осознанию, потому вы и продолжаете свою тиранию. На пару мгновений Ксавье теряется. Его задевает очевидный перевес сил в этом споре. Он не придумывает ничего лучше, кроме как попробовать ударить в ответ её же оружием: — Скажи, у тебя был плохой отец? С чего ты вообще решила, что все мужчины такие, как ты описала? — Мой отец прекрасный человек, который любит мою мать больше собственной жизни, — не без гордости ухмыляется Аддамс, расправляя плечи. Понимая что она всё ещё на коне и всё ещё ведёт в дискуссии, едко припечатывает, — Он проводил со мной много времени, возможно, даже больше чем мать. Ещё теории? — Ни одной, — признает Торп, поднимая руки перед собой. Хмыкает как бы между делом, словно обращаясь к себе, а не к Уэнсдей, — Правда, я не понимаю, почему твой мозг забит всем этим дерьмом, если ты росла в хорошей семье. — А в твоём понимании я должна была мечтать о перспективном замужестве, большом доме и своре отпрысков? Пилот пожимает плечами, поворачивая голову к иллюминатору в слабой надежде, что дождь прекратился. Но увы — тропический ливень, кажется, только усилился и сейчас стоял какой-то совсем уж плотной стеной. Ответ получается в должной степени непринуждённым и задумчивым: — Ну, это женская природа, в конце концов. — С чего ты взял? — усмехается Уэнсдей, тоже расслабленно откидываясь в своём кресле. — Может, женщинам было просто нечем заняться, кроме разведения сада и вышивания? Никто не пускал нас в науку, литературу, политику. Ты только представь себе, что ты всю свою жизнь живешь с осознанием, что не сделаешь ничего полезного, кроме ровной грядки гортензий. А всё почему? Потому что так решили мужчины! — Что ты имеешь против гортензий? — от безысходности Ксавье цепляется за спасательную соломинку, чувствуя, что затеянная перепалка не приносит желаемого удовольствия. — Моя мать их выращивает и ей это нравится. — Или это выбор без выбора, — девушка разводит руки, после устраивая их на широких подлокотниках. — Институт семьи ограничивает свободу женщин. Может, твоя мать стала бы известна на весь мир, не выйди она замуж за твоего отца и не посади себя в клетку яблочных пирогов и сопливых носов. Весь разговор начинает быть очень неприятным и Торп хмурится, теперь всё чаще избегая смотреть прямо на собеседницу и предпочитая изучать скудный пасмурный пейзаж за двойным стеклом. Делает логичное предположение, беря во внимание нетерпимость Уэнсдей к семейному очагу: — То есть ты не планируешь выходить замуж? — Никогда, — кивает с такой гордостью, словно это будет её главным достижением сразу после успешно проданных книг. — У меня грандиозные планы насчет карьеры и туда никак не вписывается семья. К тому же поиск подходящего человека отнимает огромное количество сил и времени. Это как минимум нерационально. — Эм-м, хорошо, — тянет Ксавье. И ухмыляется уголками губ, всё же переводя своё внимание на Аддамс, — А что насчёт физиологии? Базовые потребности никто не отменял. Девушка поджимает губы и задумчиво наклоняет голову к плечу. Выдерживает небольшую паузу и просто соглашается, кивнув: — Да, пожалуй, это единственная ситуация, где мне время от времени пригождается член. — В комплекте с мужчиной, надеюсь? — подтрунивает Торп Но Уэнсдей не разделяет его веселья и морщит нос, парируя издёвку: — Бывает по-разному. Зависит от обстоятельств и степени моей занятости. Обсуждать собственную постель с незнакомым мужчиной кажется странным. Она чувствует себя неловко и хочет вернуться на ту территорию, где ей комфортно вести и быть главной в их бурной полемике. — Никогда этого не пойму, — качает головой Торп. Вскидывает руки, обводя какие-то условные формы, и поясняет, — Мужчины всегда готовы удовлетворить женщину, но вы предпочитаете отдать эту роль секс-игрушкам. Аддамс фыркает и сбрасывает с ног вьетнамки. Подтягивает одно колено к себе, удобнее устраиваясь, и выдвигает встречную претензию: — А что насчёт того, что те же мужчины маниакально одержимы тем, чтобы контролировать сексуальный аппетит женщины? Ты когда-нибудь встречался с той, кто ведёт беспорядочную половую жизнь? — О, нет, — морщится пилот, как будто откусил лимон. И даже передёргивается всем телом, складывая пальцы в замок, — Это же как-то… Не знаю, должна быть какая-то здоровая грань. — В то же время, мужчина может позволить себе менять женщин чаще чем боксеры, верно? — тихонько посмеивается над ним Уэнсдей. — Не очень-то справедливо, не находишь? — Слушай, ну это природа. Чем больше самок ты уложил, тем… — Фу, не продолжай! — тут же кривится и имитирует приступ рвоты. Заправляет за ухо длинную прядь и презрительно хмыкает, — Это двойные стандарты, которые очень удобно прикрыть первобытным инстинктом. Обсуждение продолжается до позднего вечера, и Торп невольно задумывается, что считал феминистские взгляды Аддамс слишком поверхностно. Нет, он всё ещё не готов признать, что миром правят женщины. И уж тем более не считает, что мужчины — самозабвенные тираны. Но, всё же есть в её рассуждениях некий смысл. Его не особенно много, конечно же, однако полностью игнорировать его наличие просто нельзя.

***

Когда вечерние сумерки окрашивают горизонт, становится особенно холодно. Ливень по-прежнему не прекращается и Ксавье понимает, что придётся отдать Аддамс и оставшийся плед. Она к тому моменту соорудила на своём кресле из всей имеющейся тёплой ткани подобие кокона и хмурится, подтыкая одеяла плотнее под себя. Лицо всё такое же привычно недовольное, но от произошедшего долгого разговора без прямых оскорблений и даже сколько-то здравой оценкой точки зрения оппонента, он испытывает странные чувства. Уэнсдей больше не раздражает его, а скорее вызывает насмешку. Она избалованная, высокомерная, но не безмозглая. Это нельзя не признать. С этим подобием философской мысли он готовится ко сну. Ёрзает плечами по обивке кресла, опустив его в максимально горизонтальное положение, устраивается и складывает на груди руки. Плед он всё же отдал, хоть и пришлось опять вступить в короткую словесную схватку с той, кому не нужно рыцарских жестов. Почти провалившись в сон, Ксавье замечает странный звук, которого прежде не было. Он распахивает глаза и внимательнее вслушивается. Ему хочется снова смеяться, потому оказывается, что так у Аддамс стучат зубы от холода. Она замоталась в несколько одеял, но, очевидно, это не особо ей помогает. — Иди сюда, — устало вздыхает Торп, хлопая ладонью по сиденью рядом с собой, предусмотрительно подняв подлокотник. — С чего бы это? — зло шипит из своего гнезда девушка, откровенно продрогнув и не переставая трястись. — Ты замёрзла, — констатирует факт, стараясь не вкладывать в голос слишком много претензии. Очень хочется спать и тратить силы, чтобы податься с упрямой пигалицей, нет никакого желания, — Можешь погреться об меня, ну, знаешь, как о радиатор. Уэнсдей гордо фыркает и набрасывает один из пледов на макушку как подобие платка: — Мне не нужна помощь. — Просто подумай о том, что если ты простудишься, то возможно не доживешь до прибытия спасателей, — давит аргументами пилот, потягиваясь. — А значит не сможешь стать всемирно известной писательницей или какие там у тебя были планы на жизнь? — Остряк, — обиженно буркает, пряча нос в заломе флиса. — Давай, Аддамс, не упрямься, — подначивает, переворачиваясь на бок и освобождая побольше места. — Это для твоего же блага. Воспринимай это не как жест рыцарства с моей стороны, а как возможность эгоистично воспользоваться мужчиной в угоду своим интересам и во славу независимости женщин. Уэнсдей благодарна, что её лицо скрыто тканью пледов, потому что смешок удаётся подавить с трудом. Ей всё ещё не нравится эта идея, но другого выхода, похоже, нет. Да, Ксавье мог оказаться интересным собеседником, когда не вворачивал свои зашоренные убеждения о гендерных ролях через слово, и даже любезно соорудил им нехитрый ужин, не отвлекаясь от болтовни о достижениях женщин в науке и искусстве. Но это вовсе не значит, что она воспылала к нему такой симпатией, чтобы спать в обнимку! Правда, проклятый ледяной ветер, то и дело врывающийся в раскуроченную кабину, пробирает до самых костей. И всё многообразие флисовых тряпок оказывается абсолютно бессмысленным — её старательно сооружённый кокон от холода совершенно не спасает. — Ладно, — с досадой рычит, сдаваясь. И тут же предупреждает, вскидывая указательный палец, — Но ты пообещаешь не касаться никаких стратегически важных мест. — Ой, да сдалась ты мне как турбине поршень! Торп иронично фыркает и отмахивается, как будто даже сама мысль прикасаться к ней лишний раз кажется ему несусветным бредом. Аддамс сползает со своего кресла, игнорируя укол возмущения и разочарования от таких интонаций в его голосе. Подбирает ворох одеял, как пышные юбки, неуклюже делает несколько шагов и плюхается в кресло рядом. — Ты бы ещё на противоположном краю острова разместилась, — закатывает глаза пилот и бесцеремонно сгребает её в охапку, придвигая ближе к себе. — Эй, руки! Уэнсдей тут же психует, начиная извиваться как слизняк в соли. Вот об этом давлении и шла речь в их странном диалоге! — Ничего лишнего я не трогал, — упрямо поясняет Ксавье, удерживая её рядом с собой и не позволяя сбежать мёрзнуть обратно на кресла через проход. Добавляет, постукивая кончиками пальцев по скомканным пледам, — И вообще было бы лучше, если бы ты разобрала свои текстильные баррикады и прижалась ко мне. — Ещё чего! — вспыхивает Аддамс, чувствуя, что долгожданное тепло приливает к щекам, правда, от негодования. Спор продолжается по меркам Торпа приблизительно полторы вечности, хотя не стоит и пары слов. Он не собирается до неё домогаться, она неинтересна ему как женщина, просто нужно позаботиться о её здоровье. Ничего больше. Поразительно, что его пассажирке требуется так много времени, чтобы это понять. Впрочем, в конце концов она сдаётся. Разматывает кокон и пытается сообразить, как им улечься, чтобы это не выглядело слишком интимно. В итоге она поворачивается к Ксавье спиной и любезно укрывает их обоих всей горой одеял. Мужчина тоже пытается разместиться удобнее, чуть поворачивает голову и утыкается носом в копну тёмных растрепанных волос. Отфыркивается и пытается сдуть их подальше, чтобы — прости Господи! — не дотронуться. Кто его знает, как Аддамс отреагирует на прикосновение к волосам. Вдруг для неё это ценно и свято настолько, что спровоцирует очередной гундёж о нарушении личных границ, вторжении в интимное пространство и ущемлении её прав. Однако ладонь в район женского бедра он всё же кладёт. Поверх пледов, конечно же. — Не распускай руки, — тут же строго напоминает ему Уэнсдей, напрягаясь под прикосновением. — Собери волосы, — ответно высказывает недовольство, длинно выдыхая. — Из-за ветра они лезут мне в рот. — Просто закрой его и проблема решится сама собой, — ехидничает Уэнсдей, немного согревшись и, очевидно, осмелев. — Будешь умничать, я найду способ заткнуть и твой рот. Он обещает это со строгостью и нотками командирского тона, совершенно не подразумевая какой-то подтекст. Раздражается, не выдерживает и собирает спутанные пряди в кулак, перебрасывая их через острое плечо девушки. Аддамс чувствует, как кончики чужих пальцев касаются оголённого участка шеи и слегка вздрагивает. Это просто озноб от ночного холода и только. Её организм реагирует на погодные условия, а не на чужие двусмысленные угрозы и решительные касания. Ничего более. — Прекрати меня трогать, мы договаривались! — ежится и уходит в защиту, не желая признавать всполох неоднозначных ощущений. — Какая же ты зануда, Господи… Ксавье в который раз устало вздыхает и сдвигает руку приблизительно в район живота девушки. Теоретически это самое безопасное место. Судя по тому, что Аддамс не тарахтит, её это тоже устраивает. Они лежат так какое-то время, но Уэнсдей все равно немного дрожит и Ксавье это удивляет. Он позволяет себе, прижаться к ней чуть плотнее, и просунуть лежащую сверху руку, под талию. Аддамс немного злится, громко сопя, но вынуждена признать, что так действительно теплее. — Тебе в самом деле нисколько не холодно? — спрашивает она, чтобы немного снизить градус неловкости и разогнать это гнетущее молчание. — Нет, я привык, — отзывается Ксавье. Его тёплое дыхание касается её шеи, — Лётная школа готовит к подобного рода испытаниям. — Жаль, что писательство не готовит… — снова ёрзает от смеси странных чувств. — Дело не в этом, — усмехается. Бормочет сонно, то и дело задевая выдохами изгиб бледной шеи, не скрытой в полной мере волосами, — Женщинам в целом сложнее выносить непогоду и суровые условия. Вы должны сидеть дома у тёплого очага и ждать, когда мужчина вернётся к вам после сражения с миром. — Снова мы кому-то что-то должны, — вздыхает Уэнсдей, впрочем, деля его слова надвое. Очевидно, что Ксавье говорит это скорее машинально, уже засыпая, поэтому она переводит тему, — Надоело. Расскажи лучше, почему решил стать пилотом. — Ничего особенного, — после паузы и громкого вздоха отвечает он. Немного ёрзает, смещаясь на дюйм ближе к ней, и хмыкает, — Просто лётная школа была в моём городе, а я не хотел уезжать далеко от дома. — Ты врёшь. Почему-то Уэнсдей уверена в этом. Она даже оборачивается через плечо, но смотреть на собеседника оказывается неудобно, поэтому возвращается в прежнюю позу. Ксавье коротко усмехается и сдаётся: — Ага. Ладно. В школе я встречался с девчонкой, которая мечтала выйти замуж за лётчика. Я не видел в этой профессии чего-то особенного, потому что отец летает, сколько я себя помню. Но я был так влюблён, что решил исполнить мечту этой мелкой заразы. — Вы расстались, — догадывается Аддамс, отчего интонация не получается вопросительной. — Естественно! Прямо перед выпускным я застал её на вечеринке в обнимку с капитаном школьной спортивной команды. Торп беззлобно фыркает, но она чувствует, как напрягается его предплечье, тяжело лежащее на её животе. Уточняет, не сдерживая зевок и слабую улыбку человека, который предсказал слишком очевидное будущее: — Отомстил? — Как видишь, — Ксавье вздыхает как-то иначе, не то чтобы грустно, просто серьёзнее, чем раньше. И следующие его слова тоже звучат по-другому, — Стал лётчиком, за которого ей никогда не выйти замуж. Уэнсдей бы непременно обратила внимание на изменившиеся полутона в его бурчании, если бы не проваливалась постепенно в сон. Она слабо улавливает какие-то обрывки слов, но больше концентрируется на самом звуке чужого голоса. Он у пилота оказывается такой умиротворяющий, когда он говорит чуть тише обычного, что просто нельзя не расслабиться. К тому же от тепла его тела её действительно разморило — Аддамс чувствует себя ленивой, конечности тяжелеют, а веки не в состоянии разомкнуться. Пригревшись, она окончательно затихает, проваливаясь в сон. Через несколько минут Ксавье уточняет почти шепотом: — Эй, ты спишь? Дыхание девушки стало спокойнее и она перестала бурчать и вертеться. Вполне исчерпывающий ответ. Торп тоже прикрывает глаза, вяло думая о том, что завтра с утра обязательно отправится на поиски хвоста самолёта. Но едва ему удаётся сделать полшага в забытьё, как женская задница внезапно ударяется о его пах, прижимаясь плотнее. Приходится открыть один глаз, чтобы сообразить, что происходит. Но оказывается, что ничего особенного — просто его пассажирка шевелится во сне. Очевидно, в таком состоянии её упёрто-прогрессивные взгляды и нежелание принимать мужскую помощь отходят на второй план, уступая место естественной потребности оказаться как можно ближе к источнику тепла. Пользуясь её бессознательным состоянием, Ксавье удобнее ложится, придвигаясь вплотную. Прижимается грудью к её спине и крепче обнимает рукой. Просто чтобы получше её согреть, разумеется, и самому лишний раз не морозить зад. Так он непременно скажет утром, когда наверняка будет отчитан за слишком близкий контакт.