Любимый Хлебушек

На плацу стоял вечерний ветер — тёплый, мягкий, почти ласковый. Это был один из тех редких, обманчиво спокойных вечеров, которые случаются возле холодных Стен. Небо на горизонте рябило золотом и багрянцем, словно пыталось утешить будущих выпускников, освещая их путь перед тем, как судьба швырнёт их в неповоротливый Гарнизон, циничную Военную Полицию или смертельно опасную Разведку. Адель шла к общему двору, небрежно, почти вызывающе, перекидывая через плечо куртку. Её походка стала пружинистой и уверенной, взгляд — более открытым и острым. После всех травм и кошмаров последних месяцев, она впервые выглядела живой. Не полностью исцелённой, но собранной, как натянутая тетива. И да, на лице снова заиграла та самая фирменная, колкая ухмылка, которая была её щитом и оружием. Конни, стоявший рядом с Сашей, подпихнул её локтем, его голос был полон искреннего, мальчишеского облегчения. — Гляньте-ка, — протянул он. — Наша Фогель воскресла. Даже улыбка работает. Это точно не чей-то перевёртыш, который сейчас начнёт саркастически размышлять о нашей смерти? — Если и перевёртыш, то самый язвительный в истории. И, вероятно, с плохим вкусом, — хмыкнул Армин. Он не отрывался от своего блокнота, но его улыбка была тёплой, как утреннее солнце. Адель замедлила шаг, склонила голову набок и вскинула бровь, оценивая их, как два особенно громких образца фауны. — Спасибо-конечно-приятно, что вы встречаете меня как легенду. Хотя я бы предпочла, чтобы вы молча расступились. И да, Конни, если бы я была титаном, ты бы уже убегал от страха, разумеется. Саша прыснула, прикрывая рот ладонью: — Ну, тогда ты точно не титан. Мы бы уже бежали. Ты насмешила! Эрен подошёл ближе, руки в карманах, спокойный, но внимательный. Его внутренняя борьба утихла, сменившись глубокой, усталой искренностью. Он больше не ловил взгляд Адель, не нервничал; он просто принимал её присутствие как дар. Он понял главное: она больше не избегает его, и этот хрупкий, восстановленный уровень доверия был для него важнее любых слов. — Хорошо выглядишь, Адель, — сказал он просто, без подтекста, его глаза отражали глубокое, искреннее уважение. — Я всегда хорошо выгляжу, Йегер. Ты просто не видел, как я отдыхаю, потому что ты всегда где-то поблизости, чтобы создать мне проблему, — парировала она, и это старое, колкое парирование было музыкой для их ушей, знаком возвращения привычного мира. Жан подошёл со спины, чуть задевая её плечо — возможно, намеренно, как жест притяжения, замаскированный под небрежность. Адель заметила, что он стал смотреть на неё иначе: мягче, глубже. И, что самое важное, он не давил, ожидая её реакции. — Ну что, Фогель, — начал он с привычной насмешкой, которая теперь звучала как искреннее, почти ласковое поддразнивание, — готова к выпуску? Или ты снова планируешь пропасть на недельку, чтобы мы с Эреном тут седели от волнения и дрались, как два старых пса из-за косточки? — О, ты волновался? Какая трогательная новость. Я вообще-то была ранена, Жан, — подняла бровь она, подчеркивая драматизм своего мученичества, — а не в отпуске. — Ранена — да. Пропала — тоже да. Волновался — третье да, — выстрелил Жан, не отводя от неё глаз. Он больше не прятал эмоций, позволяя ей увидеть свой страх. Эрен цокнул языком, недовольно, но без злобы, его взгляд скользнул от Жана к Адель. — Тебе уже список «да» выдать? Список моих беспокойств, с точными датами и часами? — Не ревнуй, Йегер, — Жан толкнул его плечом, и это был жест товарищества, а не вражды. Он расслабленно улыбнулся. — Всё равно она выберет Разведку, и тебе с ней мучиться. Ты же первый туда побежишь. Адель, скрестив руки на груди, издала театральный вздох, закатывая глаза к высокому небу. — Боже, какая честь. Двое самых гениальных стратегов поколения обсуждают мою судьбу, будто я старая мебель, которую нужно пристроить. Хоть кто-то верит, что у меня есть собственное мнение или, о ужас, самостоятельность? — Мебель хотя бы не кусается, — заметил Конни, его смешок перешёл в хихиканье. — А ты хочешь проверить мою степень кусачести? — Адель сделала шаг вперёд, её глаза блеснули, а на губах заиграла опасная улыбка. Конни резко отступил на полшага, выставив ладони в защитном жесте. На этот раз он отступил искренне, наслаждаясь этой игрой. — Нет-нет, Фогель, я верю тебе на слово! Ребята засмеялись — спокойно, тихо, без напряжения. Их смех был тёплым, обволакивающим звуком, который заглушал все воспоминания о письме и отце. И в этот момент Адель поняла: да, вот она, старая версия себя. Та, которая умела шутить. Та, которая не дрожала от каждого резкого звука. Та, которая верила, что рядом люди, которые не предадут. Армин закрыл блокнот, его взгляд был тёплым и мягким, как августовское солнце. — Ты стала увереннее, Адель. И спокойнее. И… всё ещё едко шутишь, что, видимо, хороший знак. Рад видеть, что ты снова с нами, по-настоящему. Она усмехнулась, склонив голову, отбросив последние тени и сомнения. — Ну, раз я снова могу саркастично разрушать вам настроение и напоминать о вашем низком уровне интеллекта — значит, да, я в полном порядке. Спасибо, что не дали мне умереть в медкорпусе, это было бы слишком банально для моей драматичной натуры. Где-то неподалёку тренер строил будущих выпускников для очередного, скучного объявления. Всё ещё было впереди: распределение, выбор, шанс умереть или жить. Большая, неизбежная судьба. Но сейчас было тихо. Тепло. Почти счастливо. Саша махнула рукой, её мысли, как всегда, были сосредоточены на еде и движении: — Пойдёмте, ужин уже скоро! И если Адель опоздает, я съем её кусок пирога! — Попробуй только, — отозвалась та, её голос был угрожающим и счастливым одновременно, и она потрясла кулаком. — Я за него убивать готова, Саша. Не порть наши тёплые отношения. И, впервые за долгое время, она пошла рядом с ними, не отставая, не настороже, с ощущением, что её спина прикрыта. Она несла свою боль и свои шрамы, но теперь не одна. Просто часть команды. Просто девчонка, которая снова учится жить и принимать чужую защиту, даже если эта защита иногда звучит как сарказм.

***

Вечер накатывал медленно, накрывая плац Корпуса глубокой, бархатной синевой. Тёплый ветер лениво гонял сухие, желтые травинки по утоптанной земле, издавая тихий шуршащий звук. На краю скамьи, сделанной из грубого бревна, сидел Жан, с видом человека, загнанного в угол. Саша и Конни сидели по обе стороны от него, сложенные, как два маленьких чертика. Они изучали его профиль с одинаково мерзкими, но весёлыми ухмылками, не говоря ни слова, но само их присутствие было пыткой. — Ну перестаньте вы так на меня смотреть, — выдохнул Жан, его голос был напряжён, а брови сведены. Он подтянул колени к груди. — У меня мурашки по коже. — А мы и не смотрим, — Саша сделала невинное лицо, её глаза широко распахнулись, но уголки губ предательски подрагивали. — Мы анализируем, Жан. Чисто научный подход. — Именно, — добавил Конни, ткнув его острым локтем в бок. — Мы пытаемся понять одну редкую аномалию. Жан Кирштайн, который смущается и пытается скрыть это за фасадом ярости. — Я не смущаюсь! — вспыхнул Жан, резко вскинув голову, его щеки предательски порозовели. — Вы… придурки! Вы специально меня доводите! Саша обменялась с Конни быстрым, понимающим взглядом. Она подалась вперёд, сменив тон на фальшиво-серьёзный, чтобы добиться своего. — Ладно, давай прямо. Не будем ходить вокруг плаца. Когда ты соизволишь признаться Адель в том, что ты, мягко говоря, к ней неравнодушен? Жан вздрогнул, как от удара током, и рывком обернулся: — Вы чё, охренели?! Откуда вообще это взялось?! Конни широко улыбнулся, показывая все зубы, словно кот: — Мы просто… заметили. Всё. Мы не слепые. Это заметно всем, кроме, вероятно, самой Адель. — Нечего замечать! — Жан вскочил, его движения были резкими и нервными. Он прошёлся пару шагов туда и обратно, наматывая круги по траве. — Между нами ничего нет! Мы только-только перестали друг друга ненавидеть и драться до синяков! И я… я не— — Ммм, — протянула Саша, её тон стал вкрадчивым и дразнящим. — А на лицо твоё посмотреть? Жан бросил на неё испепеляющий, полный мольбы и злости взгляд. Он мог бы испепелить ей волосы, если бы взгляды имели такую силу. Но та не сдавалась, покачав головой, как мудрец: — Ты на неё смотришь, будто она твой любимый, долгожданный хлебушек. Золотистый. Тёплый. Только-только из печи. И ты боишься, что кто-то другой его съест. — Саша, ради Стен, заткнись, пожалуйста! — простонал Жан, закрывая лицо ладонями, как от яркого света. Конни подпрыгнул от восторга, хлопая себя по бедру: — И ты всегда находишь повод быть с ней рядом! Типа случайно! То там помогаешь, то тут. Даже когда она злится на тебя или отпускает свои колкости — ты всё равно вокруг крутишься, как спутник! — Это не… — Жан сжал губы, тяжело дыша. — Это просто… она… — Нравится, — хором сказали оба, синхронно и безапелляционно, словно это была единственная истина в мире. — ИДИТЕ В ЖОПУ! — сорвался Жан, голос его поднялся на крик, и он резко отвернулся, чтобы они не видели его пылающего лица. Саша расхохоталась громко, держась за живот: — О-о-о, классика! Это же эталонный этап отрицания! Конни кивнул, скрестив руки на груди: — Подтверждаю. Документируем. Первая стадия — «Вы всё придумали». Вторая — «Но между нами всё сложно». Третья — «Ладно, она мне нравится». Четвёртая — Паника. Жан сейчас где-то между третьей и четвёртой. — Я ни на какой стадии! — фыркнул Жан, не оглядываясь. — И вообще, разговаривать с вами бесполезно. У вас в голове один пирог и титаны! Он ушёл, бурча себе под нос фразы, которые были слишком сбивчивы, чтобы их разобрать, его плечи были напряжены. Саша и Конни смотрели ему вслед, довольно ухмыляясь и обмениваясь торжествующими взглядами. — Он сейчас пойдёт думать, — сказала Саша, её голос был полон предвкушения. — Ага. И думать сильно. Он уже не отвертится, — подтвердил Конни, потирая руки. Жан ушёл далеко от освещённого плаца. Он вышагивал по тропинкам, покрытым мелкой галькой, чувствуя, как его гнев и стыд медленно сменяются тяжелой, давящей тишиной. В итоге он оказался у старой, заброшенной тренировочной площадки — места, где деревья были изрублены, а бревна искорежены, той самой, где Адель однажды свалила его на землю в споре, преподав ему жестокий, но честный урок. Сумерки пожирали пространство, сгущаясь в тени под остатками тренировочных конструкций. Только воздух звенел холодной, абсолютной тишиной, нарушаемой лишь тихим шелестом листвы. Он тяжело опустился на покосившееся бревно. Некоторое время он просто сидел, вдыхая запах влажной земли и хвои, потом закрыл глаза. «Да что они знают? Эти идиоты? Я же… мы просто… ну…» Мысли били в череп, как назойливые птицы в окно, не давая сосредоточиться. Он пытался найти логичное объяснение своему поведению. Он вспомнил: — Нежный, почти незаметный румянец Адель, когда она, услышав шутку Армина, закрыла ладонью лицо, смеясь. — Как она бросила на него взгляд после построения — усталый, но настоящий, не притворный, не колкий. — Как она сдула прядь светлых, непослушных волос со лба в конюшне. — Как она смотрела, когда он выступал в её защиту перед инструктором, и в её глазах была непривычная, почти пугающая благодарность. — Как она прошептала его имя в конюшне во время их последнего разговора — тихо, почти треснув, словно признаваясь в слабости. У Жана резко перехватило дыхание, горло сжалось. В груди стало горячо и больно. Он наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и опустил голову. — Чёрт… — выдохнул он, едва слышно, но впервые по-настоящему чувствуя: это не просто раздражение. Не «она выводит меня». Не «я её терплю». И даже не «она мне симпатична, как товарищ». Это было что-то большее. Глубже. Опаснее. Тёплое, как огонь в камине, и режущее, как лезвие, которое обнажает его уязвимость. — Мне… нравится Адель, — сказал он в темноту, едва слышно, словно произнося тайное заклинание. — Правда нравится. Со всеми её колючками, сарказмом и боевым характером. Пауза. Длинная, как целая жизнь. Он ждал удара грома, но наступила только тишина. Он провёл дрожащей рукой по лицу, стирая несуществующий пот. — И я даже не понял когда… когда это прекратило быть ненавистью и стало вот этим. Внутри что-то сместилось, стало ясным, горячим, как уголь. Стены отрицания, построенные за долгие месяцы вражды, рухнули. — Ну охренеть теперь, — пробормотал Жан, впервые смеясь сам над собой, но смех был горьким. — Всё. Приехали. Я вляпался. Он поднялся, медленно, чувствуя тяжесть в ногах, и посмотрел на звёзды, которые теперь казались невероятно далёкими и холодными. И впервые не испугался того, что чувствует, а скорее — своей собственной смелости это признать.

***

До выпуска оставалось всего пару недель. Дни становились обманчиво мягче, свет падал теплее, и казалось, что даже воздух, висящий над Кадетским Корпусом, позволял им расслабиться — впервые за все три года обучения. Это было ощущение временного затишья перед бурей. Вечером инструктор разрешил отработать манёвры УПМ самостоятельно на соседней тренировочной башне. Это было старое, ржавое, но надёжное металлическое сооружение, возвышающееся над плацем, как скелет давно погибшего титана. Половина 104-го пошла гонять друг друга по верхушкам конструкций, издавая восторженные крики и металлический лязг тросов, а вторая половина расселась болтать на траве, наслаждаясь редким моментом беззаботности. Адель решила повторить один сложный, почти акробатический прыжок — тот, который у неё никак не получался ещё весной, постоянно сбивая ей угол. Она быстро, с привычной для неё грацией поднялась по внутренней лестнице башни. Наверху, обдуваемая тёплым вечерним ветром, она тщательно проверила крепление ремней, оценила глазом расстояние до следующей опоры, её лицо было сосредоточенным, волевым. Ниже слышны были приглушённые, радостные голоса: смех Саши, полный восторга, возмущение Конни, чей-то далёкий свист. Жан, конечно же, оказался неподалёку. Не специально. Наверное. Он стоял у самого основания башни, делая вид, что с глубочайшим вниманием разглядывает механизм троса, его взгляд скользил по катушке, будто это и правда было самым важным занятием в его жизни. Однако с заметной регулярностью он поднимал взгляд вверх, сквозь переплетение металлических балок, туда, где была Адель. Блондинка глубоко, решительно вдохнула разрежённый вечерний воздух, оттолкнулась и сделала резкий, слишком сильный рывок набок. Она сразу поняла ошибку. Трос издал короткий, режущий свист и сорвался с гладкой поверхности металла, перчатка скользнула по холодному тросу, и её резко, неумолимо повело в сторону, ломая траекторию. Она не падала в прямом смысле — она просто потеряла опору, всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы потерять контроль над углом и начать скользить вниз по дуге. — Чёрт! — выдохнула она, это был не крик страха, а выражение досады и злости на себя. Тень под башней двинулась раньше, чем она успела даже сообразить. Жан. Он среагировал инстинктивно, с молниеносной, необдуманной решимостью, будто это был рефлекс, отточенный годами соперничества и скрытой заботы. Он вскинул руки, шагнул вперёд — прямо под траекторию её неизбежного падения — и поймал. Не идеально, не грациозно, сопровождаясь глухим стуком и резким выдохом, но крепко, надёжно. Его ладони прижались к её талии, сквозь ткань формы, её локоть ударился о его плечо, и вся тяжесть её тела врезалась прямо в его грудь. Мир дёрнулся, качнулся, как на волне… но остановился. Адель застыла, вцепившись в его плечи, не веря, что не рухнула на землю. Жан стоял, ноги его немного согнулись, чтобы удержать равновесие, он тяжело, шумно дышал, и держал её так, будто секунду назад именно она была той критической точкой, которая могла нанести ему непоправимый ущерб. — Ты… в порядке? — спросил он негромко. Голос его дрогнул, в нём слышалось не столько беспокойство, сколько шок от собственной реакции. Адель сглотнула, чувствуя сухость в горле. — Я… да. Кажется. — «Кажется», — повторил он, и его губы изогнулись в сдержанной, усталой улыбке. — Ты убить меня хотела, Фогель? Или решила проверить, выдержу ли я тебя? — Я не такая тяжёлая. — Я не про вес, Адель. Они слишком близко. Опасно близко. Глаза — в глаза, и в их взглядах отражались только они двое. Тёплый выдох Жана — почти касался её щеки, обжигая кожу. Его пальцы на её талии всё ещё не отпускали, их хватка была жёсткой, собственнической, и именно это сбило ей дыхание сильнее, чем падение с башни. Снизу, в проёме балок, послышался оглушительный, радостный вопль Саши: — ОПА-А-А! РОМАНТИКА НА ПЛОЩАДКЕ! ПОЦЕЛУЙТЕЕЕСЬ! Адель дёрнулась от смущения, пытаясь отодвинуться — и тут же споткнулась о собственный ботинок, снова теряя равновесие. Жан перехватил её снова — аккуратнее, мягче, чем до этого, его движения стали более обдуманными. — Стой, — сказал он тихо. Его голос звучал низко, с хрипотцой, которая пробивала её оборону. — Не спеши. Сначала вдохни. Она посмотрела на него. В этот момент все звуки мира, крики Саши, смех Конни, лязг тросов — всё стихло до фонового шума. И вдруг она заметила: как у него чуть дрожит ладонь, от напряжения или волнения. Как он смотрит на неё — не как на соседа по казарме, не как на раздражающий фактор, не как на врага… а мягко, тепло. С глупой, трогательной уязвимостью. Это был взгляд того самого человека, который только что признался самому себе в своих чувствах. В груди у неё что-то странно толкнулось, словно маленькая, осторожная птица. — Спасибо, — выдохнула Адель, быстро отворачивая взгляд, чтобы скрыть смятение. — Ты всегда… ты всегда рядом, когда я чуть не ломаю шею. — Всегда? — он наклонил голову, его брови изогнулись в мягком вопросе. — Адель, я не «всегда». Это просто… ты. Эти два слова — «Это просто… ты» — ударили точно по цели. Не «долг», не «товарищество», а она сама. Ей резко, почти болезненно, захотелось сделать шаг назад, чтобы создать дистанцию, — и одновременно остаться так, как есть, в его крепких объятиях. Она почти услышала собственный внутренний сбой, тихий, но фатальный шепот: он мне не безразличен. И это огромная, пугающая проблема. Её сердце, обычно цепкое и осторожное, на секунду пропустило удар, а затем забилось быстро и шумно, отдаваясь эхом в её ушах. Она резко выпрямилась, отступая от него, но сохраняя зрительный контакт. — Мне надо… ещё раз попробовать прыжок, — пробормотала она, её голос был немного сиплым. — Я постою внизу, — спокойно, без споров сказал Жан. — На всякий случай. Она быстро поднялась обратно на башню. Но ноги дрожали — не от страха, не от усталости. А от того, как он на неё смотрел, и от того, как сильно ей не хотелось падать в одиночестве. Когда она прыгнула снова — идеально, точно, чисто, с грацией хищника — он радовался так искренне, что она почувствовала тёплый, разливающийся по животу свет. Он хлопнул в ладоши и показал ей большой палец, его лицо светилось гордостью. Эрен тоже подбежал позже, хлопнул её по плечу, его улыбка была широкой и привычной: — Классно получилось! Я знал, что у тебя выйдет. Твоя координация просто нечто! Она улыбнулась ему — по-дружески, легко, с теплотой, которая не требовала усилий. Всё тепло от Эрена ощущалось знакомым, спокойным, предсказуемым, как надёжный старый плащ. Но стоило ей перевести взгляд на Жана, который стоял чуть поодаль, снова «изучая» трос… и что-то тихо, почти незаметно, снова толкнуло изнутри. Это было острое, новое чувство, которое не имело ничего общего с комфортом или дружбой. Оно было полно риска и притяжения.

***

Вечер опустился на казармы мягко, словно накинули тяжёлый, бархатный покров, но вдруг стало будто тише, чем обычно. Шум плаца стих, превратившись в отдалённое, убаюкивающее гудение. Тренировки закончились, и 104-е уже расходились группами, их голоса и шаги быстро угасали в коридорах. Адель задержалась на тренировочной площадке. Она с напускной тщательностью проверяла ремни УПМ, проводя пальцами по гладкой коже и металлу, хотя они были в идеальном порядке. Просто ей нужно было пару лишних минут абсолютной тишины, чтобы прийти в себя после напряжения дня и, что важнее, после неожиданно интимного контакта с Жаном. Она уже собиралась идти к корпусу, когда услышала тихий, ровный голос, лишённый всякой интонации: — Адель. Голос был спокойным, твёрдым, как сталь. В нём не было ни обвинения, ни угрозы, ни даже вопроса. Просто констатация факта. На пороге густой тени, отбрасываемой парой старых сосен, стояла Микаса. Её силуэт был чётким, безупречным, руки скрещены за спиной. Лицо — спокойное, как гладь воды после шторма, но за этой гладью таилась огромная, сдержанная сила. — Ты ждала меня? — осторожно, даже немного напряжённо спросила Адель, почувствовав, как мышцы спины невольно напрягаются. — Да, — коротко, без эмоций ответила Микаса. Аккерман подошла ближе. Не быстро, но уверенно, каждый её шаг был выверен. И Адель поймала себя на том, что ей вдруг стало трудно дышать, её сердце сжалось — будто она точно знала, что сейчас произойдёт что-то важное, неизбежное, как приговор. — Я хочу поговорить с тобой об Эрене, — спокойно, без перехода сказала Микаса. Адель замерла, её пальцы застыли на пряжке ремня. — Микаса… если ты думаешь, что я… — Я не думаю, — перебила та, её голос не повысился, но стал абсолютно безапелляционным. — Я наблюдаю. И вижу. Тишина между ними стала острой, режущей, как натянутый трос УПМ. Адель почувствовала себя пойманной, как в ловушку. Микаса продолжила, её взгляд был прямым, честным и немного печальным: — Эрен тянется к тебе. С самого начала. Он старается быть рядом, помогает, смотрит… Он искренне привязался, Адель. Блондинка сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. — Я знаю. — Но ты — нет. Это прозвучало не как упрёк, не как ревность. Это прозвучало как медицинский факт, который нельзя оспорить. Адель отвела взгляд в сторону, на засыпающий лагерь, на тусклые фонари. — Я не играю с ним, если ты это хочешь сказать. Я не использовала его. — Не играешь. Но ты ему нравишься. И если ты не собираешься отвечать на его чувства — лучше скажи. Честно. Сейчас. Пока он не ушёл слишком глубоко. В голосе Микасы на секунду дрогнула почти незаметная, но глубокая эмоция: чистая, неистовая защитность. Та самая, что всегда была в ней, когда речь заходила об Эрене. Адель тихо выдохнула, чувствуя тяжесть ответственности. — Я… правда не хочу его ранить. Эрен мне дорог. Очень дорог. Как брат, как самый близкий товарищ. Но… Она замолчала — будто слова застряли под рёбрами, отказываясь выходить. Микаса ждала, не торопя, её терпение было безгранично, как у скалы. Адель наконец сказала, её голос был едва слышен: — Но я не чувствую к нему… того. Не чувствую той искры, того огня. Не как к… — она запнулась. — Не так, как он, возможно, думает. Микаса медленно кивнула. На её лице мелькнуло что-то похожее на облегчение и глубокое знание. — Я это понимаю. И он поймёт. Она сделала паузу, её глаза смягчились. — Он всё равно больше воспринимает тебя как… кого-то очень близкого. Кого-то, о ком нужно заботиться. Почти как сестру. Он сам этого пока не понял. Но поймёт. Он слишком прямолинеен, чтобы заметить подтекст. Адель резко вскинула взгляд, в её глазах появилась надежда. — Ты уверена? — Я знаю его всю жизнь, — спокойно ответила Микаса. — Если бы он был в тебя влюблён, он был бы другим. Неспокойным. Он бы не мог спать, был бы раздражительным. Одним из тех, кто бросается в воду без проверки глубины. А он просто ищет твоё одобрение. Адель почти улыбнулась, представляя Эрена, мучимого безответной любовью. И тут же сникла, вновь становясь серьёзной. — Я не хочу, чтобы он думал, что я его избегаю. Просто… слишком много всего происходит. Я не готова к отношениям. — Тогда скажи ему. — Голос Микасы стал мягче, чем раньше, почти наставническим. — Не отталкивай. Но и не оставляй пространство для надежды, если её нет. Будь с ним честна. Адель опустила голову, её плечи поникли от усталости. — Я не хотела никого обманывать. Ни его. И особенно не себя. Микаса тихо сказала, её взгляд был проницательным: — Себя ты обманываешь больше. Адель резко подняла глаза, в её взгляде читался шок и удивление. — Про кого ты говоришь? На лице Микасы ни тени улыбки, только абсолютная ясность. — Про Жана. У Адель будто всё внутри сорвалось вниз, как неисправный трос УПМ. Ноги стали ватными, грудь — горячей, она почувствовала прилив крови к лицу. — Я… — она попыталась ответить, но слова не складывались, превращаясь в нечленораздельный сбивчивый звук. Микаса лишь слегка, едва заметно, приподняла бровь, словно подтверждая свою правоту. — Я вижу, как ты смотришь на него после того, как он ловит тебя. Или когда он злится из-за тебя. Это не взгляд напарника. Пауза. — И вижу, как он смотрит на тебя. Думаю, скоро ты сама перестанешь это отрицать. Адель прикусила губу, отводя взгляд, не в силах вынести этот проницательный анализ. — Это… сложно. Очень. — Всё, что касается чувств, сложно, — согласилась Микаса, делая шаг назад, чтобы дать Адель пространство. — Но не запутывай других в своей нерешительности. И себя тоже не мучай. Девушки молча пару секунд смотрели друг на друга, между ними, наконец, установилось хрупкое, но искреннее понимание. Потом Микаса спокойно кивнула, как будто только что завершила неприятную, но необходимую миссию: — Спокойной ночи, Адель. — Спокойной… — Адель сглотнула, её голос был слабым. — И спасибо. Микаса ушла так же тихо, как появилась, её фигура растворилась в тенях под соснами. Адель осталась стоять среди сгущающихся сумерек, рядом с мёртвым металлом башни. Сердце стучало слишком громко, гулко отдаваясь в голове. Внутри — мешанина из смущения, страха и какого-то странного, тёплого, почти волнующего ожидания. И впервые, под тяжестью честных слов Микасы, она честно, не отводя взгляд от собственной внутренней истины, сказала себе: Да… Жан для меня что-то значит. И это не ненависть. Но она себе никогда этого не признает.

***

Плац шумел — гул голосов и смех висел в мягком вечернем воздухе. Курсанты 104-го, наконец, расслабились по-настоящему, с ощущением, что самые тяжёлые испытания позади. Конни и Саша играли в какую-то идиотскую, энергичную игру, помешивая в воздухе подобранными палками, их лица светились детским азартом. Эрен спорил с Армином о чём-то стратегическом, размахивая руками, Микаса стояла чуть в стороне, нехотя, но внимательно слушая, её взгляд был защитно-отстранённым. Адель вышла подышать воздухом, резким движением отбрасывая со лба непослушную прядь волос. Ей нужно было прочистить голову от мыслей о Микасе и Жане. Жан шёл со стороны казарм, его походка была чуть более уверенной, чем обычно. Он заметил её и… чуть заметно сбавил шаг. Не для того, чтобы присоединиться — конечно нет, это было бы слишком очевидно — просто… ну, случайность, которую он сам для себя тут же обосновал. — Эй, Птичка, — окликнул он, голос его был на грани между дружеской насмешкой и флиртом. Он скрестил руки на груди, принимая вызов. — Ты сегодня опять умудрилась уложить двоих на спарринге, да ещё и с такой улыбочкой, что им потом психолог нужен. Не боишься, что тебя завтра в отдельный корпус отправят? В «Особо Опасные»? Адель медленно повернулась, демонстрируя ему всю свою королевскую усталость. На коленях от смеха уже почти упали Саша и Конни: они только что обсуждали Жана и его реакцию на Адель, и этот момент был просто идеально кинематографичным. — Кирштайн, — сказала Адель устало, словно Жан был самым скучным предметом в их учебной программе. — Если меня куда-то отправят, то только подальше от твоего голоса. Желательно за все три Стены. Саша громко прыснула, прикрывая рот ладонью. Жан вскинул подбородок с вызывающей гордостью, будто не задет, но Адель прекрасно видела, как уши у него слегка покраснели. — Да ладно. Признайся. Ты же без меня скучать будешь. Не с кем будет выяснять, кто лучше. — Ага, конечно, — фыркнула Адель, складывая руки на груди, повторяя его позу. — Я уже буду считать дни до возвращения твоего прекрасного самодовольства. Это же лучшее снотворное. Жан шагнул ближе, инстинктивно, чтобы ответить что-нибудь колкое и поставить её на место — а вышло так, что они встали на расстоянии вытянутой руки, в зоне, которую обычно занимают только любовники или бойцы. Оба, будучи полностью поглощены словесной перепалкой, этого не заметили. А вот все остальные заметили сразу. Конни резко ткнул локтем Сашу, его глаза округлились: — Смотри, смотри, начинается, как по расписанию. Саша уже лопалась от сдерживаемого смеха, потому что сцена разворачивалась как в плохом, но захватывающем романе, только герои были катастрофически слепы к собственным чувствам. — Если бы ты, Жан, меньше трепался, — продолжила Адель, её взгляд был острым, как бритва, — может, и выглядел бы… серьёзно. Иногда. Раз в год. Жан прищурился, его губы сжались в тонкую линию. — Это я-то треплюсь? Ты сама сегодня Армину полчаса объясняла, что у Эрена походка дебильная. С деталями и иллюстрациями! — Она есть дебильная, — невозмутимо ответила Адель, улыбка её была ехидной и самодовольной. С другого конца плаца, где слышали только последние фразы, донёсся возмущённый крик Эрена: — Эй?! Я тут вообще-то стою! Армин нервно поправил воротник: — …ну… в чём-то она права… там есть некоторый дисбаланс центра тяжести… Саша уже не выдержала и рухнула на землю от смеха, сжимая в ладонях траву. Адель и Жан — полностью заняты друг другом, их взгляды были заперты, будто никого вокруг и нет. — Вообще, — сказала Адель, наклоняя голову, оценивая его свысока, — ты мог бы хоть раз, ради человечества, признать, что я лучше тебя на тренировке. — Никогда, — отрезал он, его голос был низким и твёрдым. — Потому что тогда ты возгордишься, и нас всех сожжёт твоё Эго. Оно и так уже опасно! — Моё что?! — Адель слегка подалась вперёд от возмущения. — Неважно! — отмахнулся он, его руки разошлись, усиливая жест. Они одновременно сделали шаг вперёд, снова подступив ближе, будто притягиваясь по инерции и отрицая физические законы. И снова — не заметили этой катастрофически малой дистанции. Микаса, проходя мимо них с грацией кошки, тихо сказала Армину, который сидел рядом: — Они правда думают, что это обычная ссора? Арлерт вздохнул, потирая переносицу, его глаза были полны мудрой печали: — Думаю, да. Они искренне в это верят. И это худшая часть. Словно два титана, которые пытаются подружиться, руша всё вокруг. Саша уже стояла напротив Конни, жестикулируя и делая ставки: — Я говорю, к выпуску хоть один из них поймёт! Просто увидит! — Нет, — Конни отрицательно покачал головой. — Эти двое могут целоваться, думая, что это очередной спор о лучшей технике дыхания. У них в голове только победа. Тем временем Адель бросила Жану взгляд сверху вниз, полный превосходства: — Если ты собираешься спорить дальше, давай хотя бы сядем. Ты делаешься выше, когда бесишься, Жан. Твоя шея вытягивается, как у гуся. — Я не делаюсь выше! — Жан почувствовал, как ярость вскипает в нём. — Делаешься. — Это твоя фантазия! — Кирштайн, ты фантазия моей бессонницы. Саша прыснула так громко, что её смех разнёсся по всему плацу, и все головы повернулись в их сторону. Только два идиота перед ней — нет. Они продолжали яростно огрызаться, стоя ближе, чем друзья обычно стоят, их голоса были напряжены, но в них слышалась странная, необъяснимая радость. Слова Адель: «Кирштайн, ты фантазия моей бессонницы», сорвались слишком легко, как искра с троса УПМ, которая грозит поджечь всё вокруг. Адель поняла, что преступила черту на полудыхании — именно по тому, как гул плаца стих, словно кто-то внезапно выдернул пробку из сосуда. Даже Конни перестал жевать свою травинку, которая застыла у него на губе. Даже Эрена как будто выключили, его спор с Армином оборвался на полуслове. Она ещё не успела до конца подумать: «что я сейчас сказала?», а Саша уже выглядела так, будто сдерживает оглушительный, истерический крик, прикрыв рот обеими ладонями. Жан моргнул. Один раз. Второй. Его самодовольство, которое было его постоянным, надёжным щитом, мигом испарилось. Он стал… реальным. Настоящим. Удивительно неловким. Всего на секунду. — Я… — он начал, приподняв бровь, его голос дрогнул, в нём слышалось не столько злорадство, сколько сбитое с толку любопытство. — Фантазия твоей… бессонницы? Его голос дрогнул, совсем едва, на последнем слове, но Адель это отчётливо заметила, как трещину в броне, и от этого стало ещё хуже. Вся её саркастическая защита споткнулась, рухнула, умерла, оставив её без прикрытия. — Я имела в виду… — выдавила она, чувствуя, как жар приливает к её шее и лицу, заставляя кожу гореть. — Что… ну… ты… бе-бе-бе-бесячий. Настолько. Что я не сплю. Потому что… злюсь. На тебя. Вот. Жан наклонил голову, чуть ближе — слишком близко, слишком внимательно. Он не отрывал от неё взгляда, в его глазах читалось, что он не купится на эту неуклюжую отговорку. — А. То есть ты… засыпаешь, думая обо мне? — Нет! — слишком резко, слишком быстро. Она подпрыгнула на месте, как ужаленная. Саша тихонько застонала, и её стон прозвучал, как прелюдия к катастрофе: — О-о-о-о, пиздец… вот это она закопалась… Конни хлопнул себя по лбу: — Я же говорил, они даже если поженятся, ничего не поймут. Это просто хроническое отрицание. Эрен сжимал губы, пытаясь не засмеяться, но выражение его лица было абсолютно убийственным — нежное, взрослое понимание, которое Адель сейчас ненавидела больше всего. Девушка отступила на шаг, будто от обрыва, который она сама минуту назад с маниакальным усердием раскопала. — Я не думаю о тебе, — сказала она, указывая дрожащим пальцем в его грудь. Пауза. Напряжённая, мучительная, растянувшаяся на вечность. — Часто. Жан распахнул глаза, его голос снова дрогнул, но теперь от удивления и некоторой, едва скрываемой радости: — Часто?! Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, как будто кто-то дёрнул за невидимый рычаг. — НЕ В ТАКОМ СМЫСЛЕ! — выкрикнула она, хватаясь за голову обеими руками, её жест был полон отчаяния. — Я хотела сказать — иногда! И то потому что ты раздражающий! Ты… ты как топот гигантской, назойливой лошади! Ты остаёшься в голове! И бесишь! Жан прижал ладонь к груди, будто от сильного напора слов, его глаза блестели от торжества: — То есть я… запоминающийся? — ЖАН! — Адель уже готова была провалиться под землю. Её голос был полон мольбы, но это только подпитывало его. — Та-а-ак… — протянул он, и уголки губ медленно, очень медленно растянулись в самую наглую, самую победоносную ухмылку за последние две недели. Он наклонился ещё ближе, его голос стал низким, доверительным, почти шепчущим: — Значит, я — фантазия твоей бессонницы, запоминающийся, и ты иногда… думаешь обо мне? — Да чтоб тебя… — прошептала она, глядя в сторону, потому что её лицо уже само могло освещать весь плац, как мощная дампа. — Отвяжись. — Никогда, Птичка. И он сказал это так мягко, почти… нежно, без обычной насмешки, что она замерла, её дыхание остановилось. В этом слове было забота, собственничество и странная ласка. Тишина была густая, как осенний туман. Даже ветер, казалось, перестал шуметь в траве. Адель резко развернулась, её движения были быстрыми и нервными: — Я пошла. Вы… все… меня… бесите. Саша взорвалась смехом, её визг был почти истеричным. Конни хлопнул Жана по плечу, его лицо светилось радостью за друга. Эрен только покачал головой, но с улыбкой — спокойной, взрослой, будто он наконец-то понял, что ему не стоит вмешиваться в эту дикую, но самобытную драму. Адель уходила быстрым, почти маршевым шагом, а внутри неё бурлило, как в котле. «Фантазия моей бессонницы? Я что, совсем спятила? Почему он так смотрел? Почему это было… так тёпло и… опасно?» Позади неё Жан стоял, глядя ей вслед, его взгляд был прикован к её удаляющейся спине. Впервые за долгое время он выглядел не надменным и самоуверенным, а… потерянным. Но счастливым. Он тихо сказал себе, его голос был полон откровения: — Чёрт… она правда иногда думает обо мне… И почему-то это заставило его улыбнуться — искренне, без всякого притворства. Он чувствовал, что выиграл не словесный спор, а что-то гораздо более важное.

***

Запах пороха, сырости и нагретого камня висел тяжёлым, душным облаком над восточной стороной Троста. Кадеты чистили пушки — последний, рутинный ритуал перед выпуском. Металлический скрежет сменялся тихим ворчанием. Конни ворчал, вытирая рукавом лоб, его движения были ленивы, Саша не успевала жевать украденную булку и работать, а Эрен ходил взволнованный, будто нечто грандиозное. Адель сидела на краю массивной, щербатой стены, свешивая ноги в пустоту, ловя редкий, почти драгоценный момент покоя. Её профиль был освещён закатным солнцем, подчёркивая усталость, но и спокойствие. Жан, как обычно, ворчал рядом, его голос был низким и приглушённым: — Упадёшь — не жалуйся… — он осёкся, его взгляд наткнулся на её лицо, где блуждала едва заметная улыбка. — Чего ухмыляешься? — Думаю, как приятно будет не слышать твой голос двадцать четыре часа в сутки, — буркнула она, не отводя глаз от горизонта, но ей нравилось его немедленное раздражение. — О, так ты всё-таки думаешь обо мне? — усмехнулся он, его тон был победоносным. — Заткнись, Кирштайн. Саша, стоявшая напротив, едва не поперхнулась булкой, которую быстро запихнула в рот: — Вы двое уже реально как семейная пара… Вам только детей не хватает. — САША! — взревели они синхронно, их гневный хор был идеально согласован. И это был момент — тот самый лёгкий, простой, тихий, обманчивый миг, когда все расслабились, когда казалось, что впереди только выпуск, распределение и будущее… И вдруг — дребезжащий, низкий, утробный звук, будто сама реальность натянулась до предела, словно тетива, готовая лопнуть. Эрен поднял голову первым, его глаза, обычно полные огня, стали широкими и остекленевшими. — …что это…? — прошептал он, его голос был едва слышен на фоне усиливающейся вибрации. Мгновение — вспышка. Белая. Ослепляющая. Молния ударила в воздух прямо перед ними, как нож, разрезающий небо и реальность. Воздух раскололся с треском, который ощущался физически. Резкий, горячий ветер ударил в грудь, сбивая с ног. Грохот был настолько мощным, что у Адель заложило уши, оставив в голове звенящую, острую пустоту. И прямо за облаком раскалённого, шипящего пара — за стеной стоял Колоссальный Титан. Огромный. Оглушающий. Жуткий. Плоть раскалена докрасна, мышцы обнажены, каждый его вдох — как раскат грома, который сотрясал камни стены. Кто-то закричал, полный животного ужаса. Кто-то выронил ведро, которое с грохотом покатилось. Кто-то застыл, как мраморная статуя, парализованный видом. Но Адель — не успела ничего, кроме как инстинктивно прикрыть лицо рукой. Поток кипящего, жгучего пара ударил в них как буря, как гейзер. Её в буквальном смысле сорвало со стены, как пушинку. Тело подбросило вверх, дыхание сорвалось, всё вокруг превратилось в белое, кипящее пекло, она видела только пар и чувствовала только жар. — АДЕЛЬ! — Голос Жана, дикий и полный ужаса, прорезал гул и звон в ушах. И через этот вскипающий, слепящий поток он рванулся к ней, не думая. Без расчёта, без сомнений. Он видел только, как её светлый силуэт уносит ветром вниз, в пропасть. В последнюю секунду он вбил крюки УПМ в край стены, в грубый, непрочный камень. Корпус скрутило от отдачи, едва не вырвав тросы, и, рискуя порвать себе плечи и сухожилия, он бросился следом — вниз, в пар, в пропасть. Она падала, как сломанная, неловкая птица, её волосы раскинулись светлым облаком на фоне серого камня. И он догнал её, его трос завизжал, когда он остановил падение. Обхватил руками, его хватка была сильной, отчаянной. Прижал к себе так крепко, будто одним своим телом мог защитить её от мира, от титана, от законов гравитации. — Держу… держу, слышишь? — прошептал он сквозь рёв пара, его голос был напряжён до предела. Они летели вниз, закручивая тросы, с диким свистом, разрывая воздух. Удар ногами о шершавую стену едва не выбил ему дыхание, заставив выдохнуть с глухим стоном, но он удержал. Удержал её. Её — прижавшуюся к его груди, дрожащую, едва дышащую от шока и перегрузки. Колоссальный сверху взревел — звук был нечеловеческим, разрушающим, и новая волна раскалённого пара накрыла их. Жан полностью развернулся спиной от стены, закрыл её собой, ощущая, как кожа на его спине жжёт огнём. — Не смотри наверх, — прохрипел он, его дыхание было рваным, как старая ткань. — Просто держись за меня. Она вцепилась в его куртку, в его форму, как будто это было единственное, что удерживало её в мире, её пальцы белели от напряжения. Сверху — крики ужаса, полный хаос. Грохот, разлетающиеся камни, падение тяжёлой пушки, которая разбилась о нижний ярус стены. Эрен орёт имя каждого, его голос полный ярости и беспомощности. Но здесь, на небольшом, скользком от пара выступе стены, где они застряли— был только он. Его тёплое, дрожащее тело. И только она. Её испуганное, но живое дыхание. Адель подняла глаза, её зрение прояснилось, и увидела то, что никогда в жизни не забудет: Жан — лицо в саже и конденсате, волосы растрепанны, глаза полны дикого, животного страха, но он смотрит на неё так, будто её потеря была бы для него концом всего, что имеет смысл. — Ты жива? — спросил он. И впервые его голос дрогнул не от сарказма, а от искреннего, глубокого чувства. Её сердце ударило по рёбрам, как молот. — Жан… — выдохнула она, это был почти стон. Он сглотнул, положив ладонь на её щёку, не осознавая, что делает это, его прикосновение было ободряющим и влажным от пара. — Пока я рядом… никто тебя не тронет. Ни пар, ни титаны… никто. В эту секунду Адель почувствовала — искру. Непрошеную. Острую. Живую. Не как в споре, а как в присяге. Но времени на чувства не было. Сверху — оглушительный взрыв. Камень рухнул, пробив дыру в стене. Колоссальный замахнулся ногой. Жан рывком поднял её, его глаза стали жёсткими и сфокусированными: — Нам нужно к остальным! Быстро! И они рванули по стене вниз, по тросам, в хаос, в вой, в огонь. В начало кошмара.