Катастрофическое «Не Всё Равно»

Титан-Эрен прорвал каменную ловушку, и его неистовый, дикий рёв ударил по барабанным перепонкам, отдаваясь эхом от полуразрушенных стен Троста. Этот звук был не просто громким — он вибрировал в грудной клетке каждого солдата, обрушивая остатки страха и привлекая к себе всё внимание. Кадеты, еще секунду назад ошарашенные и сломленные, застывшие на черепичных крышах как статуи, вдруг ожили. В их глазах, затуманенных ужасом, вспыхнула искра. Они уже не просто бежали от смерти, спасая свои шкуры — их гнала вперёд безумная, невероятная надежда, заключённая в этой пульсирующей, мускулистой форме, крушащей врагов. Но улицы внизу кипели адом. Десятки уродливых, непропорциональных силуэтов двигались сквозь дым, словно в лихорадочном сне. Всё вокруг превратилось в хаос: огонь жадно лизал деревянные балки, в воздухе висела тяжелая завеса из пыли, пепла и тошнотворного запаха меди, а уши резал влажный хруст костей и грохот падающих зданий. Адель сорвалась с места одной из первых. Её движения были резкими, рваными, почти болезненными от ярости, закипающей в крови. Она не проверяла уровень газа, не смотрела на фланги — она видела только цель. — АДЕЛЬ! — закричал Жан. Его голос, сорванный и хриплый, прорезал гул битвы. В нём смешались страх потери и гнев командира, которого не слышат. — Куда ты?! Мы должны держаться группы! Вернись в строй! Но она не ответила. Её слух был заблокирован плотным шумом ярости. Мир сузился до одной точки. Она нажала на курки рукоятей, выпуская газ. Тросы с шипением впились в кладку, и девушка взмыла над переулком, где дома падали, будто картонные декорации под весом гигантов. — Она полезла к центру! — Саша охнула, прижимая дрожащие руки к груди, её глаза расширились от ужаса. — Там же самые большие! Там пекло! Она сошла с ума! Жан почувствовал, как что-то холодное, острое и смертельно знакомое сжало сердце — липкий ужас потери. Тот самый, что он ощутил, глядя на дымящиеся останки, которые когда-то были Марко. «Нет. Только не снова», — пронеслось в голове. Он стиснул зубы так, что свело челюсти, и рявкнул, перекрывая шум боя: — Конни! Саша! За мной! Не отставать ни на шаг! Они синхронно подхватили троси и рванули следом. Их тела двигались на пределе возможностей привода, маневрируя между падающими обломками. Но Адель уже исчезла в густом, едком дыму, оставив за собой лишь быстро тающий шлейф газа и ощущение беды. Пыль била по лицу, как наждачная бумага, ветер вышибал слёзы из глаз, но Адель летела вперёд — почти слепая от злости и отчаяния. В голове пульсировал рваный ритм мысле: Эрен жив. Значит, надежда есть. Марко мёртв. Лина мертва. И если я буду просто стоять и ждать… тогда зачем я прошла всё это? Зачем я вообще выжила? — Ещё один… — прошептала она. Голос был низким, чужим, похожим на рычание загнанного зверя. Титан выскочил из-за угла внезапно, как спущенная пружина неисправного механизма. Гигант метров десяти с перекошенным, идиотским лицом, застывшим в вечной ухмылке. Его стеклянные глаза смотрели в никуда, рот был широко раскрыт, обнажая плоские зубы. Адель крутанулась в воздухе, нацелившись ему в основание шеи, но гнев затмил расчет. Она промахнулась на жалкий сантиметр. Лезвие ударило не в мягкую плоть, а застряло в твердом узле мышц плеча, завязнув намертво. Механизм привода жалобно заскрежетал. Титан хищно, неестественно быстро повернул голову. Его дыхание обдало её смрадом гнилого мяса и жаром — она повисла в воздухе, уязвимая, пальцы лихорадочно искали рычаги сброса лезвий, но было поздно. УДАР. Нечеловеческой силы пощечина отбросила её в сторону. Тело врезалось в стену разрушенного дома. Звук удара был глухим, влажным, от него внутренности перевернулись. Боль врезалась в рёбра острым, раскаленным клином, выбивая весь воздух из лёгких. Мир поплыл перед глазами красными кругами. Она сползла вниз по пыльной стене, чувствуя спиной каждый камень, слыша, как земля содрогается от тяжелых, неотвратимых шагов титана. Он шёл добивать свою добычу. — Чёрт… — прохрипела она, пытаясь подняться, но мышцы налились свинцом и не слушались. — Вставай… ВСТАВАЙ, идиотка… Попытка сделать вдох обернулась вспышкой агонии. Резкая боль под левой рукой прошила грудную клетку. Что-то внутри противно хрустнуло. Звук был негромким, но в её ушах он прозвучал как выстрел. Рёбра. Сломаны. Она попыталась активировать трос — рука дрогнула и бессильно повисла, пальцы отказались сжимать рукоять. — …нет… не сейчас… — молила она, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. Тень накрыла её. Титан уже наклонялся. Его мерзкое, огромное лицо заслонило свет. Адель закрыла глаза — и на долю секунды её охватила странная, успокаивающая мысль: наверное, так всё и закончится. Бессмысленно и быстро. Как у всех остальных. — АДЕЛЬ!!! Крик Жана разорвал воздух, как гром. В этом звуке не было страха — лишь чистая, концентрированная ярость. Свист тросов УПМ приблизился с невероятной скоростью. Жан летел так быстро, что тросы звенели, едва выдерживая натяжение, а его лицо было искажено чистым ужасом пополам с решимостью. — Там! Я её вижу! — крикнул Конни где-то сбоку. И правда — через разрывы дыма и пара виднелась маленькая, сломанная фигура, прижатая к остаткам стены. И огромная рука титана, тянущаяся к ней, чтобы сомкнуть пальцы. — ПОШЛИ! — рявкнул Жан. Его голос был готов треснуть от напряжения. Он ударил первому титану в затылок, не думая о красивой технике, не проверяя угол — просто вложил в удар всю свою инерцию, злость и инстинкт выживания. Лезвие вошло идеально, разрушая плоть. Тварь рухнула, поднимая столб удушливой пыли. Кони и Саша перехватили второго — синхронно, чисто, с тем отработанным автоматизмом, который вбивали в них месяцами тренировок. Они сработали как единый, хорошо смазанный механизм. Жан уже спрыгивал на землю, скользя сапогами по щебню, когда увидел её. Адель сидела, прижимая здоровую руку к боку. Лицо белое, как мел, губы стиснуты в тонкую линию, чтобы не издать ни звука. — …Жан… — прошептала она, и в этом шёпоте была боль и невероятное, почти физически ощутимое облегчение. И в этот миг что-то внутри него оборвалось. Смертельная, давящая тяжесть, державшая его за горло последние пять минут, исчезла, сменившись дрожью. Он упал на колени рядом, схватил её за плечи, боясь сжать слишком сильно. Его руки, перепачканные сажей и маслом, тряслись. — Где болит?! Скажи! Что… — Рёбра… кажется… сломаны… Новый приступ боли исказил её лицо, заставляя зажмуриться. Но она всё ещё пыталась подняться, её воля была нерушима, даже когда тело сдавало. — Ты хоть понимаешь, что могла… что… — голос его сорвался, превращаясь в сдавленный хрип. Он смотрел на неё, не веря, что она цела. — Что я тебя… Она подняла взгляд. Тихий, упрямый, как всегда. Но сейчас в нём была трещина. Та броня, которую она носила всё обучение, раскололась. — Вы меня нашли. Всё хорошо… — НЕ ХОРОШО! — выкрикнул он. Его голос был резким, как выстрел, полным отчаяния, не предназначенного для чужих ушей. Саша и Конни, приземлившиеся неподалеку, переглянулись. Они поняли всё без слов и тактично отступили в сторону, разворачиваясь спинами к паре, чтобы прикрыть периметр и дать им секунду личного пространства посреди этого ада. И вдруг — словно не выдержав этого напряжения, страха и близости смерти — Жан схватил её лицо ладонями. Грубо, резко, но в то же время с какой-то отчаянной нежностью. — Адель… Его голос упал до низкого хрипа. Он звучал почти сломано, как признание у алтаря разрушенного храма. — Я… я не могу… Я больше не могу притворяться, что мне всё равно. Что ты просто… просто соперница… Она широко раскрыла глаза. Шок, боль и внезапное осознание смешались на её лице. Жан опустил лоб к её лбу, пачкая её кожу своей кровью и потом. Он дышал тяжело, будто сам только что спасся от смерти, его дыхание было горячим и прерывистым. — Я думал, что ты меня бесишь. Что ты колючая, заносчивая, упрямая… Что это просто раздражение, что это просто конкуренция. Он закрыл глаза, будто боялся смотреть на её реакцию, боясь увидеть отторжение. — А потом ты исчезла в дыму. И я… Я понял, что если тебя не найду — я сам перестану дышать. Что… чёрт, Фогель… — он выдохнул, почти касаясь её губ своим дыханием, его голос стал умоляющим, — мне плевать на место, на время… я… я тебя… чертовски… не хочу потерять. Первый раз в жизни Кирштайн сказал это не дерзко, не с горделивой ухмылкой. А почти испуганно. Как признание, вырвавшееся вопреки здравому смыслу и войне. Адель смотрела на него, и её глаза блестели влагой. Стены, что она годами возводила вокруг себя, внезапно рухнули в пыль. Она подняла руку — дрожащую, слабую — и коснулась его грязной щеки. Прикосновение было невероятно нежным, создавая контраст с грубостью их формы и жестокостью момента. — Жан… — Не говори, — он замотал головой, не отрывая своего лба от её. — Не сейчас. Не здесь. Я знаю, что сейчас не время… и ты не обязана мне отвечать. Но я не могу больше молчать. Иначе я взорвусь. Она выдохнула — медленно, осторожно, будто каждое слово давалось через боль в сломанных ребрах: — Жан… И — даже сейчас, в этом аду, в крови и пепле — она улыбнулась уголком губ. Это была маленькая, искренняя, чуть колкая улыбка, которую знал только он: — Мне… тоже не всё равно. Он замер. В его глазах вспыхнул огонёк невероятного облегчения, словно ему только что вернули способность дышать. Жан нежно, но решительно отстранился от Адель ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, но его руки не отпускали её плеч. Он задержал дыхание на мгновение, впитывая её ответ как последний глоток воды перед переходом через пустыню. Этот момент — нелепый, внезапный и невероятно честный — навсегда останется впечатанным в его память на фоне пылающего Троста. — Это ты… сейчас пытаешься быть саркастичной? — прошептал он, и в уголках его глаз, несмотря на грязь и ужас, затеплилась нежность. — Получилось?.. — Хриплый шёпот Адель был полон боли, но и едва заметного, привычного им озорства. — Катастрофически. Он осторожно прижал её к себе, лишь настолько, чтобы она почувствовала тепло его тела, стараясь не давить на поврежденный бок. В эту секунду физическая боль ушла на второй план, уступив место теплу, исходящему от него. И именно в этот драгоценный, неуместный момент с крыши раздался голос Саши. В нём не было привычной паники, только пугающая серьезность человека, чьи охотничьи инстинкты вопят об опасности: — Ребят… я ненавижу вас прерывать… но титаны снова идут. Прямо из пролома. Они повернули в нашу сторону. Звук её слов разрезал тишину, как острое лезвие, возвращая их в жестокую реальность. За спиной Жана уже послышался глухой, ритмичный топот, от которого вибрировала мостовая, а затем — грохот очередной падающей стены. Жан глубоко вдохнул, сжимая кулак. Его лицо мгновенно изменилось: нежность исчезла, уступив место жесткой, сосредоточенной маске командира. — Ладно. Разговор продолжим там, где поменьше гигантов-людоедов. Он бросил быстрый взгляд на Конни и Сашу. Их лица были бледными, полными тревоги, но они ждали приказа. Адель тихо кивнула, на секунду позволив себе слабость уткнуться ему в плечо. Жан подхватил её на руки — аккуратно, но крепко, перераспределяя вес так, чтобы не тревожить её левый бок — и поднялся. Его движения были уверенными. Ноги чувствовали тяжесть, но решимость была тверже стали. — Конни, Саша, на крыши! Обеспечить прикрытие! Армин и Микаса уже ушли вперёд. Нам нужно их догнать, пока нас не отрезали! — отдавал он команды, и его голос звучал четко, несмотря на пережитый срыв. Он повернулся к девушке на руках, держа её как драгоценный груз. — Я тебя больше не упущу, — сказал он тихо, но твердо. Теперь это были не пустые слова и не флирт. Это была клятва, высеченная на пепле погибших товарищей. Она закрыла глаза, прижимаясь к его куртке, под которой бешено, тяжело билось сердце — и впервые за долгое время позволила кому-то держать её, не сопротивляясь. Впервые за этот бесконечный день она почувствовала себя не только солдатом, обязанным умереть за человечество, но и той, ради кого стоит жить. Жан рванул на УПМ, держа Адель как щит. Его манёвр был сложным, требовавшим нечеловеческой силы, чтобы компенсировать дополнительный вес, но приводы взвыли, поднимая их в воздух. — Держись крепче, Птичка! — рявкнул он, перепрыгивая через пропасть между зданиями. Он чувствовал её тепло у своей груди, её неровное дыхание на своей шее. Теперь у него была не только абстрактная ярость или долг. Теперь у него была конкретная, осязаемая, теплая причина выжить: она. Они устремились к центру города, где уже начинался новый виток боя, туда, где неистовствовал Титан-Эрен, туда, где Микаса вела свой одиночный, безрассудный танец со смертью. Вой титанов, лязг металла, запах крови — всё это стало их новым пейзажем. Но теперь Жан в нём был не просто выживающим. Он был защитником. И Адель, прижатая к его груди, знала, что их настоящая история — сложная, болезненная и смертельно опасная — только начинается.

***

Гул, тяжелый топот, рваное дыхание и влажное, булькающее сопение титанов за спиной — всё смешалось в вязкий, липкий хаос, который давил не только на барабанные перепонки, но и на сам рассудок. Воздух был густым от пыли и металлического запаха крови. Жан бежал, или, скорее, ковылял, таща Адель на себе. Её тело обмякло, став пугающе тяжелым, но он не замечал веса. Им двигал лишь первобытный, невыносимый страх — страх, что если он остановится хоть на секунду, её сердце остановится вместе с ним. Он чувствовал, как её пальцы, ещё минуту назад сжимавшие его куртку, разжались и теперь безвольно скользили по ткани. Голова Адель тяжело моталась в такт его шагам, ударяясь о его плечо. — Адель! — он хрипел, с трудом втягивая воздух, который казался раскаленным песком. — Эй… не смей вырубаться сейчас. Слышишь меня, Фогель?! Не смей! Она лишь болезненно втянула воздух, издав звук, похожий на всхлип. Её дыхание было поверхностным, частым и горячим, обжигающим его шею. Из уголка губ вытекла тонкая, яркая красная струйка, оставив влажную дорожку на бледном, покрытом копотью подбородке. — Ничего… — прошептала она почти неслышно. Её глаза были полуоткрыты, зрачки плавали, пытаясь сфокусироваться на лице Жана, но видя лишь размытые пятна. — Просто… немного больно… — «Немного», твою мать! — выдохнул Жан. Его глаза метались, сканируя пространство. Ситуация была катастрофической. Титаны надвигались, как медленный, но неотвратимый прилив смерти. Один — слева, с неестественно раздутым животом и распахнутой пастью. Двое — прямо впереди, перекрывая переулок своими огромными телами. Ещё один, справа, волочил по земле обломок черепичной крыши, создавая ужасный, скрежещущий звук, от которого ныли зубы. — Саша! Конни! Где вы, черт бы вас побрал?! Но его крик утонул в реве чудовищ и свисте ветра. Друзья где-то позади, отрезаны дымом и руинами. До них не докричаться. Помощи ждать неоткуда. Жан пятился, волоча Адель, чувствуя, как мышцы спины горят огнем, а ноги наливаются свинцом. И вдруг — удар спиной о камень. Твердый, холодный, шершавый камень. Тупик. Высокая, глухая стена какого-то склада. — Вот же… блядь. — Он процедил ругательство сквозь стиснутые до скрежета зубы. Лицо Жана исказилось гримасой безнадежности. Он загнан в угол, как крыса. — Отлично. Просто идеально. Адель дернулась в его руках, застонав от резкой смены положения. Её голова бессильно упала ему на грудь, влажные от пота и крови волосы прилипли к щеке. — Жан… оставь меня… Ты же видишь… я торможу тебя… — Закрой рот, — резко оборвал он её. Это не было грубостью — это было отчаяние, граничащее с безумием. Его голос дрожал, но в нём звенела сталь приказа. — Я тебя не кину. Даже не думай об этом. Не смей мне этого говорить. Она попыталась поднять взгляд — мутный, затуманенный болевым шоком. Он смотрел ей прямо в глаза: злые, яростные, полные страха, но в глубине этого страха горело что-то еще. Что-то, что заставляло его стоять на ногах, когда весь мир рушился. — Ты даже не понимаешь… что ты со мной делаешь, — прошептал он едва слышно, так тихо, что слова потерялись в грохоте шагов гигантов. — А я… черт… я не дам тебе умереть. Слышишь? Титаны перешли в атаку. Они двигались медленно, наслаждаясь моментом, как хищники, загнавшие добычу. Ближайший сделал шаг, от которого содрогнулась мостовая. Его длинная, мясистая рука потянулась к ним, пальцы жадно сжимались и разжимались. Жан аккуратно, насколько мог, опустил Адель к стене, загораживая её собой. Он выхватил клинки — лезвия сверкнули в тусклом свете. Он знал, что это конец. Шансов против троих в тупике — ноль. Но он заберет хотя бы одного с собой. — Ладно… ладно, суки… идите сюда! — он запрокинул голову, глядя в пустое лицо смерти. Титан занес руку. Огромная тень накрыла их, погружая во тьму. Запах гнили стал невыносимым. Жан напрягся для последнего прыжка. Адель за его спиной окончательно потеряла сознание, её голова стукнулась о камень. И в этот момент, когда сердце Жана пропустило последний удар перед концом — воздух над ними взорвался. Резкий, высокий металлический визг разрезал пространство, словно удар хлыста. Это был не неуклюжий звук приводов кадетов — это был звук совершенного оружия. — Титаны… — пронеслось в голове Жана. — Или… Верхушка ближайшего гиганта вдруг брызнула фонтаном горячего пара. Его голова, огромная и уродливая, отделилась от тела с тошнотворным влажным звуком и рухнула к ногам Жана, подняв облако пыли. Второй титан упал следом — молниеносно, чисто. Удар был настолько филигранным, что казалось, его нанесла сама смерть. Из клубов пара, описав в воздухе безупречную дугу, на мостовую приземлился человек. Зеленый плащ с Крыльями Свободы взметнулся и опал. Короткие темные волосы, сдвинутые брови, взгляд, в котором не было ни страха, ни жалости — только убийственная концентрация и брезгливость. Капитан Леви. Он стряхнул кровь с клинков резким движением, даже не глядя на поверженных монстров. Для него они были не угрозой, а мусором, который нужно убрать. Он смотрел на Жана. На его грязную форму, на трясущиеся руки и на девушку без сознания у стены. — Если вы двое закончили играть в трагическую жертвенность… — холодно бросил Леви. Его голос был ровным, низким, совершенно лишенным эмоций, но от этого звучал громче любого крика. — …то я предлагаю перестать дохнуть и начать двигаться к стене. Жан выдохнул, чувствуя, как ноги подкашиваются. Ему потребовалась секунда, чтобы осознать: он жив. Леви, не дожидаясь ответа, выстрелил тросами и исчез в дыму, чтобы срезать еще одного гиганта. — Добро пожаловать в ад, новобранцы. Попробуйте в нем выжить. Путь к эвакуации превратился в смазанное пятно. Жан больше не чувствовал боли в мышцах. Адреналин сжег усталость. Он подхватил Адель на руки, прижимая её к себе так крепко, словно хотел вдавить её в себя, спрятать под ребрами. Саша и Конни вылетели из бокового переулка, чуть не сбив его с ног. Они выглядели так, словно проползли через преисподнюю. — Жан! — завопила Саша. Её лицо было перемазано сажей, но глаза, обычно бегающие в поисках еды, сейчас были расширены от ужаса. — Ты… Боги… Адель! Она… она цела?! — Жива! — рявкнул Жан, не сбавляя темпа. — Но ей нужен врач! Срочно! Леви расчистил нам путь, не отставайте! — Что вообще происходит?! — Конни тяжело дышал, вытирая кровь с рассеченной брови. — Почему все орут про титана?! Мы же вроде зачистили периметр?! — Я знаю не больше твоего! — огрызнулся Жан. Они выбежали на широкую площадь перед складом снабжения. И тут земля дрогнула. Грохот был таким, что с соседней башни посыпалась черепица. Жан затормозил, едва удержав равновесие с Адель на руках. Перед ними развернулась сцена, от которой кровь стыла в жилах. Клубы густого, шипящего пара расступались, открывая жуткую картину. Частично сформированный скелет титана — ребра, мышцы, без кожи — нависал над землей. А внутри, там, где должна быть шея, стоял Эрен Йегер. Он выглядел изможденным, но держал руки поднятыми, создавая над собой и друзьями щит из титаньей плоти. Под ним жались Микаса и Армин. А вокруг, на крышах и стенах, стояли сотни солдат Гарнизона. Пушки были заряжены и нацелены прямо на троих кадетов. — Они… они хотят стрелять в ЭРЕНА?! — взвизгнула Саша, хватаясь за голову. — В того, кто только что закрыл пролом?! — Твою мать… — Конни побелел. — Они спятили. Они просто перепуганы до смерти. — Они видят монстра, — прошипел Жан, глядя на искаженные ужасом лица солдат Гарнизона. Он почувствовал, как Адель слабо шевельнулась у него на руках, но не открыла глаз. — Идиоты… Трусливые идиоты. Крики капитана Гарнизона разносились над площадью, полные истерики: — Огонь по цели! Титан представляет угрозу! Это враг человечества! Армин вырвался вперед. Маленький, щуплый, в испачканной форме, он встал перед дулами пушек. Он дрожал, слезы текли по его лицу, но он отдал честь — резко, отчаянно ударив кулаком по сердцу. — ЭРЕН НЕ ВРАГ! — Его голос сорвался на визг, но тут же окреп, наполнившись силой логики и правды. — ОН ЗАЩИТИЛ НАС! ОН СПАС МИКАСУ! ВСЕ, ЧТО ОН ДЕЛАЛ — ЭТО СРАЖАЛСЯ ЗА ЛЮДЕЙ! Тишина повисла на мгновение, но капитан Китс уже поднимал руку для приказа. Армин набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в бездну: — ОН — НАШ ШАНС! МЫ ЗНАЕМ ЕГО ВСЮ ЖИЗНЬ! ЕСЛИ ВЫ УБЬЕТЕ ЕГО СЕЙЧАС, ВЫ УБЬЕТЕ ЕДИНСТВЕННУЮ НАДЕЖДУ ВЕРНУТЬ СТЕНУ МАРИЯ! — Этот пацан… — выдохнул Конни с восхищением. — Смотрите… они замешкались. Жан смотрел на Армина и чувствовал странный укол зависти и уважения. В критический момент этот книжный червь оказался храбрее всех их вместе взятых. Но рука капитана Китса начала опускаться. — Огонь! — Достаточно. Голос прозвучал спокойно, даже лениво, но он перекрыл лязг пушечных затворов. На парапет стены поднялся старик с лысой головой и странной, лисьей улыбкой. Он сделал глоток из фляжки, которую держал в руке, и обвел площадь взглядом. Командир Пиксис. — Я, пожалуй, посмотрю лично, что тут за переполох, — протянул он, спускаясь. — Красноречие этого юноши… достойно внимания. Он подошел ближе к дымящемуся остову титана. Солдаты Гарнизона опустили оружие, растерянно переглядываясь. — Если он может превращаться… значит, мы можем использовать это. Закрыть ворота Троста. Интересная идея, не правда ли? И тут, словно финальная точка в споре, за спинами солдат возникли тени. Разведкорпус. Леви приземлился на край крыши, глядя на Китса сверху вниз. — Пиксис, — произнес он сухо. — Забирай пацана. Пока эти идиоты не наделали дырок в нашем единственном активе. Пиксис усмехнулся: — Договорились. Никто не стреляет. Эрен Йегер поступает под мою ответственность. Жан почувствовал, как напряжение, державшее его тело струной, наконец лопнуло. Он медленно опустился на колени прямо на мостовую, всё ещё не выпуская Адель. Вокруг начиналась суета — медики, приказы, отступление. Но для него мир сузился до тяжести её тела в его руках. — Мы выжили, — прошептал он ей в макушку. — Ты слышишь? Мы, черт возьми, выжили. Он посмотрел на Эрена, которого вытаскивали из титана, на дрожащего Армина, на холодного Леви. В этот момент Жан Кирштайн понял одну вещь. Его мечта о спокойной жизни в Королевской полиции рассыпалась в прах. Он больше не сможет спрятаться за стенами Сины. Потому что единственное место, где он действительно должен быть — это здесь. Рядом с ней. Рядом с этими безумцами. Он будет её щитом. Её стеной. И если ради этого придется лезть в пасть к титану — он полезет. Он осторожно поправил прядь волос на лице Адель и впервые за этот бесконечный день позволил себе короткий, нервный выдох облегчения.

***

Свет, холодный и бледный, с трудом пробивался сквозь узкое, высоко расположенное окно лазарета. В его косых лучах медленно кружились пылинки, похожие на пепел, который Адель видела в своем последнем кошмаре. Здесь, внутри, воздух казался застывшим. Он был пропитан резким, до тошноты стерильным запахом спирта и сушеных трав, сквозь которые чуть уловимо проступал аромат накрахмаленного белья и горький привкус дыма, залетавший в форточку с площади. Адель приоткрыла глаза. Веки казались свинцовыми, словно сознание продиралось сквозь вязкий, серый кисель. В горле поселилась пустыня — каждый вдох трепал гортань, как наждачная бумага. Тело ощущалось чужим, тяжёлым, будто вместо костей внутрь засыпали битую кирпич. Стоило ей попытаться вдохнуть чуть глубже, как бок прошила острая, электрическая вспышка боли. Адель задохнулась, прикусив губу. Живая. Черт побери… все еще жива. Она медленно, преодолевая сопротивление затекших мускул, повернула голову на право. У самой койки, на колченом деревянном стуле, сидел Жан. Он спал в неудобной, изломанной позе, уткнувшись лбом в согнутую руку. Другой рукой он мертвой хваткой вцепился в край ее матраса — костяшки пальцев побелели, словно он боялся, что если отпустит, Адель просто растворится в утреннем тумане. Его каштановые волосы были спутаны, на щеке виднелся след от засохшей грязи, а под закрытыми глазами залегли глубокие иссиня-черные тени. Он выглядел так, будто сам только что вернулся из ада. Он не уходил. Сколько он здесь? Сутки? Двое? Адель открыла сухие губы. Голос не слушался, и вместо слов вырвался только надтреснутый, сиплый шепот: — …Эй… Жан вздрогнул всем телом, словно над самым ухом грохнул пушечный выстрел. Он вскинулся, чуть не перевернул стул. В первый миг в его глазах плескался дикий, неосознанный ужас, который мгновенно сменился ошеломлением, а затем таким сокрушительным облегчением, что он чуть не рухнул обратно. Его плечи, прежде напряжённые, как струны, бессильно опустились. — Адель?! Черт… — он подался вперед, его ладонь повисла в сантиметре от ее лица, не решаясь коснуться. Взгляд лихорадочно, жадно изучал ее черты. — Ты… ты очнулась! Ты как? То есть… глупый вопрос. Господи, Адель… Он говорил почти шепотом, но голос предательски дрожал. В этом ломаном звуке смешалось все: ярость на ее безрассудство, нежность и чистый, незамутненный страх утраты. Адель попыталась растянуть губы в подобии улыбки, но лицо отозвалось только болезненной гримасой. — Жан… прекрати… панику… Ты на себя… в зеркало смотрел? Выглядишь… паршивее меня. — Да ну тебя к черту, — хрипло хмыкнул он. Его глаза подозрительно сверкнули, и он поспешно отвернулся, вытирая лицо рукавом куртки. — Ты два дня лежала неподвижно, как тряпичная кукла. Врачи сказали, если ты попытаешься встать раньше срока — я лично привяжу тебя к этой койке ремнями. Она прикрыла глаза, чувствуя, как по венам разливается странное тепло, не имеющее отношения к лихорадке. — Звучит… очень в твоем духе… — А то, — буркнул он, наклоняясь ниже, чтобы поймать ее взгляд. Вся его обычная бравада и едкость куда-то испарились, оставив лишь пугающую честность. — Мы тебя чуть не потеряли, дура. Я думал… все. Адель отвела глаза в сторону окна. Боль в боку пульсировала в такт сердцу, напоминая о том, как близко была черта. — Спасибо… — За что? — Жан нахмурился. — За то, что вытащил. И… за то, что ты всё ещё здесь. Жан глубоко выдохнул, и в палате воцарилась тишина, нарушаемая только далекими криками птиц за окном. Он долго молчал, перебирая пальцами одеяло, а потом тихо произнес: — Адель… то, что я сказал там, на площади… когда мы думали, что это конец… Внутри у нее все сжалось. Это было страшнее Титанов — это искреннее, обнажённое чувство, которое теперь висело между ними. — Не надо… — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Пожалуйста… не сейчас. — Я знаю, — он поднял руки, словно сдаваясь. — Я не буду давить. Просто знай: я не передумал. И это не из-за адреналина или страха смерти. Это потому, что ты — это ты. И другой такой нет. Адель зажмурилась, пытаясь сдержать подступившие слезы. Дыхание сбилось, и в груди стало тесно от странного, пугающего восторга. — Жан… ты такой… идиот… — Привыкай, — он слабо, но искренне улыбнулся, и в этой улыбке на мгновение мелькнул прежний самодовольный Кирштайн. — Сама же за этим идиотом пошла. Она уже открыла рот, чтобы ответить колкостью, но в этот момент тишину лазарета разрезал резкий, сухой стук в дверь. Звук был столь властным и чужеродным, что Жан мгновенно подобрался, а его взгляд стал колючим. Дверь распахнулась с неприятным скрипом. На пороге стоял человек, одно присутствие которого заставило Адель похолодеть. Эммерих Линдхоф. Он выглядел пугающе безупречно на фоне этого обшарпанного госпиталя. Высокий, с идеально уложенными черными волосами, в ослепительно чистой форме без единой складки. Белые перчатки, начищенные до блеска ботинки. Его холодные, как лед, глаза скользнули по палате с явным брезгливым выражением, пока не остановились на Адель. Губы растянулись в вежливой, пустой улыбке. За его спиной, словно каменные изваяния, замерли двое солдат Гарнизона. — Адель, — его голос, гладкий и вкрадчивый, прозвучал как приговор. — Наконец-то ты пришла в себя. Я искренне… переживал о твоем состоянии. Жан медленно поднялся со стула. В его движениях появилась опасная текучесть хищника, готового к прыжку. — Ты еще кто такой? — голос Жана стал низким, в нем послышался глухой рокот. Эммерих даже не удостоил его взгляда. Он продолжал смотреть на Адель, как Жан был назойливым насекомым. — Я разговариваю с леди Фогель, а не с рядовым кадетом. Прошу избавить нас от своего присутствия. Адель попыталась опереться на локты, но в глазах потемнело, и она со стоном рухнула обратно на подушки. — Эммерих… — прохрипела она, дрожа от ярости. — Пошел… вон… — Не волнуйся, дорогая, — его улыбка стала шире, приобретая торжествующий оттенок. — Я здесь, чтобы забрать тебя. Твой отец дал официальное согласие. Как только врачи подпишут бумаги, ты отправишься домой. В безопасное место. Жан сделал резкий шаг вперед, сокращая дистанцию. — Никуда она с тобой не поедет! С какого перепуга ты решаешь за нее? — Я ее жених, — холодно отрезал Эммерих, наконец повернул голову к Жану. Его взгляд был полон презрения. — А ты, судя по форме, всего лишь пушечное мясо. Тебе не стоит совать нос в дела, которые выше твоего понимания. Лицо Жана пошло красными пятнами. Он сжал кулаки так, что послышался хруст. — Жених?! Не смеши меня, павлин недоделанный. Она тебя видеть не хочет, ты не слышал?! — Уберите этого мальчишку, — бросил Эммерих через плечо, не меняя тона. Солдаты Гарнизона синхронно шагнули в палату. Один из них схватил Жана за плечо, но тот рванулся вперед, пытаясь достать кулаком до холеного лица Линдхофа. — Не трогай ее! — взревел Жан, и этот крик, полный первобытной ярости, заставил Адель вздрогнуть. — Жан, нет! Стой! — закричала она, но голос подвел, сорвавшись на кашель. В следующую секунду Кирштайну заломили руку за спину. Второй солдат навалился сверху, впечатывая его в стену рядом с дверью. — Пустите! — Жан бился в их руках, как пойманный в капкан волк. Его вены на шее вздулись, лицо исказилось от бессильного гнева. — Я тебя челюсть вырву, слышишь?! Я тебя глаза выдавлю, мразь! Только коснись ее! Эммерих медленно подошел к Жану, остановившись в паре шагов. Он слегка склонил голову набок, с любопытством наблюдая за его мучениями. — Какая экспрессия. Как… трогательно. Настоящий влюблённый провинциал, — он выделил последнее слово с особой издевкой. Глаза парня горели диким, сумасшедшим огнем. Он почти перестал чувствовать боль в вывернутом плече, все его существо было сосредоточено на одной цели — уничтожить человека перед ним. — Жан… — Адель почти плакала от бессилия. — Пожалуйста… перестань… они тебя под трибунал подставят… — Не переживай, — Эммерих снова вернулся к кровати и сделал решительный шаг к Адель. — Я отвезу тебя домой. Туда, где тебе самое место. Он протянул руку в белоснежной перчатке, собираясь коснуться ее щеки. И в это мгновение Жан, издавший хриплый, нечеловеческий звук, рванулся с такой силой, что солдаты чуть не выпустили его. — Если ты к ней прикоснешься — я убью тебя! — его голос сорвался на отчаянный, кровавый крик, который, казалось, заставил задрожать стекла в палате. В этом крике была вся его любовь, вся боль и вся готовность сжечь этот мир дотла ради нее одной.