Защита или Приговор

Три недели назад. В кабинете командора Разведкорпуса Эрвина Смита царил полумрак. Свет заката давно погас за стеной Марии, и теперь единственным источником света была массивная латунная лампа на столе. Её тусклый, маслянистый свет едва справлялся с густыми тенями по углам, выхватывая из темноты стопки отчётов, свёрнутые в рулоны карты с пометками о потерях и чернильницу с засохшим пером. Воздух здесь был спёртым, пропитанным запахом пыльной бумаги, воска и холодного кофе — запахом бессонных ночей и бесконечной ответственности. Эрвин сидел, склонившись над картой предстоящей 57-й экспедиции. Его лицо в резком свете лампы казалось высеченным из камня, но глаза выдавали глубокую, хроническую усталость. Он потирал висок, пытаясь сосредоточиться, когда в тишину ворвался звук — короткий, нерешительный, совершенно не уставной стук в дверь. Он даже не сразу поднял голову. Солдаты так не стучат. — Войдите. Дверь приоткрылась с тихим скрипом, и в проёме возник знакомый силуэт. Силуэт человека, которого Эрвин не видел слишком долго, но которого узнал бы даже в кромешной тьме. Элиас Фогель. Он был одет в дорогой, но скромный гражданский сюртук, который сидел на нём как чужой. Его плечи были напряжены, словно он ожидал удара в спину. Элиас был старше Эрвина всего на три-четыре года, но сейчас казалось, что между ними пролегла целая жизнь. Когда-то они вместе гоняли мяч по пыльным улицам Шиганшины, спорили с отцами о том, что находится за горизонтом. Но судьба развела их: один выбрал форму и "Крылья Свободы", другой — науку, семейный бизнес и золотую клетку Внутренних стен. — Элиас? — Эрвин медленно поднялся. Его высокая фигура заполнила собой пространство кабинета, а в обычно бесстрастном голосе прозвучало искреннее удивление. — Ты исчез лет на пять. Я думал, ты решил вычеркнуть меня из памяти, как опасного радикала. — Если бы всё было так просто, — усмехнулся Фогель, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной на секунду, словно собираясь с силами. Усмешка вышла кривой, изломанной нервным тиком. — Ты последний человек в этом мире, которого можно забыть, Эрвин. Они пожали руки. Крепко. Долго. Это было рукопожатие мужчин, которые когда-то делили мечты, а теперь делят груз разочарований. Ладонь Элиаса была холодной и влажной. Эрвин жестом указал на тяжёлое кожаное кресло для посетителей. — Садись. И говори. Ты бы не пришёл сюда посреди ночи просто так. И не выглядел бы так, будто не спал месяц. Элиас тяжело опустился в кресло. Он сцепил пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки. Вблизи Эрвин увидел, что друг не просто постарел — он выглядел загнанным. В уголках его глаз залегли глубокие тени, а взгляд бегал, избегая прямого контакта. — Это… касается моей дочери. — Дочери? — Эрвин слегка приподнял бровь. Он знал, что у Элиаса есть семья, но никогда не видел девочку. — Что случилось? Она больна? Фогель с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него маску усталости. — Её зовут Адель. И я пришёл к тебе потому, что… это крайняя мера, Эрвин. Моя последняя соломинка перед пропастью. Эрвин подался вперёд, опираясь локтями о стол. Его взгляд стал острым, пронизывающим. Он знал Элиаса: тот был человеком фактов, а не эмоций. Если он говорит о «крайней мере», значит, ситуация катастрофическая. — Говори прямо. Кто ей угрожает? Военная полиция? Долги? — Эммерих Линдхоф. Имя прозвучало в тишине кабинета как щелчок взведённого курка. Эрвин нахмурился. Его губы сжались в тонкую линию. Он прекрасно знал этот клан — старые деньги, связи в Королевском правительстве и полное отсутствие моральных принципов. — Линдхоф? Он что-то требует? Финансовые рычаги давления на твою компанию? — Он считает, что Адель ему обещана, — выдохнул Элиас, и в его голосе прозвучала такая смесь отвращения и бессильной ярости, что Эрвину стало не по себе. — Ещё по старому, проклятому договору, который подписал его отец с моим, когда я был ещё мальчишкой. Политические игры, которые я ненавидел, но не мог разорвать. Эммерих… он считает мою дочь частью сделки. Вещью. Активом, который нужно забрать. Взгляд Эрвина стал холодным и расчётливым — так он смотрел на карту перед боем, оценивая силы противника. — Она несовершеннолетняя. Это незаконно даже по законам Внутренних стен. — Им плевать на законы, Эрвин. Они сами — закон. Они могут подделать документы, подкупить судей. А моя жена… — голос Элиаса дрогнул, и он на секунду замолчал. Этот момент тишины был страшнее крика. — Она «за». Она готова отдать Адель. «Ради будущего семьи». Ради спокойствия. Ради сохранения статуса. Она не видит в этом трагедии. Для неё это просто… выгодная партия. Эрвин резко отвёл взгляд в сторону, глядя на тень от лампы. В груди поднялась волна холодного, знакомого гнева. Он ненавидел эту гниль внутри стен даже больше, чем титанов снаружи. Титаны хотя бы были честными в своём желании сожрать тебя. Люди же прикрывались «благами». — Ты пришёл ко мне за защитой. Официально я не могу вмешиваться в гражданские дела аристократии. Мои полномочия здесь бессильны. — Я знаю. — Элиас поднял голову. Его глаза лихорадочно блестели. — Поэтому я подумал… если Адель попадёт к вам. В Разведку. Это даст ей статус солдата. Это даст ей отсрочку. Пока она носит форму, она под юрисдикцией армии. Эммерих не сможет просто прийти и забрать её из казармы, ему придётся иметь дело с Докисом или с тобой. — Разведкорпус — не пансион для благородных девиц, Элиас. Это самое опасное место на земле. Смертность новобранцев в первой экспедиции — тридцать процентов. — Я знаю! — почти выкрикнул Элиас, и его голос сорвался. — Думаешь, я этого не понимаю?! Но я лучше рискну тем, что она выйдет за Стену и погибнет свободным человеком, сражаясь… чем тем, что её сломают, превратят в послушную куклу в золотой клетке Линдхофа. Это выбор… который не должен делать ни один отец. Но у меня нет другого выбора, Эрвин. Я загнан в угол. Смит долго смотрел на него. В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампе. Он видел перед собой не просто старого друга, а человека, принесшего в жертву своё сердце ради призрачной надежды. — Ты хочешь, чтобы я присмотрел за ней? Чтобы взял под личную опеку? — Нет. Не выделяй её. Это только привлечёт внимание. — Элиас покачал головой. — Просто… пусть за ней присмотрит кто-то из твоих. Кто-то надёжный. Кто-то, кто не продастся Линдхофу. Чтобы у неё был шанс выжить. И чтобы если тень Эммериха начнёт приближаться к казармам — вы узнали первыми и дали ей время сбежать. Эрвин медленно поднялся и подошёл к окну. За стеклом была ночь. Он видел лишь своё отражение и темноту. — Я не бог, Элиас. Я не могу защитить каждого солдата от зубов титана. Я посылаю людей на смерть ради информации. Здесь не спасают. Здесь выживают или умирают. Элиас встал следом. — Я не прошу бессмертия для неё. Я прошу — не дать ей стать вещью. Не дать Линдхофу сожрать её душу раньше, чем титан сожрёт тело. Он подошёл к столу и упёрся в него кулаками. — Ты же знаешь, что это такое, Эрвин. Ты помнишь этот запах безнадёжности. Помоги мне дать ей шанс. Эрвин тяжело вздохнул. Этот вздох был принятием новой ноши. Ещё одной жизни на его совести. Ещё одной тайной миссии. — Хорошо. Он повернулся к Элиасу. Его лицо снова стало непроницаемой маской Командора. — Я это сделаю. Тихо. Без бумажных следов. Никто не должен связать её со мной. Я назначу ей негласное прикрытие. Леви или Ханджи присмотрят, сами того не зная. Фогель выдохнул — шумно, всем телом, словно из него выпустили воздух. Его плечи опустились. — Спасибо, Эрвин. Ты… ты дал ей жизнь. — Не благодари, — жёстко оборвал его Смит. — Когда я увижу её в строю — она будет для меня обычным кадетом. Я не дам ей поблажек. Она пойдёт в бой наравне со всеми. Но если над ней нависнет угроза изнутри Стен — я вмешаюсь. Своими методами. — Этого достаточно. — Элиас начал пятиться к двери, боясь, что Эрвин передумает. — Ты не представляешь… — Уходи, Элиас. Пока тебя никто не увидел. — Эрвин вернулся к столу. — И молись, чтобы её талант к выживанию был лучше, чем у нас с тобой. — Береги себя, Эрвин. — И ты. Береги её. Даже на расстоянии. Дверь закрылась мягко, но звук щелчка замка прозвучал как приговор. Эрвин остался стоять посреди кабинета. Он подошёл к окну, глядя вниз, на тёмный плац, где лишь дежурные фонари разгоняли мрак. Теперь там будет она. Дочь друга. Девочка, чья судьба стала разменной монетой в играх власти. Он сжал край подоконника. — Я не позволю никому забрать у неё свободу, — прошептал он в пустоту. — Будь то титан за Стеной или мразь внутри неё. Даже если мне придётся самому стать чудовищем. Он вернулся к столу, окунул перо в чернила и, помедлив секунду, вписал имя "Адель Фогель" в список особого резерва. В самый низ. Едва заметно.

***

Две недели назад. Тренировочный плац напоминал растревоженный муравейник. Жаркое полуденное солнце, висевшее в зените, безжалостно выжигало утоптанную землю, превращая пыль в густую, удушливую взвесь. Воздух здесь не просто пах — он был плотным, тяжёлым от запаха пота, оружейного масла, раскалённого железа и дешёвой кожи ремней. Эхо металось между каменными стенами казарм, создавая какофонию войны: гортанные, хриплые крики инструкторов, ритмичный, сотрясающий землю топот сотен сапог и характерный, ни с чем не сравнимый звук — резкий свист сжатого газа и металлический щелчок выстреливающих гарпунов. Командор Эрвин Смит стоял на верхней, крытой галерее штаба. Здесь, в глубокой тени каменного навеса, было прохладно и тихо. С этой точки он видел всех кадетов как на ладони — маленькие фигурки, отчаянно пытающиеся доказать своё право на жизнь. Обычно он смотрел на них как стратег: оценивал общую слаженность, искал слабые звенья в цепи. Но сегодня его взгляд, цепкий и спокойный, искал одну конкретную фигуру. Он охотился. Он знал только имя. И отцовскую примету: «В глаза не посмотришь, слишком много в ней моего молчания». Элиас говорил это с горечью, но Эрвин знал по опыту: дети, выросшие в тишине, часто кричат громче всех, когда берут в руки меч. Он нашёл её не сразу. Не потому, что она была плоха. А потому, что она мастерски мимикрировала под окружение. Адель Фогель стояла в третьей шеренге у манекенов для отработки точности удара. Она двигалась так, словно главной её целью было стать невидимкой. Никаких лишних жестов, никакой бравады, свойственной новичкам. Эрвин прищурился, наблюдая. Вот она проверяет крепления лезвий — быстро, методично, пальцы работают автоматически. Вот она запускает трос — выстрел точный, прямо в «шею» деревянного титана. Но в каждом её движении сквозила странная скованность. Будто она держала ногу на невидимом тормозе. Будто боялась показать, на что способна на самом деле, чтобы не стать мишенью для чужих взглядов. Лёгкий порыв горячего ветра, пронёсшийся над плацем, откинул прядь её светлых волос с лица. Эрвин увидел профиль. Сосредоточенный. Замкнутый. Это было лицо человека, который слишком рано узнал, что мир — это не добрая сказка, и научился носить маску безразличия как щит. — Фогель. Вот, значит, какая ты, — едва слышно прошептал Эрвин. — Птица в клетке, которая боится расправить крылья, чтобы не сломать их о прутья. Снизу, перекрывая гул, донёсся голос инструктора Кита Шадиса, резкий, как удар хлыста: — Фогель! Какого чёрта ты бережешь газ?! Выше корпус! Не гнись как старуха! Ещё раз! Рывок был вялым, титан тебя уже сожрал и переварил! Адель коротко кивнула. Без раздражения, без страха, без попытки оправдаться. Просто приняла информацию. И сделала снова. На этот раз — идеально. Резкий, хищный рывок, безупречная дуга в воздухе, и мягкое приземление. Она могла так с самого начала. Просто не хотела выделяться. Эрвин продолжал наблюдать, считывая её связи с другими, как карту местности: вот она скосила взгляд вправо. Там Жан Кирштайн, красный от натуги и злости, боролся с заевшим механизмом рукояти. Он что-то яростно шипел себе под нос, пиная землю. Адель не подошла, не сказала ни слова, но её взгляд задержался на нём с какой-то спокойной, уверенной поддержкой. И Жан, словно почувствовав это, перестал психовать и выровнял дыхание. Вот рядом споткнулась миниатюрная блондинка — Криста. Адель, даже не поворачивая головы, просто выставила локоть, давая той точку опоры, чтобы не упасть лицом в грязь. Мгновенная, инстинктивная реакция защитника. А вот к ней подскочила девушка с хвостом — Саша, сияющая после удачного удара. Адель, пойманная врасплох этой энергией, на секунду растерялась, но уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. Она живая. Она умеет дружить. У неё есть привязанности. И при этом она постоянно сканирует периметр. «От кого ты прячешься, девочка? От отца? От Эммериха? Или от самой себя?» — подумал Эрвин, сжимая холодный камень перилл. Он знал, что тень клана Линдхоф длинная, и она может накрыть этот плац в любую минуту. Леви появился рядом так, как умел только он — абсолютно беззвучно. Казалось, он просто соткался из тени колонны. Ни шагов, ни шороха одежды. Только внезапное ощущение опасного присутствия слева. Он встал рядом, опираясь локтем на парапет. Его лицо выражало привычную смесь скуки и брезгливости ко всему происходящему. — Эрвин, — его голос был тихим, но в нём звенели стальные нотки. — Какого чёрта ты здесь забыл? У нас через десять минут совещание по логистике припасов, я не собираюсь слушать нытьё кладовщиков в одиночку. Эрвин не повернул головы, продолжая смотреть вниз. — Смотрю на пополнение, Леви. Оцениваю качество «материала». Капитан тихо, пренебрежительно фыркнул. — Не вешай мне лапшу на уши. На мясо ты смотришь обычно в день распределения. Сейчас ты пялишься на кого-то конкретного. И у тебя такое лицо, будто ты решаешь сложную математическую задачу. Леви был слишком проницателен. От него невозможно было скрыть напряжение мысли. Эрвин чуть повернул голову, встречаясь с холодным, серым взглядом капитана. — Ты прав. Девушка. Третья шеренга, вторая слева от манекена. Фогель. Леви перевёл взгляд на плац. Его глаза сузились, превратившись в две щели прицела. Он сканировал Адель секунду, может две. Оценивал стойку, баланс веса, хват рукоятей. — Фогель, — произнёс он безразлично. — Техника неплохая. Баланс есть. Но зажата. Движения дёрганые, будто ждёт удара в спину. Очередная проблемная? — Она особенная, — коротко ответил Эрвин. — В каком смысле? — Леви скептически изогнул бровь. — У неё золотой запас в карманах? — В том смысле, который пока должен остаться между нами, — отрезал Смит. Тон его голоса не допускал возражений. — Это личная просьба. Старый долг. Леви задержал на нём взгляд чуть дольше положенного, взвешивая ситуацию. Он чуял запах политики и интриг, который ненавидел, но он доверял Эрвину. — Что от меня требуется? — спросил он сухо, по-деловому. — Присматривай за ней. Без фанатизма. — Эрвин снова посмотрел на Адель, которая в этот момент перезаряжала лезвия. — Никаких поблажек. Дриссеруй как всех. Но просто знай, что она есть. И если кто-то начнёт интересоваться ей со стороны Внутренних стен, кто-то гражданский или из Полиции… я должен узнать первым. — Понял, — Леви хмыкнул, отлепившись от стены. — Нянька с клинками. Моя любимая роль. Ладно. Если к ней потянут лапы грязные политики — я эти лапы укорочу. Именно в этот момент Адель внизу снова сорвалась с места. Трос со свистом ушёл вверх, она сделала резкий кувырок в воздухе, используя инерцию, и нанесла чистый, глубокий разрез по муляжу затылка титана. Приземление было мягким, кошачьим. Инструктор одобрительно свистнул: — Вот так! Фогель, отлично! Можешь же, когда захочешь! Техника чистая! Адель выпрямилась, вытирая пот со лба рукавом. Она не улыбнулась похвале, но плечи её чуть расслабились. Она сделала это. Эрвин почувствовал, как груз ответственности на его плечах стал чуть привычнее. — Она справится, — тихо произнёс он, скорее для себя. — Если не сдохнет от страха перед собственным потенциалом, — буркнул Леви, разворачиваясь к выходу. — Пошли, Эрвин. Бумаги сами себя не подпишут. Смит ещё секунду смотрел на неё — на девочку, которая даже не подозревала, что её судьба уже переплелась с судьбой командования, и что над ней теперь раскрыт невидимый, но прочный зонт защиты. — Не сдохнет, — ответил он твёрдо. — Пока я здесь — у неё будет шанс. Он отвернулся от света и шагнул в тень коридора, вслед за Леви, оставляя солнечный плац позади. Игра началась.

***

Главный холл штаба Разведкорпуса напоминал чрево огромного, древнего зверя. Высокие сводчатые потолки терялись в густой тени, а холодные каменные стены жадно поглощали звуки, превращая их в монотонное, вибрирующее гудение. 104-й кадетский корпус обживал пространство: повсюду слышался грохот тяжёлых деревянных ящиков с провизией, резкий лязг новеньких приводов УПМ и шарканье сотен сапов по пыльным плитам. Воздух был плотным, почти осязаемым. Он пах застоявшейся пылью, оружейным маслом, свежим парафином и чем-то острым, металлическим — смесью страха и адреналина, который ещё не успел выветриться из лёгких новобранцев после Троста. Адель, поморщившись от веса перекинутого через плечо мешка с инструментами, остановилась посреди этого хаоса. Она выглядела напряжённой; её взгляд, быстрый и цепкий, сканировал толпу, словно она искала брешь в обороне. — Где этот идиот титаносъеденный? — пробормотала она, поправляя врезавшуюся в плечо лямку. Голос был тихим, но пропитанным привычным, ядовитым беспокойством. — Не хватало ещё, чтобы он в первый же день вляпался в неприятности и обрушил на нас потолок. — Если ты про меня, то я вообще-то не прячусь. Просто сменил угол обзора. Голос Эрена прозвучал откуда-то сверху, из-под самых сводов. В нём слышалось странное, почти пугающее спокойствие. Адель задрала голову, щурясь от пыли, танцующей в лучах света. Эрен сидел на толстой поперечной балке, свесив ноги вниз. После всего, что с ним произошло — после плена, суда и избиения — он выглядел неожиданно… целым. Но в его глазах, обычно горевших фанатичным пламенем, теперь тлел какой-то новый, тяжёлый огонёк взрослой усталости. — Слезь немедленно, пока снова не врезался во что-нибудь лбом, — Адель скривилась, упирая свободную руку в бок. — Ты и так ходячая катастрофа. Эрен хмыкнул и легко, почти по-звериному, спрыгнул вниз. Он приземлился мягко, пружинисто, без лишнего шума — его тело теперь слушалось его иначе, более чутко. — Очень остроумно, — он выпрямился, стряхивая невидимую пыль с куртки. — Ты как? Я слышал… ну, о твоём назначении. — Жива, — Адель небрежно махнула рукой, отводя взгляд и делая вид, что её безумно интересует замок на мешке. — Это уже можно считать достижением года, учитывая, что кто-то вечно превращается в магнит для проблем и тащит за собой всех остальных в самое пекло. Эрен ухмыльнулся. На этот раз это была не его обычная яростная гримаса, а настоящая, человеческая улыбка. — Ты пришла проверить, не отвалилась ли у меня голова? — Не льсти себе, Йегер. Я просто надеялась, что тебя наконец заперли в самом глубоком подвале, где ты никому не мешаешь. Я хотела спокойно поработать, а не гадать, в какой части штаба сейчас что-то взорвётся. Эрен фыркнул, но его глаза заметно потеплели. Сарказм Адель был для него самым надёжным доказательством того, что мир ещё не окончательно сошёл с ума. — Спасибо, что пришла, Адель. Правда. Наступила тишина. Напряжение, которое Адель несла в себе с самого плаца, вдруг лопнуло, как перетянутая струна. Она выдохнула, чувствуя, как ноют плечи, и прислонилась к массивному деревянному столу, стоявшему неподалёку. — Слушай… — она замялась, сосредоточенно разглядывая щербины на дереве. Голос стал тише, лишившись своей колючей оболочки. — Я просто… хотела убедиться, что ты в порядке. Ну, после того кошмара. После того, как этот коротышка Леви сделал из твоего лица отбивную на глазах у всего города. Эрен подошёл и прислонился к тому же столу, плечом к её плечу. Он выглядел неожиданно притихшим. — Знаешь, — начал он, глядя в пустоту перед собой, — я всё думал… — О боже, это опасно, — немедленно перебила его Адель, хотя её сердце пропустило удар от его тона. — Когда ты начинаешь думать, Эрен, обычно кто-то начинает орать, что-то загорается, а Армину приходится составлять план твоего спасения из очередной задницы. — Адель, я серьёзно. — Ладно, молчу. Излагай свою опасную мысль, о Мудрейший Титан. Эрен глубоко вздохнул, собирая мысли в кучу. — Я думал о том… что, возможно, раньше у меня были к тебе какие-то чувства. Ну, знаешь. В том самом смысле. Романтика и всё такое. Адель замерла. Её натренированный на едкость мозг на секунду закоротило. — Были? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я же говорю — думал. Она инстинктивно скрестила руки на груди, выстраивая между ними привычный барьер. — И? К какому выводу пришёл твой аналитический центр имени тебя? Какие новости с фронта раздумий? Эрен снова посмотрел на балку, с которой спрыгнул, и криво усмехнулся. — К тому, что я отношусь к тебе… как к сестре. К шумной, колючей, вечно недовольной и задиристой сестре, которой хочется дать подзатыльник, но за которую перегрызёшь глотку любому. — Фу, — Адель демонстративно передёрнула плечами, изображая крайнюю степень отвращения, но внутри неё разлилось такое мощное чувство облегчения, что у неё едва не подкосились ноги. — Это звучит просто мерзко, Йегер. — Ну извини! — он рассмеялся, и это был первый по-настоящему чистый смех, который она слышала от него со времён кадетского корпуса. — Но это правда. Я окончательно это понял, когда… Он замолчал, его лицо на миг стало серьёзным. Адель вскинула бровь, требуя продолжения банкета. — Когда — что? — Когда увидел тебя с Жаном. Там, на плацу, во время присяги. — С Жаном? — её голос подскочил на октаву выше, а щёки против воли опалило жаром. — При чём тут вообще этот конопатый осёл? — При том. Я смотрел на вас и… понимаешь, я не злился. Я не хотел вызвать его на дуэль. Я просто посмотрел на твое лицо, увидел, как ты на него смотришь, и подумал: «Ладно. Она наконец-то не выглядит так, будто хочет убить всех вокруг. Значит, всё правильно». Адель почувствовала, как в груди что-то кольнуло. Это было не больно — скорее странно, нежно, как будто её наконец-то поняли без слов. — Ты это серьёзно? — Ага. И Микаса была права, — он скорчил забавную гримасу, изображая невозмутимость Аккерман. — Она сказала, что я веду себя как полный кретин, если путаю привычку всегда быть рядом с влюблённостью. И я понял… моя привязанность к тебе не ревнивая. Мне просто важно, чтобы ты была в безопасности. Адель отвела взгляд, сосредоточенно изучая узор древесины. — Я тоже… думала, что ты… — она поморщилась, подбирая слово, — …что у тебя есть какие-то планы на меня. И это было бы огромной проблемой. — А теперь? — А теперь — вижу. Нет никаких планов. Слава стенам. — И всё нормально? — Эрен наклонил голову, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Более чем, — Адель фыркнула, и её голос снова стал звонким и лёгким. — Поверь, Йегер, последнее, что мне нужно в жизни — это роман с парнем, который превращается в пятнадцатиметрового монстра, ломает государственную собственность и орет так, что в соседнем округе стёкла дрожат. У меня и так проблем выше крыши. — Эй! Я не всегда ору! — Тебе идёт. Вы с Кирштайном в этом плане — два сапога пара. Орете по любому поводу. Они оба рассмеялись. Громко, искренне, распугивая пыль и привлекая удивлённые взгляды проходящих мимо ветеранов. Это был смех людей, которые только что сбросили с плеч невидимый, но очень тяжёлый груз. Пауза, последовавшая за смехом, была наполнена редким для штаба миром. Эрен первым заговорил снова. Его тон стал по-отечески (или по-братски) наставительным: — Адель… — Ну что ещё? — Жан… он, конечно, придурок. Но он надёжный. И храбрый. Но учти: если он сделает тебе больно или заставит плакать — я, конечно, не ревную… Но я его так приложу об стену штаба, что даже медицинский отдел Ханджи не соберёт этот пазл обратно. — Остановись, — Адель закрыла лицо рукой, пряча улыбку. — Ты сейчас звучишь точь-точь как Микаса. Тебе только шарфа не хватает и более дурацкой причёски. — Моя причёска нормальная! — Эрен. — …Ладно. Всё. Больше ни слова о твоей личной жизни. Адель мягко, но ощутимо толкнула его плечом. Этот жест был окончательным закреплением их нового статуса. — Спасибо, что живой, Эрен. — Спасибо, что пришла, Адель. — Только попробуй кому-нибудь разболтать, что я волновалась. Я тебя сама приложу об стену. — Поздно. Я уже сказал Армину, что ты бегала по штабу с лицом «где мой Йегер». — ЙЕГЕР, Я ТЕБЯ УБЬЮ! — взвизгнула она, хватая его за воротник. — Шучу! Шучу! — он со смехом поднял руки, защищаясь. Адель закатила глаза, но по её лицу было видно: она счастлива. Впервые за долгое время всё в её жизни встало на свои места. У неё был названый брат, у неё был Жан, и у неё была цель. Даже если завтра мир разлетится вдребезги, сегодня они были вместе. Коридор штаба Разведкорпуса тонул в густой, вязкой тишине — редкое, почти нереальное состояние для этого муравейника. Обычно здесь стоял несмолкаемый шум: хлопанье дверей, топот запыхавшихся вестников, звон шпор и бесконечные споры офицеров над картами. Сейчас же всё замерло. Полумрак, разрезаемый лишь редкими, коптящими настенными лампами, делал пространство узким и бесконечным. Лишь откуда-то издалека, из подвалов, доносился приглушённый ритмичный стук — кто-то чинил снаряжение. Адель вышла из комнаты, где остался Эрен, и закрыла тяжелую дубовую дверь мягче обычного. Внутри неё всё ещё вибрировало эхо их разговора. Он был странно лёгким, очищающим, словно она наконец-то сбросила тесные сапоги после долгого марша. Эрен слушал её без осуждения, а она видела в нём не «надежду человечества» или «титана», а просто парня, с которым можно было ругаться из-за ерунды. Да, Микаса была права, чёрт бы её подрал. В его взгляде не было той вязкой романтической мути, которой Адель так боялась. Он смотрел на неё как на шумную, упрямую сестру. И это было… правильно. Безопасно. Адель невольно усмехнулась своим мыслям, разглаживая складки на грубой ткани формы, и сделала шаг вперёд. И тут воздух вокруг неё словно заледенел. Это не был сквозняк из разбитого окна. Это было то самое неприятное, липкое чувство, которое возникает перед подлой дракой в подворотне. — О, а вот и наша звезда рассвета. Наша «особенная» кадетка. Голос Марты, звонкий и фальшиво-медовый, разрезал тишину, как бритва. Она стояла в десяти шагах, прислонившись к выступу стены и скрестив руки на груди. Рядом, как две верные тени, застыли Рита и Джун. Троица, чьё приближение Адель всегда чувствовала по запаху: смесь пыли штаба и их приторного, дешёвого, удушливого парфюма, который они ухитрялись доставать даже здесь. Сегодня они выглядели особенно довольными. В глазах Марты плясали искры торжества, которое для Адель не сулило ничего, кроме беды. Фогель вздрогнула — не от испуга, а от внезапного прилива яростного раздражения. Это было похоже на удар током. Она заметила, как Рита хищно прищурилась, поймав это мимолётное движение. — Что, Фогель, без хвоста сегодня? — Рита сделала шаг вперёд, её верхняя губа презрительно дернулась. — Не видели твой… как это… личный эскорт. Неужели Кирштайн наконец-то разглядел, что ты из себя представляешь? Адель медленно вдохнула, успокаивая бешено заколотившееся сердце. Она привалилась плечом к холодной, шершавой штукатурке стены, стараясь придать своей позе максимальную небрежность. — Жан занят делом, — её голос прозвучал удивительно ровно, почти скучающе. — Понимаете, у мужчин в этом корпусе есть задачи поважнее, чем стоять в коридорах и выветривать ваши духи. Например, учиться выживать там, где вы, скорее всего, станете закуской в первую же минуту. У Риты дёрнулся глаз — она всегда была самой слабой на язык и самой вспыльчивой. Джун судорожно вздохнула и дёрнула подругу за локоть, но Марта уже вышла на середину коридора. Она была лидером — самым умным и самым ядовитым звеном этой цепи. — Ты слишком много на себя берешь, Фогель. Прямо-таки непозволительно много, — Марта медленно сокращала дистанцию, её сапоги гулко бухали по камню. — Разведка — это дисциплина. Здесь не терпят выскочек с гнилым характером. Нам нужны те, кто умеет подчиняться, а не те, кто строит из себя элиту. — Согласна, — Адель приподняла одну бровь, и в этот момент её взгляд стал пугающе холодным, почти зеркально копируя манеру Леви. — Поэтому вас троих сюда и определили. Гарнизон побрезговал, Военная полиция выставила за дверь… Радуйтесь, что Разведкорпусу сейчас нужно любое пушечное мясо. Это ваш последний шанс не вылететь на улицу. Рита побледнела так, что стали видны веснушки. Джун задохнулась от возмущения, её щёки покрылись некрасивыми красными пятнами. Но Марта… Марта не разозлилась. Она остановилась в двух шагах и улыбнулась. Это была улыбка хищника, который знает о ловушке, в которую вот-вот наступит жертва. — Ты думаешь, раз тебя опекают покровители, то мы ничего не знаем? — Марта наклонила голову, рассматривая Адель как насекомое под лупой. — Мы знаем всё о твоём отце. О его делишках. О его связях. Адель перестала улыбаться. Её тело напряглось, превращаясь в натянутую струну. Кулаки сами собой сжались под длинными рукавами куртки. — Я такая же кадетка, как и вы. И мои семейные дела — не то, что ваши пустые головы способны переварить. — Конечно-конечно, — Марта едко хмыкнула, сделав еще шаг. Теперь их разделяло меньше фута. Чужое, сладковатое дыхание ударило Адель в лицо. — Только вот почему-то Смит и Леви смотрят на тебя так, будто ты из хрусталя. И Жан бегает за тобой на поводке, как верный пёс. И Йегер… Такая чудесная девочка, что все мужчины штаба вдруг потеряли голову. Тебе не кажется, что это слишком… подозрительно? — Вау, — Адель медленно кивнула, глядя Марте прямо в зрачки. — То есть вся эта сцена только потому, что вас бесит моё существование? И то, что у меня есть друзья, которые вас просто в упор не видят? Это было бы жалко, если бы не было так смешно. Марта подалась вперёд, почти касаясь грудью Адель. Её лицо перекосилось от внезапной, неконтролируемой ненависти. — Ты думаешь, ты лучше нас?! Адель чуть приподняла подбородок. В её глазах не было гордости — только тяжёлая, мрачная уверенность человека, которому нечего терять. — Нет. Я не думаю. Я знаю, что я лучше вас. Потому что я не сбиваюсь в стаю, чтобы напасть на того, кто один. Тишина, воцарившаяся в коридоре, стала плотной, как вата. Было слышно лишь частое, прерывистое дыхание трёх девушек. Троица синхронно качнулась вперёд. Пальцы Риты сжались в кулаки, взгляд Марты стал остекленевшим, обещающим физическую расправу. В такие моменты они всегда переходили грань — слова заканчивались, начинались зубы и когти. Адель приготовилась. Она уже чувствовала, как адреналин жжёт мышцы. Она была готова уклониться, ударить первой, вцепиться в горло — сделать всё, чтобы не дать им себя сломать. Её глаза не дрогнули, отражая чистую, холодную ярость. И именно в эту секунду, когда напряжение в воздухе готово было взорваться… …в густой тени у лестничного пролёта кто-то замер. Оскар Рид. Он стоял так неподвижно, что казался частью каменной кладки. Бледный, в обычной куртке, которая не выделяла его из сотен других. Но его глаза… Они не просто смотрели. Они препарировали сцену. Он наблюдал за конфликтом с самого начала, анализируя каждое слово, каждую микро-реакцию Адель. Видя, как её зажимают в угол… Как она держится, несмотря на внутреннюю дрожь, которую он, как опытный охотник, безошибочно считал по пульсации вены на её шее. В голове Оскара что-то щёлкнуло. Последний кусочек пазла встал на место, складываясь в пугающе простую схему. «Она уязвима. Она одна, когда её рыцари заняты. Она важна для Эммериха, а значит, она — идеальный инструмент. Сломать её будет куда проще, чем я думал. Достаточно просто выждать момент, когда её защитники отвернутся». Адель не видела его. Она видела только три пары злых глаз перед собой и чувствовала растущее, ослепляющее раздражение. Марта уже открыла рот, чтобы выплюнуть последнее оскорбление перед ударом. Адель — напряглась, готовясь к броску. А в тени коридора, в холодном и расчетливом разуме Оскара, окончательно оформился приговор. «Её защита — это иллюзия. И я эту иллюзию разрушу». Марта первой теряет остатки своего хваленого самообладания. Железная, ледяная выдержка Адель действует на неё как красная тряпка на быка, ломая привычный сценарий, где жертва должна плакать или оправдываться. Она срывается. Рывком подаётся вперёд и хватает Адель за воротник формы. Ткань, жёстко накрахмаленная и грубая, с сухим треском натягивается, впиваясь в горло, перекрывая доступ к воздуху. Рита и Джун тут же сужают кольцо, нависая с двух сторон, словно стайка голодных ворон, почуявших скорую разделку добычи. — Последний шанс, Фогель, — шипит Марта прямо в лицо. Её черты искажены, губы дрожат от ярости, а в расширенных зрачках полыхает какой-то нездоровый, фанатичный огонь. — Убери свою зубастую ухмылку. Стань на колени и извинись. Или мы сами выбьем из тебя эту спесь. По кускам. Адель медленно моргнула. Всего один раз. Она не металась взглядом по сторонам в поисках спасения. Она сфокусировалась на переносице Марты, словно та была мишенью на стрельбище. И ухмыльнулась. Это была не добрая улыбка, а хищный оскал человека, которому нечего терять. — Попробуй, — выдохнула она. Марта на долю секунды опешила. Этого короткого замешательства Адель хватило. Она резко, всем телом, ударила головой вперёд. Твёрдый лоб Адель с глухим, костяным стуком встретился с переносицей Марты. Звук был тошнотворным. Марта вскрикнула, её пальцы инстинктивно разжались, выпуская воротник. Не теряя ни секунды, используя инерцию, Адель крутанулась на месте. Правый локоть, ведомый отточенным на тренировках рефлексом, вонзился Джун под рёбра — точно в солнечное сплетение. Та сложилась пополам со свистящим выдохом. В следующее мгновение Адель подсекла Риту, чей запоздалый выпад был слишком неуклюжим. Троица посыпалась на каменный пол, как костяшки домино. Тяжёлые сапоги и тела ударились о плиты с неприятным, гулким эхом. — Вы там спрашивали, кто я? — Адель быстро поправила выбившуюся прядь волос, её дыхание стало частым, а в жилах пенился адреналин. Она сделала шаг назад, готовясь прорваться мимо них. — Так вот, я не коврик, о который вы будете вытирать свои грязные сапоги. Я пришла сюда воевать с титанами. А вы для меня — просто шум под ногами. Марта вскипела мгновенно. Кровь из разбитого носа окрасила её губы в алый цвет, делая её похожей на безумную. Унижение от поражения в честном бою, здесь, в штабе, было для неё хуже смерти. Она была сильнее и физически крупнее. Теперь она била не задумываясь о последствиях, не прячась за словами. Марта вскочила с пола, как пружина, и первый удар пришёлся Адель в плечо. Удар был такой силы, что Адель отбросило к стене. Она почувствовала, как под формой что-то хрустнуло — не кость, возможно, сустав, но резкая, ослепляющая боль прошила руку до самых кончиков пальцев. Второй удар — короткий, прицельный, в живот. Весь воздух мгновенно вырвало из лёгких. В глазах потемнело, мир на секунду подернулся серой пеленой. Адель сползла бы по стене, если бы не упёрлась в неё ладонью, судорожно пытаясь вдохнуть хоть каплю кислорода. — А, вот ты какая на самом деле, — Марта зашипела, вцепляясь в её волосы и вжимая затылком в каменную кладку. — Когда не можешь болтать своим поганым языком — сразу тихая, да? Сразу бледная и жалкая, как мышь в капкане. — Кха… — Адель выдохнула, изо рта вырвался сдавленный, болезненный стон. Но она заставила себя поднять голову. Из-под полуопущенных век её взгляд всё ещё колол льдом. — Как ты… догадалась? Долго думала… или это твой предел интеллектуального развития? Марта зарычала — буквально, по-звериному. Она снова рванула Адель на себя и с силой впечатала обратно в стену. Рита и Джун, уже поднявшиеся на ноги и пышущие злобой, подскочили с боков, хватая её за руки, отрезая любую возможность для маневра. Трое против одной. Силы были безнадёжно равны не в её пользу. Но даже зажатая, избитая и задыхающаяся, Адель не отвела взгляд. В её глазах горела чистая, первобытная ярость, которая, казалось, могла поджечь этот коридор. — Всё, Фогель, — прошипела Марта. Запах её пота, крови и дешёвого парфюма стал невыносимым. — Это твоё последнее предупреждение. Если ты ещё раз откроешь рот или посмотришь на нас так… ты будешь не просто выть. Ты будешь умолять о смерти. Я тебе это гарантирую. Адель стиснула зубы до скрипа, заставляя лёгкие расправиться. Она собрала последние силы и резким, коротким рывком вырвала правую руку, отпихнув Марту локтем в грудь. — Ясно, — прохрипела она, вытирая тыльной стороной ладони разбитую губу. — Предупреждение принято. Но учтите одну вещь: в следующий раз, когда вы ко мне полезете — я не буду играть по правилам. Я буду бить на поражение. Смерть в Разведке спишут на несчастный случай. Помните об этом. Она развернулась и пошла прочь. Она не дала им удовольствия увидеть, как её трясет, как каждый шаг отдается вспышкой боли в ребрах. Она шла ровно, уверенно, чеканя шаг по гулкому коридору, пока не скрылась за поворотом. Только там, в тени арки, она прислонилась к стене и сползла вниз, хватаясь за бок. Пальцы мелко дрожали, а сердце колотилось где-то в горле. А в коридоре, где осталась троица, внезапно раздались ленивые, сухие хлопки. Хлоп. Хлоп. — Браво. Потрясающая драма. Я почти расплакался. Голос Оскара Рида прозвучал из глубокой тени у лестницы. Он был холодным, лишенным каких-либо эмоций, как скрип снега под сапогом. Марта, Рита и Джун резко обернулись, их лица, еще красные от драки, тут же застыли в масках настороженной агрессии. Оскар вышел на свет ламп. Руки в карманах, на губах — едва заметная, змеиная ухмылка. Он выглядел как человек, который только что посмотрел скучный спектакль и наконец-то дождался финала. — Прекрасное зрелище, дамы, — протянул он, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Хотя, признаться, вы слишком эмоциональны. Столько сил — и такой ничтожный результат. Она ведь так и не сломалась, верно? Марта прищурилась, вытирая кровь под носом. Она видела, что этот парень не боится их. Напротив, он смотрел на них как на полезный инструмент. — Ты ещё кто такой? Свидетелей мы не любим. — Я тот, кто может сделать вашу жизнь в этом штабе… куда интереснее, — мягко ответил Оскар. Его взгляд, как лезвие скальпеля, прошелся по Марте, оценивая её амбиции. — И я тот, кто поможет вам стереть эту ухмылку с лица мисс Фогель навсегда. Мне нужна небольшая услуга. А вам — способ избавиться от занозы в заднице, которая пользуется защитой Смита и Кирштайна. Кажется, наши интересы совпадают. Рита и Джун обменялись испуганными взглядами, но Марта… Марта медленно улыбнулась. Она почуяла запах настоящей, крупной игры. Запах власти. — Ну давай, парень, — она скрестила руки на груди, игнорируя боль в разбитом носу. — Убеди меня. Оскар чуть наклонил голову, и в свете лампы его глаза блеснули холодным металлом. Он уже победил. Он знал это. — Прекрасно. Тогда… подойдите ближе. Нам есть что обсудить. Троица сгустилась вокруг него в тени. Коридор снова затих, но теперь это была тишина заговора, тишина хищников, которые начали охоту на одну маленькую, но очень гордую птицу. План Оскара, еще недавно бывший лишь наброском, начал обретать четкие, кровавые очертания.