Тройная Катастрофа и Эрен-Купидон

Умывальная штаба Разведкорпуса встретила Адель казематной прохладой и тяжелым запахом влажного камня. Помещение было пустым, залитым мертвенным, блёклым светом единственного тусклой лампы, которая едва светила медленно тлея. Только вода тонкой, монотонной струйкой стекала в металлическую раковину, выбивая в тишине ритм, похожий на удары метронома. Воздух казался густым, пропитанным сыростью, хлоркой и резким хозяйственным мылом. Адель замерла перед треснувшим зеркалом. Её лицо в мутном стекле выглядело бледной маской, но глаза горели упрямым, почти лихорадочным огнем. Она осторожно, сдерживая шипение сквозь стиснутые зубы, натягивала воротник формы выше обычного. Жесткая, накрахмаленная ткань задела синюшно-багровый след на ключице — там, где пальцы Марты впились в плоть с ядовитой ненавистью. «Нормально. Всё пройдет», — повторяла она про себя, как заученную мантру. Это была старая привычка, выработанная годами: прятать боль до того, как её кто-то заметит. — «Не в первый раз. Просто в следующий раз нужно быть быстрее. Нужно быть жестче». Она мимоходом коснулась ребер. Боль отозвалась тупым, глубоким толчком, от которого на мгновение перехватило дыхание. Адель зажмурилась, пережидая, пока пульсация в боку утихнет. — Замечательно выглядишь. Блондинка вздрогнула так резко, что чуть не опрокинула стакан со щетками. Сердце пропустило удар и тяжело обвалилось куда-то в живот. Она не слышала шагов. Вообще. В дверном проеме, наполовину скрытый тенью, стоял капитан Леви. Он опирался плечом о косяк, засунув руки в карманы брюк. Его поза казалась расслабленной, но Адель знала: он подобен сжатой пружине. Капитан не выражал удивления, не задавал лишних вопросов. Он просто смотрел. Его взгляд — точный и холодный, как лезвие скальпеля — безошибочно упал на её воротник, а затем на пальцы, которые всё еще судорожно сжимали ткань. — Что за дешевую драму ты тут разыгрываешь? — сухо бросил он. Голос был низким, лишенным и тени сочувствия, но в нем звенело требование ответа. — Обычно ты не кривишься от каждой царапины, Фогель. Или это твоя новая манера привлекать внимание? Адель медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Она поняла: он видел всё. Этого человека невозможно было обмануть фальшивой улыбкой или сменой позы. — Ничего особенного, Капитан, — ответила она, так и не повернувшись к нему лицом, всматриваясь в его отражение в зеркале. — Просто неудачная встреча со стеной. Слишком быстро бежала в штаб, не рассчитала траекторию на повороте. Леви издал короткий, едва слышный звук — «тссх». Это не был смех, скорее насмешливое презрение к её жалкой лжи. — Ты действительно считаешь меня настолько тупым? Или ты настолько наивна, что веришь в собственные сказки? Стены не оставляют отпечатков пальцев на шее, Фогель. Адель отвела взгляд, зацепившись пальцами за холодный, склизкий край раковины. Металл обжигал кожу холодом. — Это не важно. Кто это сделал, почему — это мелочи, которые не стоят вашего времени. — Важно, — резко оборвал он, и его голос стал твердым, как закаленная сталь. — Очень важно. Потому что если в моем подразделении завелся кто-то, кто бьет своих же по углам, я должен знать. Я не терплю крыс. И еще меньше я терплю трусов, которые нападают стаей на одного. Сердце Адель забилось быстрее, подкатывая к самому горлу. Она наконец развернулась и посмотрела ему прямо в глаза — упрямо, ровно, хотя всё внутри сжималось от боли и напряжения. — Это мои проблемы, Капитан. Я сама с ними разберусь. Я не хочу, чтобы кто-то решал их за меня. Даже вы. Особенно вы. Леви молчал несколько секунд. Это были те самые секунды, когда казалось, что он видит тебя до самого дна, разбирая твои мотивы и страхи по винтикам. — Значит так… — он чуть склонил голову набок, и свет подчеркнул острые скулы. — Ты выбираешь держать рот на замке? И тащить это дерьмо в одиночку? — Да. Я выбираю это. — Потому что боишься последствий? Боишься, что они сделают тебе еще больнее? — Нет! — выкрикнула она, и это слово отскочило от каменных стен. Адель добавила уже тише, почти шепотом: — Потому что я не хочу жалости. Я не хочу, чтобы меня считали слабым звеном, которое нужно защищать, как ребенка. Он кивнул. Едва заметно, почти призрачно, но это был жест признания. — Ладно. Пусть будет по-твоему. Пока что. Адель моргнула от неожиданности. Она готовилась к допросу, к приказу назвать имена, к выговору, но не к этому спокойному отступлению. — «Пока что»? Леви оттолкнулся от дверного косяка, разворачиваясь к выходу. Его фигура в полумраке коридора казалась неотвратимой. — Если я увижу, что это повторится — я разберусь сам. Быстро. И мне будет плевать на твое «я справлюсь сама». Мне будет всё равно, кто эти идиоты и какие у них мотивы. Он сделал шаг, но задержался у самой двери. Рука Леви легла на косяк, и он бросил через плечо последний взгляд — холодный, но в котором Адель впервые разглядела что-то похожее на суровую поддержку: — Ты в моем отряде, Фогель. Нравится тебе это или нет. Твоя целостность — это не только твоя частная проблема. Это моя ответственность. Не забывай об этом. Он исчез в темноте коридора так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь поток холодного воздуха и эхо своих слов, которое еще долго звенело в тишине умывальной. Адель осталась одна. Она чувствовала странное ощущение под ребрами — оно было тяжелым и теплым одновременно. Она глубоко вдохнула, и на этот раз боль в боку не заставила её вздрогнуть. Это не было рыцарство. Это не была защита слабой девочки. Это было признание её как солдата. Как части его мира. Она тихо фыркнула, пытаясь вернуть себе привычную колючую дерзость, и снова посмотрела на свое отражение. — Капитан, блин… тоже мне нянька нашлась. Капрал-тиран с манией контроля. Но в зеркале её лицо впервые за весь этот долгий, изматывающий день выглядело… чуть спокойнее. Она знала, что теперь у неё есть невидимый щит. И этот щит был страшнее любого титана за Стенами.

***

Утро в штабе Разведкорпуса не просто наступило — оно обрушилось на плечи свинцовым холодом. Небо, затянутое низкими серыми тучами, казалось слишком тяжёлым, а пронизывающий ветер выбивал из лёгких остатки тепла. Земля под сапогами промёрзла настолько, что каждый шаг отдавался сухим, костяным стуком, а выдох застывал в воздухе плотными клубами белёсого пара. 104-й корпус застыл в безупречном строю на главном тренировочном поле. Это была уже не та вольница, что в кадетке: здесь каждый чувствовал на себе ледяной, оценивающий взгляд капитана Леви. Неподалёку, как воплощение военной эстетики, стоял его элитный спецотряд. Оруо, Петра, Гюнтер и Эрд — их формы сидели как влитые, а в движениях не было ни грамма лишнего. Они были похожи на идеально отлаженные механизмы, готовые убивать по первому щелчку пальцев своего командира. Адель стояла в шеренге, зажатая между напряжённым Жаном и дрожащей от холода Сашей. Она до подбородка зарылась в ворот куртки, стараясь дышать мелко и осторожно. Каждое глубокое движение грудной клетки отзывалось тупой, пульсирующей болью в рёбрах — «подарок» от Марты всё ещё давал о себе знать. Леви, медленно проходя вдоль строя, на долю секунды задержал взгляд на Адель. Его глаза, серые и острые, как сталь клинков, на мгновение сузились. Он не сказал ни слова, но Адель поняла: он проверяет, не свалится ли она прямо сейчас. Убедившись, что «инструмент» в рабочем состоянии, он прошёл дальше. — Ладно, салаги, — голос Леви был сухим и резким, как хруст подмёрзшей ветки. — Сейчас мы посмотрим, чего стоят ваши жизни, прежде чем вас пустят в настоящую мясорубку. Надеюсь, за три года вы научились чему-то большему, чем просто протирать штаны и жрать казённый паёк. Жан сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Эрен шумно сглотнул, его кулаки сжались до белизны в костяшках — он был взвинчен до предела. Микаса оставалась каменным изваянием, её взгляд был прикован к капитану, словно она просчитывала траекторию его возможной атаки. Адель же просто закатила глаза, пряча за напускным безразличием липкую тревогу и ноющую боль. Тишину, установившуюся на поле, разорвал не крик и не взрыв, а нечто гораздо более странное. — Эй, эй, эй! Это они?! Те самые?! Невероятно! — Ханджи Зои не просто вошла на поле, она ворвалась туда как неконтролируемый стихийный вихрь. Её очки съехали на лоб, каштановые волосы растрепались во все стороны, а в глазах полыхало такое маниакальное любопытство, что Саша инстинктивно сделала шаг назад, прячась за спину Адель. Ханджи подлетела к строю, чуть ли не вплотную заглядывая в лица кадетов. — Ах, потрясающе! — вопила она, размахивая руками. — Хочу знать всё! Какая у вас выносливость? Как ведёт себя вестибулярный аппарат при резком крене вправо? Насколько острое зрение? Какова реакция на неожиданную боль?! Адель моргнула, глядя на эту странную женщину. — Простите… на что реакция? Ханджи расплылась в широкой, пугающе восторженной улыбке. От неё исходила энергия, от которой воздух вокруг, казалось, начинал вибрировать. — На неожиданную боль, милочка! Это же лучший способ проверить первобытные инстинкты и скорость передачи нервного импульса! 104-й переглянулся. На лицах читалась целая гамма чувств: от чистого ужаса у Саши до глубокого недоумения у Армина. — Ханджи, — Гюнтер, стоявший в стороне, вздохнул. В его голосе звучала усталость человека, который привык к подобным выходкам. — Не пугай детей. Это не входит в план сегодняшних занятий. — Какие дети, Гюнтер?! Это будущие исследователи титанических поведенческих моделей! — Ханджи воодушевлённо подпрыгнула. — Я уже их обожаю! Это же столько нового материала для моих крошек! Леви возник у неё за спиной почти бесшумно. Его аура была пропитана убийственным спокойствием. — Отойди. Серьёзно, Ханджи, отойди. Ты воняешь титаньим жиром и пугаешь новобранцев. Не трогай их. Ханджи резко обернулась, выпучив глаза в притворном негодовании: — Это не я страшная, Леви! Это ты страшный! А я просто… любознательная! — Замолчи, — процедил Капитан сквозь зубы, его рука заметно сжалась на рукояти меча. В этой напряжённой тишине у Адель, несмотря на боль в рёбрах, вырвался короткий, тихий смешок. Это было настолько абсурдно — величайший воин человечества и безумная учёная спорят, кто из них страшнее. Жан, стоявший рядом, услышал её и невольно улыбнулся в ответ. Их глаза встретились, и на мгновение между ними промелькнуло молчаливое понимание: «Мы точно попали в сумасшедший дом». Тренировка началась жестко. Элитный отряд Леви показал класс: их полёт был похож на движение теней — бесшумно, резко, идеально. Они были продолжением своих тросов. Затем настала очередь 104-го. Эрен сорвался с места первым. В его движениях было слишком много ярости, он буквально вырывал себя в небо. Микаса взлетела следом — её маневрирование было эталонным, смертоносная грация в каждом повороте. Армин летал осторожно, технично, просчитывая каждый рывок. Жан… Жан летал так, будто хотел доказать лично Леви, что он ничем не хуже ветеранов — его движения были резкими, агрессивными, но удивительно точными. Когда пришла очередь Адель, она сделала глубокий вдох, стиснув зубы. Рёбра отозвались острой вспышкой, но как только защёлкнулись крепления и газ с шипением вырвался из баллонов, боль отступила на второй план. Свист ветра в ушах, тяжесть перегрузок, ощущение свободного падения и резкий рывок троса — это было её стихией. Здесь, в воздухе, она чувствовала себя по-настоящему живой. Она сделала сложный пируэт между деревьями, едва не коснувшись коры плечом, и мягко приземлилась прямо перед капитаном. — Хм, — Леви не отводил взгляда от траектории её полёта. — Неплохо. Не идеально, заваливаешь корпус на левую сторону, но… для салаги неплохо. Скорость хорошая, Фогель. Адель замерла. Для человека, который обычно изъясняется оскорблениями, это было равносильно высшей награде. Саша, стоявшая неподалёку, восхищённо прошептала: — Он сказал «неплохо»… Настоящее чудо. Адель ткнула её локтем в бок, едва сдерживая смех, и на её лице расцвела широкая, искренняя улыбка, которую она не смогла спрятать даже под строгим взглядом Капитана. Идиллия была разрушена в одно мгновение. Со стороны штаба на поле выбежал разведчик. Он задыхался, его лицо было землисто-серого цвета, а форма покрыта пылью. — Капитан Леви! Командир Ханджи! Это… это срочно! Леви развернулся всем корпусом, его взгляд мгновенно стал хищным. Он почувствовал беду ещё до того, как солдат открыл рот. — Докладывай. Чётко. Разведчик сглотнул, его колотило. Он боялся поднять глаза на Ханджи. — Захваченные титаны… Сони и Бин… Они… они мертвы. Тишина, наступившая после этих слов, была физически ощутимой. Ветер внезапно стих, и стало слышно, как бьются сердца кадетов. Ханджи замерла, став неподвижной, как мраморная статуя. Улыбка сползла с её лица, оставив маску застывшего ужаса. Её глаза за стёклами очков расширились, в них что-то разбилось. — Это… это шутка?.. — её голос превратился в надтреснутый шепот. — Нет, — выдохнул солдат, глядя в землю. — Они убиты. Кто-то зарезал их прямо у столбов. Снаружи нет следов титанов. Только человеческие следы. Воздух стал плотным, тяжёлым от запаха металла и страха. Даже птицы в лесу затихли. Это было не просто убийство подопытных — это было предательство внутри Стен. Леви обернулся к 104-му. Его взгляд теперь не просто оценивал — он прошивал насквозь. — Слушайте внимательно, — его голос упал до зловещего шёпота. — Тот, кто это сделал… либо стоит сейчас среди нас, либо прячется в этих стенах. Микаса напряглась, её ладонь легла на рукоять клинка. Эрен стоял, застыв от шока, его гнев медленно закипал, смешиваясь с непониманием. Жан сжал кулаки, оглядываясь по сторонам. Адель почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод. Это было то самое шестое чувство, которое никогда её не обманывало. Это не просто диверсия. Это — начало конца. В толпе взрослых разведчиков на секунду мелькнула фигура Оскара Рида. Его лицо было абсолютно спокойным, почти безразличным, и он быстро скрылся за спинами других офицеров. — Тренировка окончена! — скомандовал Леви, и его голос ударил, как хлыст. — Всем оставаться на местах. Никто не покидает базу. Никто не расходится. На Ханджи было больно смотреть — она стояла, обхватив себя руками, глядя в пустоту. Её мир, где титаны могли быть ключом к спасению, только что получил сокрушительный удар. А у Адель внутри всё сжалось. Она знала: настоящая война только что переступила порог их нового дома. И враг больше не прячется за горизонтом — он дышит им в затылок. Путь через двор штаба сопровождала стальная, почти осязаемая тишина. Это не было обычное отсутствие шума — это был вакуум, который возникает в момент коллективного шока. 104-й корпус шел плотной группой, их шаги были быстрыми, неровными, поспешными. Каждый из них подсознательно стремился поскорее увидеть правду, но в то же время смертельно боялся того, что ждало впереди. Соня и Бин. Последние трофеи Ханджи, плоды её бессонных ночей, символ надежды на понимание врага. Теперь они превратились в нечто иное. Когда они миновали низкую проволочную ограду, в нос ударил тяжелый, тошнотворный коктейль запахов: едкий аромат жжёной плоти, густой металлический привкус свежей крови и кислый, мускусный пот титанов. Утренний туман висел так низко, что казался саваном, окутывающим место казни. Солнце, едва проглядывающее сквозь мглу, не грело — оно лишь подсвечивало клубы пара, поднимающиеся от массивных тел. Их подвели к двум исполинским деревянным столбам, врытым глубоко в промерзшую землю. Там, где еще вчера Соня и Бин вырывались из цепей, демонстрируя свою дикую, первобытную мощь… теперь лежали две неподвижные горы серой плоти. Соня: Её голова безжизненно свесилась на грудь, длинные спутанные волосы закрывали лицо. Бин: Его тело обмякло, удерживаемое лишь массивными кандалами, которые теперь казались излишними. Шеи обоих были разрезаны. Чисто. Жестоко. Профессионально. Кровь, густая и темная, медленно стекала по рифленой коре столбов, впитываясь в грязь. Пар всё еще валил из ран широкими струями — убийца закончил свою работу считанные минуты назад. Он мог быть совсем рядом. Он мог прямо сейчас смотреть на них из окна штаба. Ханджи остановилась как вкопанная. Она молчала слишком долго — тишина от неё пугала больше, чем её обычные крики. Затем она медленно, как во сне, подошла к Соне и положила дрожащую ладонь на её холодеющую, грубую кожу. — Кто?.. — голос Ханджи надломился, превратившись в хриплый шепот. — Кто это сделал? Зачем? Её плечи затряслись. Это не была потеря научного образца. Это была потеря чего-то, что она искренне пыталась полюбить в этом жестоком мире. Леви стоял позади неё — напряженный, как взведенный курок. Его взгляд сканировал периметр, анализируя каждый отпечаток сапога, каждый надрез. Он не произносил ни слова, позволяя траурной тишине сделать свою работу. Тяжелый, размеренный шаг заставил кадетов расступиться. Эрвин Смит вошел в зону оцепления в сопровождении двух офицеров. Его лицо было непроницаемым, как гранитная скала, но в глазах застыла ледяная решимость. Эрвин не смотрел на мертвых титанов как на трагедию — он смотрел на них как на карту. Он наклонился над раной Бина, изучая глубину и угол надреза с хирургической точностью. — Это человек, — его голос прорезал тишину, как стальное лезвие. — Убийца действовал хладнокровно. Один точный удар, знание анатомии, идеальное владение УПМ. Он поднялся, стряхивая пыль с рукава, и его взгляд медленно прошелся по бледным лицам 104-го корпуса. — Это была казнь, — продолжил Эрвин. — Наш враг не за Стенами. Он здесь. Среди нас. В этой форме. В воздухе повисла паника — тихая, ядовитая. Каждый почувствовал себя в ловушке. Эрен шагнул вперед, его глаза горели смесью ужаса и ярости: — Командир… это значит, что среди нас… предатель? Эрвин кивнул, и этот жест был похож на смертный приговор: — Возможно. Либо кто-то, кто знает наши патрули лучше, чем мы сами. Леви добавил коротко, как удар наотмашь: — Двое титанов убиты — у нас минимум одна крыса. Готовьтесь. Через две недели — первая вылазка. И там вы должны быть готовы убить не только титана, но и человека, если он встанет у вас на пути. Слова Капитана упали в грязь тяжелыми камнями. Уверенность 104-го корпуса, едва окрепшая после кадетки, разбилась вдребезги. Жан сжал зубы, его лицо стало серым от недоверия. Микаса инстинктивно коснулась рукояти меча, её взгляд стал хищным. Армин побледнел, его пальцы нервно перебирали края куртки — его мозг уже начал лихорадочно выстраивать логические цепочки. Адель смотрела на кровь Сони, стекающую в землю, и впервые за долгое время почувствовала настоящий, липкий страх. Это был страх не перед монстром, а перед кем-то, кто улыбается тебе за ужином, а ночью точит клинки. Когда оцепление начали снимать, а Ханджи, пересилив скорбь, начала яростно зарываться в отчеты, Адель заметила, что Эрвин собирается уходить. Её сердце забилось в самом горле, отдаваясь болью в поврежденных ребрах, но она заставила себя сделать шаг. — Командир Смит… Минуту. Пожалуйста. Эрвин остановился. Его высокая фигура на фоне испаряющихся тел выглядела монументально. Он не обернулся сразу, давая ей возможность подойти. Она подошла настолько близко, чтобы их не услышали лишние уши. В радиусе слышимости был только тихий шип остывающей плоти титанов. — Вы говорили о встрече, — её голос дрожал, но она вложила в него всю свою твердость. — О моем отце. О том, что нам нужно поговорить, когда я оправлюсь. Я… я в порядке. И мне нужно знать правду. Сейчас. Эрвин медленно повернулся к ней. Его взгляд был тяжелым, глубоким — это был взгляд человека, который несет на плечах судьбу человечества и знает цену каждой тайны. Он долго смотрел на неё, словно взвешивал, выдержит ли она то, что он должен сказать. Затем он едва заметно качнул головой. В его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. — Адель… сейчас не время. — Но вы обещали! — выдохнула она, чувствуя, как отчаяние начинает брать верх. — Происходит слишком много, — ровно ответил Эрвин, и в его голосе снова зазвучал металл командира. — Убийство титанов, паника, подготовка к экспедиции. Я не хочу, чтобы ты шла в свой первый бой, неся в голове груз, который может тебя сломать. Я не забыл о тебе. И не забыл о твоем отце. — Когда? — она требовала конкретики, её пальцы судорожно сжались на ремне. Эрвин положил ладонь ей на плечо. Жест был почти отеческим, но в нем чувствовалась железная хватка лидера. — Скоро. Сразу после возвращения из экспедиции. Обещаю. Я расскажу тебе всё, но не здесь. Не в тени крови и диверсий. Ты заслуживаешь услышать это в безопасности. Он убрал руку и, не дожидаясь ответа, развернулся, отдавая приказы подошедшим офицерам уже на ходу. Его голос снова стал громким и властным, заполняя двор. Адель осталась стоять на месте. Холод земли проникал сквозь подошвы сапог, добираясь до костей. Правда была так близко, что её можно было коснуться рукой, но между ними стояла бездна — первая экспедиция, предатель и неизвестность, которая пугала больше любого врага.

***

В мужской казарме 104-го корпуса царила та особенная, лихорадочная вечерняя атмосфера, какая бывает только перед крупной вылазкой. Здесь не говорили о смерти вслух, но она незримо присутствовала в каждом углу. Тусклый свет керосиновых ламп, подвешенных к почерневшим балкам, выхватывал из полумрака грубые, неокрашенные стены, заставляя тени танцевать причудливые танцы. Воздух здесь можно было хоть ножом резать. Он был густым и тяжелым: смесь запаха сырых, плохо просушенных простыней, резкого духа оружейного масла (парни маниакально чистили приводы) и кислого, нервного мужского пота. Из глубины помещения доносился чей-то приглушенный стон — кто-то перевязывал сбитые на тренировке локти, шипя от боли. Другие просто лежали на койках, отвернувшись к стене, пытаясь поймать хотя бы пару часов сна перед тем, как ворота Стен откроются. Но в дальнем углу, у наспех сколоченного стола, собрался привычный «комитет». Конни развалился на жесткой скамье так, словно это был бархатный трон. Он балансировал на задних ножках, держа в руке помятую жестяную кружку с давно остывшим чаем. Его нога ритмично, почти нервно, отбивала какой-то такт по ножке стола. Жан сидел напротив, на самом краешке табурета. Он будто бы просто зашел выпить воды, но его плечи были напряжены, как тетива лука. Он то и дело проводил ладонью по лицу, словно проверяя, на месте ли челюсть, а взгляд лихорадочно бегал — от трещины на столе к темному окну. Конни сверлил его взглядом уже минут пять. Казалось, он решил, что если смотреть достаточно пристально, правда выпадет из Жана, как монета из дырявого кармана. — Ну? — не выдержал Спрингер. Терпение лопнуло, как перетянутая струна. Он резко наклонился вперед, едва не макнув локоть в лужицу пролитой воды. — Ты сказал ей? Всё, что должен был? Жан нахмурился еще сильнее. Его голос звучал глухо, будто сквозь вату: — Конни, я же сказал… мы поговорили. Разъяснили ситуацию. Положили конец недопониманию. — Мне плевать на ваше «поговорили»! — Конни эмоционально замахал руками, расплескивая остатки чая. — Ты! Сказал! Ей! Быть! Твоей! Девушкой?! Ты сказал ей, что она — твое единственное светлое окно в этой проклятой мясорубке?! Сидевший рядом Райнер — массивная скала спокойствия среди этого хаоса — как раз делал глоток из фляги. От слов Конни он поперхнулся, закашлялся и, покраснев, прикрыл рот широкой ладонью, стараясь не рассмеяться в голос. Армин, который до этого старательно полировал пряжку ремня тряпочкой, поднял свои большие голубые глаза. В них читалось неподдельное любопытство. — Эм… да, Жан. Ты… признался? Честно? В глаза? Жан резко отвел взгляд. Вдруг ржавый гвоздь в стене показался ему самым интересным объектом в мире. Кончики его ушей начали предательски краснеть. — Я… ну… мы просто всё прояснили. Обсудили нашу… дружбу. Чтобы не было… ну, странно. И тут, как гром среди ясного неба, появился Эрен. Он подлетел к столу, развернул стул спинкой вперед и сел, положив на нее руки, словно судья, пришедший вынести приговор. — Стой-стой-стой, — Йегер прищурился, вглядываясь в лицо Кирштайна. — Ты серьезно? Ты не попросил Адель быть твоей девушкой? После всего дерьма, что мы прошли? Ты опять струсил, «Жан-бой»? Это стало последней каплей. Жан ударил кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули. — А ПОЧЕМУ ВСЕ РЕШИЛИ, ЧТО Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЭТО СДЕЛАТЬ ПРЯМО ТАМ?! — гаркнул он, мгновенно жалея о громкости, так как несколько голов с соседних коек повернулись в их сторону. Жан понизил голос до шипящего шепота: — Прямо сейчас? Когда мы только что отбились от титанов, а завтра снова лезем в пасть к дьяволу?! — Потому что ты смотришь на неё, как Саша на мясо, — невозмутимым тоном парировал Конни, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. Райнер, наконец откашлявшись, осторожно кивнул. Ему явно было неловко участвовать в сплетнях, но правда была дороже. — И потому что ты чуть не умер от страха в Тросте, когда думал, что её завалило обломками. Ты тогда выглядел хуже, чем Эрен после того, как его пожевал титан. — Эй! — возмутился Эрен. Конни, игнорируя Эрена, начал загибать пальцы, перечисляя улики, как опытный детектив: — И потому что ты сидел под её дверью два часа, пока она плакала, и не ушел, пока не услышал её голос. Даже Леви так не заботится о чистоте, как ты о ней. Армин мягко, но весомо положил руку Жану на плечо, останавливая его готовый взорваться протест: — И потому что ты… действительно заботишься о ней, Жан. Слишком сильно для «просто друга». Ты сам это знаешь. Жан ссутулился. Воздух словно вышел из него, как из пробитого баллона УПМ. Он сжал кулаки до побеления костяшек, уставившись в стол. — Боже, вы что, сговорились? У вас клуб «Сведи Жана»? — Просто хочется понять: Адель вообще в курсе, что ты её любишь? — Эрен говорил без привычной насмешки, вдруг став серьезным. — Или ты ждешь, пока тебя сожрут, и она будет плакать над твоим… ну, тем, что от тебя останется? Эти слова ударили больно. Жан открыл рот, чтобы огрызнуться, но закрыл. Потом снова открыл. — Я… хотел сказать. Правда, — выдавил он наконец. Голос дрожал. — Но… не смог. Она столько пережила. Нападки, приход того подонка… она едва держится. Я не мог давить. Я не мог требовать от неё чувств, когда она разбита. — Жа-а-ан! — Конни хлопнул себя ладонью по лбу. — Ты идиот! Это же ещё хуже! Если ты молчишь — она думает, что тебе всё равно! Что это просто «дружеская поддержка»! Армин сильнее сжал плечо друга, заглядывая ему в глаза: — Иногда честность нужна больше, чем осторожность. Особенно, когда времени нет. За столом повисла тишина. Впервые за вечер шутки исчезли, уступив место холодной реальности их мира. — Я боюсь, — тихо признался Жан, разглядывая свои мозолистые ладони. — Боюсь, что она скажет «нет». Что она не захочет быть со мной. И тогда я потеряю даже то, что есть сейчас. Я не хочу всё испортить. Эрен неожиданно понимающе кивнул. Он выглядел сейчас не как импульсивный подросток, а как усталый солдат. — Тогда выясни это. Иначе ты сам себе мозги сломаешь, а нам нужна твоя голова холодной. Ты не можешь идти в бой с такой кашей в мыслях. Сделай это, Жан. Тем временем в соседней, женской казарме, атмосфера была совсем иной. Здесь было уютнее, интимнее, словно война осталась за порогом. На деревянном полу девушки расстелили одеяла, создав подобие гнезда. Единственная лампа стояла на полу, накрытая тонким платком, рассеивая мягкий, янтарный свет. Пахло лавандовым мылом и… свежим печеньем. Саша, успевшая раздобыть где-то (лучше не спрашивать где) пакет домашнего печенья, нависала над Адель, как следователь над подозреваемым. Хруст её челюстей был единственным громким звуком в комнате. — Ну-у-у? — протянула Блаус, разбрызгивая крошки. Её глаза горели нездоровым интересом. — Ну давай уже! Вы же говорили! Я видела, вы стояли там за углом! Что дальше? Адель устало потерла виски. Синяки на ребрах ныли после жесткого приземления на тренировке, и каждый резкий вопрос отдавался болью в голове. — Мы просто… всё обсудили, Саша. Расставили точки над «і». Ничего такого. Это наша дружба, и мы решили её сохранить. — «Ничего такого», — передразнила Саша писклявым голосом, закатывая глаза. — Ты слышала этот тон, Криста? Это тон девушки, которая сходит с ума по парню, но делает вид, что решает дипломатический кризис с соседним государством! Криста, сидевшая обхватив колени руками, тихо улыбнулась. В свете лампы её золотистые волосы казались нимбом. — Адель, он правда… очень волновался за тебя. И не только как друг. Мы все это видели, когда ты вернулась. У него руки дрожали. Адель скрестила руки на груди, закрываясь от подруг. — И что? Это ещё не значит, что мы должны… — Я видела, как он на тебя смотрит, — перебила её Микаса. Она сидела чуть поодаль, чистя свои клинки, но её внимание было полностью здесь. Её голос прозвучал как приговор суда — безапелляционно. — Это значит. Ты ему небезразлична. Точка. — О, Боже, началось, — простонала Адель, откидываясь на подушку и глядя в темный потолок. — Мне что, плакат на шею повесить: «Мы не встречаемся»? Чтобы вы все успокоились? Саша подалась вперед, её лицо было в сантиметре от лица Адель. — Вот именно! Почему вы не встречаетесь? Он попросил? Или нет? Адель округлила глаза, её маска безразличия треснула. — Что? Конечно нет! Когда, по-твоему? Между взрывами, кровью, налетами титанов и нервными срывами? Вы в своём уме? «Привет, вокруг ад, давай встречаться»? Криста прикрыла рот ладонью, подавляя смешок, но её плечи тряслись. — То есть… он даже не спросил? Он просто… оставил это на уровне «дружбы»? Адель всплеснула руками, едва не опрокинув лампу. — Девочки! Он меня от лавины титанов спасал, а не кольцо вручал! Он был занят выживанием! И я тоже! Саша хлопнула ладонью по бедру так, словно убила комара. — Да я так и знала! Он не попросил! Он трус! Кирштайн — трус! — Прекрати радоваться! — Адель ткнула в неё пальцем. — Я не радуюсь! — Саша обиженно надула губы, запихивая в рот целое печенье. — Я просто… (жует)… хочу, чтобы вы уже были вместе! Я не выдержу еще месяц этого театра! «Ой, он посмотрел! Ой, она вздохнула! Ой, они сели рядом!» Это мешает мне сосредоточиться на еде! Микаса едва заметно улыбнулась уголками губ, не отрываясь от клинка. — Но тебе же тоже нравится Жан. Ты выглядишь счастливой, когда он рядом. Твое дыхание меняется. Адель закрыла лицо ладонями, признавая поражение. Её плечи опустились, напряжение ушло, уступив место грусти. — Да, нравится! Довольны? И что дальше? Мы всё равно можем погибнуть в любой вылазке. Завтра, послезавтра… Зачем всё усложнять?! Зачем начинать то, что может оборваться в секунду? Это будет ещё больнее. Криста придвинулась ближе и мягко погладила Адель по плечу. Её прикосновение было теплым. — Вот именно поэтому и стоит быть честной сейчас, Адель. Не откладывай. Завтра может не наступить. Лучше иметь воспоминания, чем сожаления. Саша энергично закивала, рассыпая еще больше крошек. — А то помрешь, и никто не узнает, что ты хотела, чтобы он тебя целовал, а не просто вытаскивал из-под завалов. Это будет трагедия мирового масштаба! Хуже, чем если бы закончилась картошка! — САША! — Адель схватила подушку и в шутку придушила ею подругу. Её крик был наполовину смехом, наполовину возмущением. — Что?! — отбивалась Саша, хохоча. — Я помогаю! Это моё стратегическое вмешательство! Я купидон с луком! Криста уже смеялась в голос, Микаса тоже не смогла сдержать тихий смех. И даже сама Адель, отбросив подушку, рассмеялась до слез, чувствуя, как страх перед завтрашним днем немного отступает. Тепло дружбы в этой маленькой комнате было сильнее тьмы снаружи. — Вы… невыносимы, — выдохнула она, вытирая слезы. — Но вы правы. Черт возьми, вы правы. Криста посмотрела на неё с безграничной теплотой: — Зато мы тебя любим. И он тоже.

***

Прошла пара дней, которые для Жана Кирштайна растянулись в вечность. Дни были наполнены едким запахом пота, пылью полигона и резким ароматом озона от баллонов УПМ. Из-за повисшего напряжения 104-й корпус начал тихо сходить с ума. Нервные взгляды, шепотки по углам — коллективное бессознательное отряда приняло однозначное решение: Жан и Адель должны поговорить, иначе они всех доведут. ✦ День первый — «Катастрофа номер раз: Лестница» Раннее утро. Каменные коридоры замка были гулкими и полутемными, сквозняк гулял по ногам, пробирая до костей. Тишину нарушали лишь шаги и сонные голоса. Саша, выждав идеальный момент, буквально вытолкнула Жана из-за угла, придав ему ускорение мощным тычком в лопатки. — Иди! Сейчас! Говори! — прошипела она, ее глаза в полумраке сверкали фанатичной решимостью, а тело напряглось, как у лучника перед выстрелом. — Ты больная?! — Жан, не ожидавший такого предательства, потерял равновесие. Его сапоги с противным скрежетом заскользили по стертым каменным ступеням. Он дико замахал руками, пытаясь ухватиться за воздух, и выглядел при этом как ветряная мельница во время урагана. — Мы на лестнице вообще-то! Я убьюсь! Адель, поднимавшаяся навстречу с корзиной белья, заметила движение боковым зрением. Она остановилась, нахмурилась и поджала губы, наблюдая за этим перформансом. — Почему он летит сюда как пьяный голубь, которого подстрелили? — пробормотала она. Выражение её лица было сложной смесью усталости, недоумения и легкого испанского стыда. Жан врезался бедром в перила с глухим, болезненным стуком. — Черт! — выдохнул он сквозь зубы. Он быстро выпрямился, судорожно поправил съехавший плащ и попытался придать лицу выражение достойной небрежности. Получилось плохо — больше напоминало гримасу зубной боли. — Я… хотел… эээ… насчет того… — его горло сжалось, слова застряли где-то в районе кадыка. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносится по всему лестничному пролету. — У тебя лицо красное, как перезрелый помидор, — заметила Адель, изучая его с безразличием полевого медика, диагностирующего лихорадку. Она перехватила корзину удобнее. — У тебя тоже! — выпалил он, хватая ртом холодный воздух, как выброшенная на берег рыба. — У меня холод. А не прилив крови к мозгу из-за глупости, — парировала она, скрестив руки на груди поверх корзины. — А у меня… у меня… — он окончательно потерялся. Мозг Жана Кирштайна официально объявил забастовку. Его спасение (или проклятие) пришло в лице Конни. Спрингер вылетел из бокового коридора, тяжело дыша, его лицо было искажено паникой, граничащей с безумием. — Адель! Тебя Ханджи искала! Срочно! Она что-то там нашла в старых дневниках про геометрию укусов! — Я?! За что?! — Адель тут же встрепенулась, сонливость как рукой сняло. Её глаза округлились от ужаса. — Я не хочу быть подопытной! Она в мгновение ока сорвалась с места, проскочив мимо Жана вихрем. Тот выдохнул, привалившись спиной к холодной стене. Его плечи опустились под тяжестью собственного поражения. Он даже не заметил, что чуть не провалил миссию, он радовался, что выжил. Саша посмотрела на него с верхней площадки лестницы. Она медленно покачала головой, откусывая кусок картошки, который прятала в кармане. Её рот искривился в презрительной усмешке. — Ты безнадежный, Жан. Просто безнадежный. Трус. Он сжал кулаки, ударив по перилам, злясь на себя за эту немую, парализующую трусость. ✦ День второй — «Катастрофа номер два: Ханджи» Поздний вечер окрасил небо в тревожные фиолетовые тона. Адель сидела на холодных каменных ступенях казармы, методично полируя свой клинок. Шорох ткани о металл действовал успокаивающе. Лезвие блестело в свете восходящей луны зеркальным блеском. Жан ходил туда-сюда по пыльному двору, как загнанный в загон конь. Его шаги были неровными, рваными. Он то и дело потирал шею, пытаясь размять забитые стрессом мышцы. Криста, проходившая мимо с ведром воды, мягко подтолкнула Адель в плечо. Её голос прозвучал тихим шелестом: — Он хотел поговорить. Весь вечер круги наматывает. Пожалуйста, дай ему шанс. Ему очень тяжело. — Я даю. Он не берет, — буркнула Адель, не отрывая взгляда от лезвия. Она видела свое отражение: уставшее и тоже ждущее. Жан наконец набрался смелости и подошел. Его длинная тень упала на её руки, заслонив лунный свет. — Мы… ну… — начал он, нервно тереть ладони друг о друга, словно пытался добыть огонь. — Да? — она подняла бровь, демонстрируя ангельское терпение. — Это всё… всё… — он судорожно сглотнул. Глаза его бегали по двору, ища подсказку то на дереве, то на стене. — Всё? — Да не смотри ты на меня так! — взорвался он шепотом. — Я слова забываю! Ты меня сбиваешь своим… взглядом! Он отчаянно взмахнул руками, чуть не ударив себя по лицу. Она хмыкнула, убирая клинок в ножны с характерным щелчком. Но тон её стал мягче, а уголки губ чуть дрогнули в намеке на улыбку. — Что ты хотел сказать, Жан? Я слушаю. И тут, словно сама судьба была против них, из-за угла вылетела Ханджи Зое. Это было похоже на стихийное бедствие. Она неслась на полной скорости, полы её плаща развевались, как крылья летучей мыши, очки съехали на лоб, открывая безумные, горящие восторгом глаза. — АДЕЕЕЕЕЛЬ! СРОЧНО! — её вопль распугал ворон с крыши. — Я нашла интересный отрывок про атипичную мутацию мышечной ткани! Мы должны проверить его прямо сейчас! Мне нужны твои рефлексы! — Я НЕ ИДУ! — в неподдельном ужасе крикнула Адель, отпрыгивая назад так резво, словно перед ней был титан, а не майор Разведкорпуса. — Нет! — Уже идешь! Наука не ждет! — Ханджи схватила её за запястье железной хваткой и потащила прочь во тьму коридоров. Адель лишь успела бросить на Жана взгляд полный мольбы о помощи. Парень снова остался стоять один посреди пустого двора. Его руки бессильно повисли вдоль тела. Он запрокинул голову к небу и издал низкий, гортанный рык отчаяния. Конни и Саша, наблюдавшие за этой сценой с крыши, как два стервятника, закричали, давясь хохотом: — ПРАВЕЕ! ЛЕВЕЕ НАДО БЫЛО! ТЫ МОГ ЕЁ ПЕРЕХВАТИТЬ! — ИСПОЛЬЗУЙ УПМ, ЛОШАРА! — ЗАТКНИТЕСЬ! — заорал Жан снизу, хватаясь за волосы и мечтая провалиться сквозь землю. ✦ День третий — «Последняя надежда: Эрен-Купидон» Ужин в столовой. Гул сотен голосов, звон алюминиевых ложек о миски, запах каши и хлеба. Лампы под потолком раскачивались от сквозняка, отбрасывая мечущиеся тени. Жан сидел, тупо ковыряя вилкой в остывшей каше. Он выглядел как человек, который не спал неделю: под глазами залегли глубокие тени, взгляд был стеклянным. Саша с Конни переглядывались через стол, обмениваясь знаками, понятными только им. — Он же нам всю душу выжрал, — прошептала Саша, прикрыв рот ладонью, в которой была зажата корка хлеба. — Атмосфера как на похоронах. — Он ночью разговаривал с подушкой, я слышал, — добавил Конни, его глаза блестели от ехидства. — Бормотал: «Ну да, скажи ты ей уже, тряпка», «Адель, слушай… ты мне…». Это жалко. — Заткнись, Конни, — безжизненно сказал Жан. Его уши медленно наливались кровью. И тут в столовую вошла Адель. Сдержанно, спокойно. Усталая после дежурства, но с той самой мягкой, едва заметной улыбкой. Она выглядела слегка помятой, но живой и теплой на фоне серых стен. За столом 104-го наступило коллективное напряжение. Все замерли. Но к ней подошел не Жан. К ней подошел Эрен. — Адель, пойдем со мной на минутку? — спросил он. Спокойно, но достаточно громко, чтобы услышали ближайшие столы. Его тон был подчеркнуто нейтральным, но в зеленых глазах плясали черти. Тишина упала на столовую как могильная плита. Все прекратили жевать и обернулись. Жан резко поднял голову. Вилка с лязгом выпала из его руки. Его глаза округлились, зрачки сузились в точки. «Пойдем? Почему она кивнула? Куда?!» Адель пожала плечами, кивнула и пошла за Эреном в коридор. Саша в панике схватила поднос Йегера, который тот оставил. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! ТЫ НАРУШАЕШЬ ПЛАН! — зашипела она ему вслед. — Спасаю положение, — мрачно бросил Эрен через плечо, не оборачиваясь. — Он иначе НИКОГДА не решится. Адель остановилась в коридоре, облокотившись на холодную каменную кладку. Она скрестила руки, недовольно приподняв бровь. — Эрен, что случилось? Ты ведешь себя странно. — Обсудили, — кивнул он, его глаза блестели от хитрости, несвойственной обычно прямолинейному Йегеру. — Но если я не помогу вам обоим… вы нас всех убьете морально. Смотри и не перебивай. Он разворачивается к распахнутым дверям столовой и повышает голос так, чтобы каждое слово ударило Жана, как кнут. — Жан! Тот вскакивает как ужаленный. Стул с грохотом падает на пол, привлекая внимание всей столовой. Кирштайн стоит, тяжело дыша, его кулаки сжимаются и разжимаются. Эрен продолжает, абсолютно невозмутимо, с легкой, дразнящей, наглой ухмылкой: — Я заберу себе Адель. Если ты не против. Мне нравится, как она дерется. И вообще… она в моем вкусе. У той челюсть отвисла от шока. Она резко метнула взгляд на Эрена, не веря своим ушам. — …Эрен, ты какого… — Тихо, доверяй процессу, — сквозь зубы шепнул он ей, не меняя выражения лица. Жан уже летел к ним через проход между столами. Его тело было напряжено, как стальная пружина, лицо исказилось. — Что ты сказал?! Повтори! — его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. Эрен делает вид, что совершенно спокоен, хотя внутри явно готовится к удару. Его голос звучит как откровенная провокация: — Я сказал, что она мне нравится. И если ты не собираешься что-то делать, то я… — НЕ ЛЕЗЬ К МОЕЙ ДЕВУШКЕ! Взрыв. Крик Жана был таким громким, что стаканы на столах жалобно звякнули. Его лицо стало пунцовым, вены на шее вздулись. Это был не просто крик — это был вопль, полный животной ярости, страха потери и безумного собственничества. В столовой раздался коллективный вздох «Ах!», а затем повисла гробовая, звенящая тишина. Саша с размаху хлопнула себя по лбу, но тут же расплылась в довольной улыбке. Криста закрыла рот обеими руками, чтобы не рассмеяться в голос, её глаза сияли восторгом. Адель застыла у стены. Её глаза были широко распахнуты. Шок. — …моей?.. девушки? — прошептала она, пытаясь осознать значение слова, которое эхом отлетало от стен. Эрен сделал победный, театральный жест руками, полный цинизма, и быстро шепнул ей: — Пожалуйста, иди спасай его, а то он сейчас меня прибьет. Или сам себя от инсульта. Жан уже кинулся вперед, готовый вцепиться Эрену в глотку, но Адель перехватила его. Она поймала его за рукав форменной куртки. Её хватка внезапно оказалась очень крепкой, заставляя его остановиться инерцией. — Эй! Эй! Успокойся! — она приподнялась на носочки, чтобы говорить ему прямо в лицо, перекрывая шум в его ушах. — Жан! Он просто дразнил! — Да с чего бы ему… — Жан дернулся, все еще глядя на Эрена убийственным взглядом. И тут он понял. Осознание обрушилось на него, как ведро ледяной воды. Огненная ярость мгновенно погасла, сменяясь леденящим ужасом и неловкостью. Он замер. Медленно перевел взгляд на Адель, потом на затихшую столовую, потом снова на Адель. Он дернул рукав, пытаясь отстраниться, спрятаться, исчезнуть. Его лицо, только что красное от злости, теперь пылало от невыносимого стыда. Он выглядел так, словно его поймали голым на плацу. Адель тихо, но с улыбкой, в которой таилась победа и невероятная нежность, смотрела прямо ему в глаза. — Значит… я твоя девушка, да? Жан Кирштайн. Жан попытался что-то выдавить. Он судорожно сглотнул. Его горло пересохло, язык прилип к небу. Он начал хаотично махать руками, ища спасения в воздухе. — Я… это… ну… я хотел тебе сказать раньше… и сказать нормально… а не так… при всех… и вообще это всё из-за этого смертника-идиота… — Я всё слышу! — крикнул Эрен, уже отходя вглубь столовой и усаживаясь на свое место. Он улыбался во весь рот, довольный как кот, укравший сметану. — И ЗАМОЛЧИ! — заорал Жан, полностью потеряв остатки самоконтроля, но в голосе уже не было злости, только паника. Эрен рассмеялся. — Всё. Это ваш момент. Дальше сами. Я сделал, что мог. И он ушел под одобрительный гул и смех всей столовой. Кто-то даже начал аплодировать. Жан стоял посреди коридора, растерянно глядя на Адель сверху вниз. Она перестала улыбаться, стала серьезной, но её глаза излучали тепло. — Так что, Жан Кирштайн… —… — Он нервно облизнул пересохшие губы, поправил воротник. — Мы поговорим? Нормально? Без падения с лестницы, без Ханджи и без истерик Эрена? Жан выдохнул. Глубоко, шумно. Его плечи опустились, напряжение ушло из тела. Наконец-то. — Да. Мы поговорим. Сейчас. — Наконец-то? — тихо переспросила она. — Наконец-то, — прошептал он, и впервые за эти дни посмотрел ей в глаза без страха быть отвергнутым. И она улыбнулась. Улыбнулась так светло, будто весь этот мрачный мир, полный титанов, предателей и смерти, стал на один градус теплее и на одну проблему проще. Шум столовой за их спинами стих не сразу. Сначала тяжелые дубовые двери отрезали основной гвалт, превратив его в глухой гул, будто где-то под водой. Затем, по мере того как они уходили дальше по коридору, звук растворился, уступив место звенящей пустоте вечернего двора. Адель невольно втянула носом прохладный воздух. После душного, пропитанного запахом каши и сотен тел зала, он казался почти ледяным. Ночь пахла сухой пылью, сырой землей и терпким, смолистым дымом от факелов, закрепленных в железных скобах на стенах казарм. После того как Жан оглушительно, на весь корпус, объявил их парой, ей хотелось провалиться сквозь землю — желательно прямиком в подвал. Её щеки всё еще горели, и она была благодарна спасительным сумеркам за то, что они скрывали этот предательский румянец. Жан шел рядом — плечом к плечу, шаг в шаг. Его походка, обычно размашистая и немного небрежная, сейчас была неестественно скованной, словно он ступал по минному полю. Казалось, он боялся слишком громко дышать, чтобы не разрушить то хрупкое равновесие, которое установилось между ними. Его правая рука нервно теребила жесткий край кожаной куртки, и Адель слышала, как тихо поскрипывают ремни его портупеи в такт шагам. Тишина между ними была натянута, как тетива лука за секунду до выстрела. Но это не была неловкость — это было вибрирующее предвкушение чего-то неизбежного. Адель первой нарушила молчание. Она слегка склонила голову, наблюдая, как носки её сапог мерно вминают мелкий гравий. — Знаешь, — сказала она осторожно, её голос прозвучал тише обычного, — орать на всю столовую при всех… это очень в твоем стиле, Кирштайн. И это было невероятно, фантастически глупо. — Я не собирался, — буркнул он, глядя себе под ноги. Он резко пнул подвернувшийся камешек, и тот с сухим стуком отлетел в темноту, ударившись о стену. — Оно как-то… само вырвалось. У меня просто планка упала. Ты бы видела эту самодовольную рожу Эрена… — «Она моя девушка» — это, по-твоему, «само вырвалось»? — Адель искоса взглянула на его профиль, очерченный дрожащим светом далекого огня. — Именно. Будто не я сказал, а кто-то другой моим голосом. Язык сработал быстрее, чем мозг успел подать сигнал «отбой». Я сам офигел, если честно. Она фыркнула, но в этом звуке не было ни капли злости — только скрытая, теплая нежность. — Ну что ж. По крайней мере, теперь все знают. Хоть кто-то в этом лагере, помимо Капитана Леви, умеет быть пугающе прямолинейным. — Ты тоже умеешь, — заметил Жан, наконец решившись поднять взгляд. Его глаза в отблесках факелов казались почти янтарными, глубокими и серьезными. — Особенно когда придумываешь мне новые оскорбления. — Это всегда заслуженно, — отрезала она, но в уголках её глаз промелькнула искорка смеха. Жан на секунду улыбнулся. Это была короткая, нервная, «кривая» улыбка, которая мгновенно стерла с его лица маску сурового солдата, сделав его черты мягче и моложе — тем самым мальчишкой из Троста. Они свернули в узкий дворик между хозяйственными постройками. Это было место, забытое всеми в этот час. Здесь на длинных веревках, натянутых между столбами, сушились после стирки грубые солдатские куртки и белые простыни. Они мерно колыхались от сквозняка, хлопая на ветру, словно крылья больших ночных птиц, создавая лабиринт из ткани и теней. Свет от настенного факела падал на неровную кладку стен длинными оранжевыми полосами, создавая интимный, отделенный от остального мира полумрак. Жан остановился прямо в круге света. Адель замерла напротив него, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы. Он провел ладонью по затылку, приглаживая коротко стриженные волосы — его извечный жест, когда он пытался собраться с духом. Его дыхание стало тяжелым и глубоким, облачка пара вырывались изо рта и таяли в морозном воздухе. — Послушай… — начал он, и его голос заметно дрогнул, дав «петуха». Он прокашлялся. — Тогда, в лазарете, и потом… я всё испортил. Слишком много кричал, строил из себя идиота. Слишком мало говорил того, что действительно важно. Я вел себя как подросток, а не как солдат. — Ты не один виноват, — спокойно ответила она, спрятав руки в карманы, чтобы он не видел, как они дрожат. Она склонила голову к плечу, и прядь волос упала ей на глаза; она не стала её убирать. — Я тоже не блистала красноречием. Я просто закрылась и оборонялась. Это моя привычка. — Ты хотя бы не вела себя как придурок на глазах у всего корпуса. И не бегала от разговора три дня, прячась по углам. — Ну… за это всегда пожалуйста, — она едва заметно улыбнулась. Наступила долгая пауза. Слышно было только, как где-то вдалеке хлопает ставня и завывает ветер в проходах. Жан нервно сглотнул; Адель видела, как резко дернулся его кадык. — Адель… — он посмотрел на неё прямо, открыто, отбросив всякую попытку казаться равнодушным. В его взгляде сейчас была такая гремучая смесь надежды, страха и паники, что у неё перехватило дыхание. — Когда я крикнул там, что ты моя девушка… я ведь не имел на это права. Ты мне ничего не обещала. Я просто… — он тяжело выдохнул, и его плечи, всегда такие прямые, обреченно опустились. — Я боялся спросить по-человечески. Я думал, что ты пошлешь меня куда подальше, скажешь, что сейчас не время, и я просто не смогу собрать себя по кускам перед вылазкой. Адель приподняла бровь, её губы тронула легкая, почти неуловимая усмешка. — А сейчас, значит, уже не боишься? — О, я в полном ужасе, — чесно признался он, не отрывая от неё глаз. — Мне кажется, я сейчас либо упаду в обморок от давления, либо у меня сердце выскочит из груди прямо на этот гравий. Но я должен это сделать. Она тихо рассмеялась — и этот звук был самым прекрасным, что он слышал за последние недели. Чистый, искренний смех, без тени усталости или боли. — Не упадешь. Ты слишком упрямый для таких театральных жестов, Жан. — Да. Пожалуй, — он сделал шаг к ней, сокращая расстояние, но остановился в полуметре, уважая её пространство. Его руки висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, словно он хотел коснуться её, но не решался. — Я хочу спросить. Нормально. Без криков, без ревности, без этого придурка Эрена, который вечно лезет со своими советами. Только ты и я. — Эрен просто хотел как лучше, — напомнила она, стараясь не выдать, как сильно колотится её собственное сердце. Оно билось где-то в горле. — Угу. Чуть инфаркт мне не обеспечил. Я теперь его должник на всю жизнь, и это самая паршивая часть сделки. Жан глубоко вдохнул, расправил плечи, словно принимая присягу, и заглянул ей в самую душу. Свет факела плясал в его зрачках. — Адель Фогель… — произнес он так торжественно, будто стоял перед самим командором Эрвином. — Ты… ты согласишься быть моей девушкой? По-настоящему? Не для того, чтобы отшить Эрена, а… для меня? Мир вокруг замер. Простыни на веревках перестали хлопать, огонь факела на мгновение застыл. Адель смотрела на него, и её взгляд, обычно холодный и проницательный, стал мягким и удивительно теплым. — Соглашусь, — сказала она тихо. В её голосе не было сомнения — только нежность, которую она так долго прятала под броней сарказма. — Если ты пообещаешь перестать сбегать, как только я на тебя посмотрю. И если прекратишь так ужасно краснеть. — Я? Сбегать? — Жан мгновенно вскинулся, его привычное возмущение вернулось, спасая его от излишней сентиментальности. — Это ты каждый раз начинаешь с таким интересом изучать землю под ногами! — Потому что ты становишься пунцовым! Твое лицо сейчас ярче, чем этот факел! — Это не краснота! Это… это жар от огня! — он указал пальцем на факел, защищаясь. — Тут горячо! — В минус пять, Жан? Серьезно? — она насмешливо выгнула бровь, делая маленький шаг вперед. Жан закрыл лицо ладонями и издал протяжный, полный отчаяния стон, утонувший в его руках. — Боже… за что мне это… почему я влюбился именно в тебя? Ты же не оставляешь мне ни капли достоинства. Ты уничтожаешь мое эго. — Потому что у тебя совершенно нет вкуса, — мягко поддела она, подходя еще на шаг ближе. Теперь она стояла вплотную. Он опустил руки и посмотрел на неё так, будто она была единственной надеждой, единственным якорем во всем этом проклятом, полном титанов мире. — Тогда я — самый везучий человек среди всех этих смертников. Адель почувствовала, как внутри наконец расплетается тот тугой узел тревоги и недосказанности, который давил на неё всё это время. Она протянула руку и осторожно коснулась его ладони своими пальцами. Её кожа была прохладной, но прикосновение обожгло его сильнее пламени. Жан вздрогнул, его зрачки расширились, ловя каждое её движение. — Я… можно? — пробормотал он, неуверенно поднимая руки, словно спрашивал разрешения на вход на священную территорию. Он выглядел так, словно боялся, что если он прикоснется к ней, она рассыплется или улетит. — Можно, — прошептала она. Жан притянул её к себе — сначала робко, едва касаясь талии, а потом всё увереннее, почти благоговейно. Он обнял её так крепко, будто она была единственной опорой в рушащейся вселенной. Адель уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах: смесь пороха, жесткой ткани, дорожной пыли и чего-то неуловимо «его» — теплый запах человека, который жив. Она закрыла глаза, слушая, как мощно и часто бьется его сердце прямо под её ухом — тук-тук-тук, как бешеный метроном. — Значит… ты моя девушка? — выдохнул он ей в волосы, и в его голосе до сих пор слышалось детское недоверие к собственному счастью. — Значит, ты мой парень, — ответила она глухо, прижимаясь к нему сильнее, чувствуя тепло его тела сквозь куртку. — Охренеть… — прошептал он в пустоту двора. — Жан? — А? — Успокойся. Твое сердце сейчас проломит мне ребра. И не начни снова орать на радостях. Он тихо, счастливо рассмеялся, и вибрация этого смеха передалась ей. Его тело наконец расслабилось, исчезло то вечное, струнное напряжение, которое преследовало его с момента падения Стены Мария. В этом маленьком, освещенном мерцающими факелами дворике, среди чужих курток и холодного ветра, они нашли свой личный оазис. Сейчас не было титанов. Не было завтрашней вылазки. Не было страха смерти. Были только они двое, тепло их тел и тихий шепот ветра. И это было единственное, что имело значение в этом жестоком мире.