Предатели

— …Вот дерьмо. Эти простые, грубые слова прозвучали в тишине страшнее любого проклятия. Они были констатацией краха. Финальной точкой в истории того мира, который они знали. — Закрыть! Немедленно закройте это! — истеричный, визгливый крик разорвал оцепенение. Пастор Ник, служитель Культа Стен, который невесть откуда взялся на гребне стены, метался там, указывая трясущейся рукой на лицо титана. — Не дайте солнечному свету коснуться его! Живее! Закрывайте! Ханджи Зое, чье лицо в этот момент было искажено жуткой смесью научного восторга маньяка и первобытного ужаса, уже отдавала отрывистые приказы солдатам закрыть брешь парусиной. Начиналась суматоха, но Адель больше не смотрела туда. Она смотрела в пустоту перед собой. Спустя час Стохесс погрузился в тяжелую, сумеречную агонию. Военная полиция, гремя сапогами, оцепляла пострадавшие районы, медики уносили стонущих раненых, а элитная группа Разведотряда заняла одно из уцелевших административных зданий бывшего штаба. Это был старый особняк с высокими лепными потолками и скрипучими паркетными полами, который теперь служил временным командным пунктом. Интерьер помещения был пропитан густым, сладковатым запахом старого лакированного дерева, дорогого трубочного табака и застоявшейся книжной пыли. Теперь к этому благородному букету примешивался едкий, горький запах гари, вползающий из открытых настежь окон. Тяжелые бархатные шторы темно-бордового цвета были наполовину сорваны с карнизов, обнажая вид на разрушенный, погруженный во тьму город. На массивном дубовом столе в центре комнаты горела одинокая керосиновая лампа. Её желтоватый, дрожащий свет выхватывал из полумрака разбросанные карты и отчеты, бросая длинные, пляшущие, уродливые тени на стены, обитые тканевыми обоями. Адель сидела на самом краю жесткого деревянного стула, так и не сняв тяжелых ремней УПМ. Её поза была напряженной, спина неестественно прямой. Она смотрела в одну точку на стене, где висела старая, пожелтевшая карта Стен — карта, которая теперь казалась ей насмешкой. Жан стоял у окна, прислонившись разгоряченным лбом к холодному стеклу. Его силуэт был темным на фоне зарева пожаров. Он боялся пошевелиться, боялся даже громко вдохнуть, чтобы не нарушить эту вязкую тишину. Он физически чувствовал, что воздух в комнате наэлектризован и заряжен, как пороховой погреб, готовый взорваться от одной искры. Дверь со скрипом отворилась, впуская сквозняк, и вошел Леви. Капитан выглядел пугающе безупречно даже после мясорубки боя, если не считать пары бурых пятен крови на белоснежном шейном платке. Он прошел к столу бесшумной походкой хищника, отодвинул стул и сел, скрестив руки на груди. Тень от лампы упала на его лицо, делая его черты еще более резкими. — Докладывайте, — бросил он коротко. Его спокойный, ровный голос в этой гулкой комнате прозвучал как удар хлыста. Адель медленно, очень медленно перевела взгляд на Капитана. В её глазах не было привычной солдатской дисциплины или уважения. В них было холодное, острое требование. — Энни Леонхарт запечатана в кристалл. Эрен Йегер эвакуирован и в безопасности. Стены… — она запнулась на мгновение, горло спазм сжал, но она продолжила твердо, — стены состоят из живых титанов. Это всё, что мы знаем на данный момент, сэр. Леви даже не моргнул. — Это всё, что вам положено знать на данный момент, — отрезал он, не отводя своего тяжелого взгляда. Адель резко поднялась. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись спинкой о паркет, и этот звук расколол тишину. — «Положено знать»? — она сделала шаг к столу, её кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Капитан, мы сегодня своими глазами видели, как наш мир буквально выворачивается наизнанку! — её голос задрожал, но не от страха, а от ярости, которую она больше не могла и не хотела сдерживать. — И вы, стоя посреди этого апокалипсиса, до сих пор собираетесь играть в секреты? Вы и Жан… Она резко перевела взгляд на силуэт у окна. — Вы оба решили, что я недостаточно взрослая? Недостаточно умная? Что я ребенок, которого нужно оградить от знания о покушении? О том, что кто-то внутри этих чертовых Стен хочет нашей смерти больше, чем титаны снаружи? Жан дернулся, словно от удара, и медленно выпрямился, поворачиваясь к ним. Свет лампы упал на его лицо — виноватое, усталое. — Адель, пожалуйста, не здесь… не сейчас… — начал он тихо. — А когда, Жан?! — она резко развернулась к нему всем корпусом, и в её движении была угроза. Лампа на столе мигнула от сквозняка, подчеркивая острые скулы на её осунувшемся, похудевшем лице. — Когда? Когда нас убьют во сне в казарме? Когда следующий «случайный несчастный случай» с твоим приводом станет последним и ты разобьешься у меня на глазах? Леви молчал, внимательно наблюдая за ними. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но пальцы правой руки, лежащие на колене, едва заметно постукивали по ткани брюк в такт её словам. Он взвешивал риски. — Эммерих Линдхоф сказал правду в том переулке, не так ли? — продолжала она, снова впиваясь взглядом в Леви, требуя ответа. — На Жана напали свои. Напали люди из корпуса. И вы, Капитан, это скрыли. Лично вы. Скрыли от меня. Чтобы я была «спокойна»? Чтобы я хорошо кушала и не наделала глупостей? Леви глубоко вздохнул. Этот звук был полон вековой тяжести. Он медленно встал, обходя стол и сокращая дистанцию между ними. Теперь он стоял перед ней — маленький человек с гигантской тенью. — Линдхоф — ядовитая змея, Фогель. Его работа — сеять раздор и сомнения, — спокойно, даже лениво произнес капитан. — Но он не соврал в главном. Да, на Кирштайна было совершено покушение. И да, я лично приказал ему молчать об этом. Адель почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног. Одно дело — догадываться, строить теории, и совсем другое — услышать прямое, сухое подтверждение от человека, которого она считала эталоном чести. — Почему? — выдохнула она, и в этом слове было больше боли, чем гнева. — Почему вы мне не доверяете? Я ваш солдат. — Потому что я доверяю твоим кулакам и твоим рефлексам, Фогель, но я не доверяю твоей выдержке, — Леви подошел вплотную, глядя ей прямо в глаза снизу вверх, но при этом возвышаясь над ней морально. — Если бы ты узнала перед операцией, что кто-то из верхушки Стохесса или Военной полиции заказал Жана, чтобы добраться до тебя, ты бы не стала ждать. Ты бы пошла их резать. Прямо там, в штабе. И тогда нас всех объявили бы мятежниками и перевешали на площади еще до того, как мы успели бы поймать Энни. Он сделал паузу, и его жесткий взгляд смягчился на едва уловимую долю секунды — так, что заметила только она. — Я защищал операцию и жизни ста человек. А Жан… Жан защищал тебя. Мы сделали выбор в пользу цели, Адель. В этом дерьмовом мире правда — это роскошь, которую мы слишком часто не можем себе позволить. Адель медленно перевела взгляд на Жана. Он стоял, опустив голову, глядя в пол. Его плечи были понуры. Сейчас он выглядел не как герой, спасший её от титана, а как человек, который предал самое дорогое, что у него было — доверие — ради того, чтобы это дорогое продолжало дышать. Она поняла всё. Пазл сложился. И это понимание было горьким, как пепел остывшего костра на губах. — Вы двое… — прошептала она, отступая на шаг назад, к окну, подальше от них обоих. — Вы думаете, что спасли меня. Думаете, что уберегли. Но на самом деле вы просто построили вокруг меня еще одну стену. Такую же фальшивую и гнилую, как и та, что стоит снаружи. Она посмотрела в темный проем окна, туда, где серая парусина теперь закрывала чудовищное лицо титана в стене Сина. Мир был полон монстров. Но самыми опасными, самыми ранящими оказались те, кто любил тебя так сильно, что готов был лгать тебе в лицо ради твоего спокойствия. — Уходите, — бросила она тихо, не оборачиваясь. Голос её звучал мертво. — Я хочу побыть одна. Леви посмотрел на Жана, коротко, едва заметно кивнул ему и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова, оставив за собой лишь холодный сквозняк. Жан помедлил. Его рука дернулась, потянулась к ней, он открыл рот, чтобы позвать её, но тут же опустил руку. Он понял. Он знал, что сейчас никакие слова, никакие извинения не исцелят ту трещину, что пролегла между ними под взглядом мертвого титана в Стене. Он вышел вслед за капитаном, тихо, почти беззвучно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Адель осталась одна в пустом, скрипучем особняке, окруженная пляшущими тенями прошлого и правдой, которая на вкус оказалась страшнее любой смерти.

***

Ночь после битвы в Стохессе не принесла ожидаемого покоя. Она пахла не свежестью остывающей земли, а едкой гарью, разочарованием и тем самым вязким, липким оцепенением, которое наступает, когда твой мир рушится дважды за один день. Сначала — предательство Энни, затем — ужасающая правда о Стенах. Адель так и не сомкнула глаз. Сон казался непозволительной роскошью, почти предательством по отношению к тем мыслям, что роились в голове. Она сидела в темном углу временного штаба, освещенном лишь огарком свечи. Её пальцы механически, с маниакальной тщательностью перебирали экипировку. Она затягивала кожаные ремни своего привода так туго, что они впивались в бедра и ребра, оставляя красные следы. Эта физическая боль была ей необходима — она заглушала ту, что разрывала грудную клетку изнутри. Пять часов одиночества и тишины были прерваны грубо, без предупреждения. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой. На пороге появился Конни Спрингер. Он выглядел ужасно: запыхавшийся, с безумными, расширенными от ужаса глазами, лицо белое, как мел, а на форме — следы дорожной пыли и грязи. Новость, которую он принес, пронеслась по коридорам штаба быстрее лесного пожара, выжигая остатки надежды. — Адель! — выкрикнул он, хватаясь за дверной косяк, чтобы не упасть. Его грудь ходила ходуном. — Там… там титаны! Внутри Стены Роза! Саша, Криста, Райнер… все они… они были там, в авангарде, без снаряжения! Сердце Адель пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Ледяной гнев на Жана и Леви, который она бережно, как ядовитый цветок, взращивала последние часы, мгновенно отошел на второй план, сменившись колючим, животным страхом за тех, кто стал ей ближе семьи. Криста с её тихой, жертвенной добротой. Саша, чья неуемная жизненная сила и вечный голод всегда согревали Адель даже в самые темные дни. Они были там. В ловушке. Без оружия. Адель вскочила на ноги, опрокинув стул. — Выдвигаемся, — отрезала она. Её голос звенел сталью. — Немедленно. Путь к замку Утгард казался бесконечным, сюрреалистичным кошмаром под бледным, мертвенным светом луны. Кони шли галопом, их тяжелое, хриплое дыхание и ритмичный, убаюкивающий стук копыт о каменистую землю были единственными звуками в этой зловещей тишине. Мир вокруг превратился в размытые полосы черного и серого. Холодный ночной ветер бил в лицо, выбивая слезы, но Адель даже не моргала, вглядываясь в горизонт до рези в глазах. Жан скакал рядом. Он не отставал ни на шаг, его лошадь шла почти вплотную к её, стремя к стремени. Адель чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи, но упорно смотрела только вперед, в темноту. Он постоянно пытался поймать её взгляд, поворачивал голову, открывал рот, чтобы что-то сказать, но слова умирали на ветру. Между ними висело тяжелое, удушливое облако недосказанности, которое было плотнее ночного тумана. — Адель! — наконец позвал он, перекрикивая свист ветра в ушах. В его голосе звучала отчаянная попытка пробиться сквозь её броню. — Проверь газ! Если мы вступим в бой сразу по прибытии… — Занимайся своей экипировкой, Кирштайн, — бросила она в ответ, даже не повернув головы. Её голос был холоднее ночного воздуха и острее бритвы. — И не смей лезть вперед меня, когда мы прибудем. Я здесь ради них, а не ради твоих жалких попыток снова меня «спасти». Жан стиснул зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он хотел закричать. Хотел сказать ей, что он тоже сходит с ума от страха за ребят. Что он умирает каждый раз, когда она смотрит на него так — как на врага. Что он сделал бы это снова, только бы она жила. Но сейчас было не время. Слишком много стояло на кону. Вдалеке, на фоне темно-синего предрассветного неба, показался силуэт. Старый замок Утгард выглядел как обглоданный временем и ветрами скелет, торчащий из земли. Вокруг него копошились тени. И среди этих теней, в хаосе битвы, Адель увидела нечто невозможное. Маленький, юркий титан с непропорционально длинными руками и безумными горящими глазами кружился в смертельном танце прямо на разрушающихся стенах башни, отбивая атаки других, более крупных гигантов. — Это… — выдохнул Конни где-то позади, его голос дрожал от неверия. — Быть не может… Когда они достигли замка, ситуация была критической. Утгард буквально рассыпался на глазах под ударами титанов. Верхняя башня накренилась и обрушилась, подняв густое облако вековой пыли. Имир, в своей титанической форме, уже была на пределе сил: она вцепилась в камни зубами и когтями, вися над пропастью, чтобы своим телом защитить тех, кто остался наверху. — Разведкорпус! В бой! — проревел приказ командира. Адель сорвалась с седла еще до того, как её лошадь полностью остановилась. Это было движение чистого инстинкта. Газ взорвался в баллонах с победным, резким свистом. Адель взмыла в воздух, чувствуя, как адреналин сжигает остатки её ярости на Жана, превращая их в чистую, холодную, концентрированную энергию убийства. Она не просто летела — она падала на титанов сверху, как карающий меч судьбы. Сквозь пыль она увидела их. Саша прижималась к остаткам стены, израненная, бледная, но сжимающая в руках обломок доски. Рядом была Криста, чьи золотистые волосы были испачканы чужой кровью и грязью. Маленькая фигурка на краю бездны, которая продолжала срывать голос, крича Имир слова поддержки. — Прочь от них! — выдохнула Адель сквозь сжатые зубы. Она вонзила клинки в загривок семиметрового титана, который уже протягивал свою уродливую руку к обломкам башни. Сталь с влажным звуком вошла в горячую плоть. Адель сделала резкий разворот в воздухе, используя инерцию, и массивное тело гиганта рухнуло вниз, сотрясая землю и обдавая всё вокруг горячим паром. Она не останавливалась ни на секунду. Её маневры были дерзкими, на грани фола, пугающими своей агрессией. Она проносилась в считанных сантиметрах от щелкающих челюстей титанов, используя каждый выступ разрушенного замка для ускорения. Жан работал в паре с ней, хоть она и не давала на это согласия. Он тенью следовал за ней, страхуя её снизу, подрезая сухожилия ног тем титанам, на которых Адель заходила сверху. Это был безупречный, отточенный годами тренировок тандем. Они понимали друг друга без слов, по одному движению плеча, по звуку привода. Их тела работали в идеальной синхронии, но этот танец смерти был пропитан горьким, тяжелым молчанием. — Саша! Криста! — Адель приземлилась на крошащийся выступ рядом с ними, когда последние титаны внизу были добиты подоспевшим отрядом Леви. — Адель! — Саша едва не выронила импровизированное оружие. Её глаза мгновенно наполнились крупными слезами облегчения. — Вы успели… вы действительно успели! Адель мгновенно обняла их обеих — коротко, жестко, сильно. Так, будто хотела физически убедиться, что они всё еще из плоти и крови, что они не призраки, готовые раствориться в утреннем тумане. Её руки дрожали, и она поспешила отстраниться, чтобы не выдать своей слабости, пряча влажные глаза. Имир, израненная до неузнаваемости, лишившаяся конечностей, начала испаряться. Из дымящегося загривка показалось человеческое тело. Криста бросилась к ней, не обращая внимания на жар и обжигающий пар. — Имир! Слышишь меня?! Не умирай, идиотка! — кричала она, прижимая голову подруги к своей груди, пачкая платье в крови. — Ты обещала! Адель стояла в нескольких шагах, опираясь на холодную стену, и наблюдала за этой сценой. Она чувствовала себя полностью опустошенной, выпотрошенной. Вся эта бесконечная ложь, секреты командования, стены внутри стен… и теперь еще и это. Одна из них — Имир, язвительная, грубая Имир — оказалась титаном. Мир продолжал выворачиваться наизнанку с садистским упорством, не давая времени даже на один спокойный вдох. Жан подошел к ней сзади. Он был весь забрызган кровью титанов, которая быстро испарялась, оставляя бурые пятна. Его куртка дымилась, на щеке был свежий порез, а взгляд был тяжелым, усталым и бесконечно виноватым. Он сделал неуверенный шаг вперед, явно собираясь что-то сказать — возможно, извиниться снова, попытаться объяснить, или просто спросить, всё ли с ней в порядке. — Адель, послушай… пожалуйста… — начал он тихо. В его голосе было столько искреннего раскаяния, столько боли, что на мгновение сердце Адель предательски дрогнуло. Но она не дала ему шанса. Она резко подняла руку, выставляя ладонь вперед, жестко и безапелляционно затыкая его. — Ни слова, Жан, — прошептала она, не оборачиваясь. Её голос был тихим, но в утренней тишине он прозвучал как выстрел. — Больше ни одной лжи. Я сыта этим по горло. Она смотрела на Кристу, которая теперь гладила Имир по грязному лицу, и на Сашу, которая сидела на камнях, дрожа от пережитого ужаса. Адель чувствовала, что её любовь к этим людям — это единственная тонкая нить, которая удерживает её от того, чтобы не сойти с ума окончательно. — Посмотри туда, — добавила она, медленно указывая рукой на горизонт, где небо начинало светлеть, окрашиваясь в розовое золото. Жан проследил за её жестом. На фоне восходящего солнца Стены вдали казались еще более величественными, неприступными и… чужими. Теперь они оба знали, что скрыто за этим камнем. Теперь этот вид вызывал не чувство безопасности, а тошноту. — Мы выжили сегодня, — сказала Адель, поворачивая голову так, что Жан увидел её профиль. В её глазах он прочитал нечто новое и пугающее — холодную решимость человека, который больше не боится потерять всё, потому что он уже потерял свои иллюзии. — Но если ты еще хоть раз решишь, что имеешь право «беречь» меня от правды, Жан… лучше сразу оставь меня умирать в следующем бою. Потому что жизнь во лжи для меня страшнее смерти. Она развернулась на каблуках и пошла к раненым, чтобы помочь перевязать Сашу, оставив Жана стоять одного среди дымящихся руин замка Утгард. Он смотрел ей в спину, и холодный утренний ветер, пробирающий до костей, казался ему теплее, чем тот невидимый барьер, который она воздвигла между ними. Битва с титанами закончилась, но война за их доверие только начинала переходить в самую жестокую фазу. Возвращение в штаб после событий в Утгарде и Стохессе не принесло облегчения. Напротив, каждый камень в стенах, каждый взгляд товарищей теперь казался подозрительным, а небо — слишком низким, давящим на плечи. Известие о Звероподобном титане и ужасающая тайна Стен заставили всех чувствовать себя крысами, загнанными в лабиринт. Но для Адель самой тяжелой, непреодолимой стеной стала та, что она сама, кирпичик за кирпичиком, воздвигла этой ночью между собой и Жаном. Временный штаб Разведкорпуса тонул в густых, чернильных сумерках. Коридоры освещались лишь редкими факелами и керосиновыми лампами, которые отбрасывали на стены дрожащие, пугающие тени. В воздухе стоял тяжелый, специфический запах: смесь резкой медицинской дезинфекции, которой обрабатывали раны, плавленного воска, оружейного масла и старой, сырой бумаги. Выжившие солдаты, похожие на сомнамбул, разгребали стопки отчетов, механически чистили снаряжение и пытались осознать новую реальность, в которой их мир сжался до размеров одной комнаты. Адель двигалась как сломанный УПМ, у которого заело шестеренки. Она сидела в углу общей оружейной, ссутулившись над верстаком. В её руках была промасленная ветошь, которой она с маниакальным упорством полировала свои сменные лезвия. Она чистила их снова и снова, слой за слоем снимая воображаемую грязь и кровь, хотя сталь уже давно сияла первозданной чистотой. Визг тряпки по металлу был единственным звуком, который удерживал её в настоящем. Дверь скрипнула, впуская сквозняк. Жан вошел в комнату через десять минут после неё. Адель не подняла головы, но её спина мгновенно напряглась, словно ожидая удара. Жан не подошел близко. Он замер на пороге, окинул её взглядом, полным тоски, и прошел к противоположному столу, делая вид, что срочно занят проверкой пряжек своего УПМ. Между ними было всего пять метров деревянного пола. Но в этот вечер эти метры ощущались как бездонная ледяная пропасть, через которую невозможно перекинуть мост. Воздух между ними звенел от напряжения, густой и тяжелый, как перед грозой. Саша и Криста (которая теперь просила называть её Хисторией), наблюдавшие за этой сценой из темного дверного проема, обменялись тревожными, понимающими взглядами. — Это уже не просто ссора, — едва слышно шепнула Саша. Она машинально жевала черствый сухарь, но еда, казалось, впервые в жизни не приносила ей удовольствия. Крошки падали на пол, но она не обращала внимания. — Они как два призрака, которые не могут найти покой. Жан выглядит так, будто его сейчас поведут на плаху, а Адель… она будто высечена из того же холодного камня, что и эти проклятые Стены. Спустя час Адель, закончив бессмысленную чистку, возвращалась в свою комнату по узкому, продуваемому коридору. Она хотела только одного — упасть лицом в подушку и провалиться в небытие. Но две тени отделились от стены и преградили ей путь. Саша и Хистория стояли плечом к плечу, полностью перекрывая проход. В их позах не было агрессии, но была твердость, которой Адель раньше в них не замечала. — Нам нужно поговорить, Адель, — мягко, но решительно произнесла Хистория. Её голубые глаза, обычно лучившиеся добротой, сейчас были серьезными и темными. Она сама только что прошла через ад в замке Утгард, видела превращение Имир, и эта ночь заставила её повзрослеть на десять лет. Она понимала цену правды. — Я устала, девочки. Я едва стою на ногах. Давайте завтра, — Адель попыталась обойти их, прижимаясь к стене, но Саша мягко, но настойчиво положила руку ей на плечо, удерживая на месте. — Ты не устала, Фогель. Ты выгораешь изнутри, — прямо, без обиняков сказала Саша. — Мы же видим. Ты не смотришь на него. Ты даже не дышишь, когда он заходит в комнату, словно боишься вдохнуть с ним один воздух. Ты кого хочешь наказать: его или себя? Они не дали ей ответить. Подхватив под руки, они завели её в пустую, пыльную библиотеку особняка. Здесь пахло тлеющими углями и старыми переплетами. В камине догорал огонь, отбрасывая багровые отсветы на корешки книг. Адель без сил опустилась на край старого кожаного кресла, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, словно пытаясь согреться. — Он лгал мне, — глухо произнесла она, глядя на угли. Её голос был лишен жизни. — Все это время. Он знал, что на него охотятся. Знал, что его чуть не убили из-за связи со мной. И он… он улыбался мне, когда мы сидели на том пледе перед операцией. Пил чай, шутил. Это… это всё было фальшиво. Спектакль для дурочки. Хистория вздохнула, поправила юбку и присела перед ней на корточки, заглядывая снизу вверх прямо в глаза. — Адель, послушай меня внимательно. Мы говорили с Конни и Жаном, пока вы были на выезде. Мы знаем детали. Во-первых, это был прямой приказ капитана Леви. Ты же знаешь капитана лучше нас — если он говорит «молчать», ты молчишь, иначе подставишь под удар всю операцию и жизни сотни людей. Жан — солдат. Он не мог просто взять и ослушаться. — Но он мог намекнуть! — вспыхнула Адель, и в её глазах на секунду загорелся злой огонь. — Дать знак! — И подвергнуть тебя опасности? — перебила Саша, присаживаясь на подлокотник кресла. — Адель, посмотри правде в глаза, какой бы горькой она ни была. Он не хотел, чтобы ты нервничала перед Стохессом. Он знал тебя. Знал, что если ты узнаешь про покушение, ты сорвешься. Ты бы не стала ждать суда. Ты бы пошла крушить Военную полицию, ты бы разнесла их штаб по кирпичику и подставилась под удар. Его решение было… логичным. Возможно, жестоким в плане доверия, но абсолютно логичным в плане твоей безопасности. Адель замолчала. Аргументы подруг били точно в цель, разрушая её оборону. Её плечи начали мелко дрожать. — Это ведь не только из-за лжи, да? — тихо спросила Хистория, касаясь её холодного колена теплой ладонью. — Дело не в гордости. Ты боишься. Адель медленно подняла на неё взгляд, и в нем отразился тот самый первобытный, липкий страх, который она так тщательно скрывала за маской гнева. — Я всегда боялась, что моя близость принесет ему боль, — прошептала она, и голос её дрогнул. — И это случилось. Эммерих Линдхоф ясно дал понять: Жан стал целью только потому, что он со мной. Потому что он — мое слабое место. Моя любовь к нему… она как нарисованная мишень у него на лбу. Я думала… я думала, что если я оттолкну его, если я буду холодной, злой, невыносимой, то смогу защитить его от самого себя. От того факта, что я — это ходячая беда. Это было её старое, въевшееся в подкорку проклятие. Она верила, что всё, к чему она прикасается с любовью, рано или поздно ломается или умирает. И теперь, когда Жан действительно пострадал, её худший кошмар стал явью. Она решила, что лучший способ спасти его — это разрушить их связь своими руками. — Ты делаешь ему больно сейчас, Адель, — твердо, с нажимом сказала Саша. — Гораздо больнее, чем любой враг. Ты видела его сегодня? Он ходит как тень. Он выжил после падения с УПМ, он выжил в аду Утгарда, но он не выживет, если ты будешь продолжать смотреть на него как на врага народа. — Он остался с тобой, — мягко добавила Хистория. — Несмотря на риск. Несмотря на приказы Леви держаться подальше. Он здесь, он невредим физически, но ты медленно убиваешь его своим холодом. Это хуже любого титана, Адель. Титан убивает сразу, а ты режешь по живому. Блондинка закрыла лицо ладонями, пряча сухие глаза. Железная логика девочек разбивала её защиту вдребезги, обнажая израненное сердце. Она понимала, что их слова — чистая, незамутненная правда. Жан не был эгоистом. Он был просто влюбленным парнем, который запутался в паутине военных приказов и собственном безумном желании уберечь её от кошмара. — Я не знаю, как подойти к нему, — прошептала она сквозь пальцы, её голос звучал глухо. — Я наговорила ему столько гадостей в Стохессе. Я ударила его словами сильнее, чем Эммерих — кулаками. Я назвала его предателем… — Просто поговори с ним, — Саша грустно улыбнулась, доставая из кармана маленькое, сморщенное яблоко и протягивая его подруге. — Не как солдат с солдатом. А как Адель с Жаном. Расскажи ему про свой страх, про эту мишень. Он должен знать, почему ты так отреагировала. И поверь мне, он поймет. Он всегда тебя понимал. Девушка взяла яблоко, чувствуя его шероховатую кожицу. Внутри неё что-то, долгое время бывшее сжатым в стальной кулак, начало медленно, болезненно расслабляться. Гнев уходил, растворяясь в усталости, оставляя лишь звенящую пустоту и острую, пульсирующую потребность просто услышать его голос. Не приказ, не рапорт, а его обычное, ворчливое, теплое: «Фогель, ты опять забыла почистить сапоги». — Иди, — подтолкнула её Хистория, помогая встать. — Он сейчас на конюшне. Обычно он идет туда, когда ему совсем паршиво и одиноко. Адель поднялась. Её ноги всё еще были ватными, а сердце колотилось где-то в горле, как птица в клетке. Она кивнула девочкам — коротко, благодарно — и вышла в прохладную, темную ночь штаба. Она шла к конюшням, четко понимая одно: стены могут рушиться, титаны могут быть людьми, а мир может сгореть завтра в рассветных лучах. Но эта мертвая тишина между ней и Жаном — единственное, что она не имела права допустить сегодня. Старая конюшня встретила Адель привычным, успокаивающим запахом сухого сена, теплой лошадиной шерсти и кожи. Здесь было тихо, мирно, только изредка фыркали кони, переступая копытами в деревянных стойлах, да шуршала солома. Этот мир был простым и понятным, в отличие от того, что остался снаружи. Тусклый, желтоватый свет единственной керосиновой лампы, подвешенной к балке, выхватывал из полумрака знакомую фигуру. Жан стоял возле денника своего коня. Он не чистил его, не седлал — он просто стоял, устало прислонившись лбом к теплой шее животного. Его руки безвольно висели вдоль тела, плечи опущены, словно у него кончились силы держать бесконечную оборону. Конь тихонько подталкивал его носом, чувствуя состояние хозяина. Адель остановилась в проходе, на границе света и тени. Сердце сжалось от нежности и боли. Она заставила себя сделать глубокий вдох, набирая в легкие запах сена. — Жан. Он вздрогнул всем телом, резко выпрямился и обернулся. Увидев её, он не улыбнулся — его лицо было напряженным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Во взгляде читалась гремучая смесь надежды и вины. — Ты пришла, — тихо сказал он, и голос его был хриплым. — Я думал, ты больше не захочешь меня видеть. Думал, ты пришла забрать лошадь и уехать. — Я пришла не для того, чтобы смотреть или бежать, — Адель сделала шаг ближе, входя в круг света. Она скрестила руки на груди, чтобы скрыть предательскую дрожь в пальцах. — Я пришла, чтобы понять. Жан тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу и вышел из стойла, сокращая дистанцию, но не решаясь подойти вплотную. Он остановился в двух шагах, уважая её пространство. — Спрашивай, — глухо произнес он, глядя ей в переносицу. — Я больше не буду молчать. Ни о чем. — 57-я экспедиция, — начала Адель. Её голос звенел в тишине конюшни, отражаясь от деревянных балок. — Лес гигантских деревьев. Ты вернулся на лошади, без УПМ, весь в грязи. Ты сказал мне тогда: «Клапан заклинило, старая модель, брак». Я поверила. Я проверяла твои отчеты, я верила каждому твоему слову, потому что ты — Жан Кирштайн. Ты не врешь своим. Она сделала паузу, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий, колючий ком. — А теперь скажи мне правду. Глядя в глаза. Что случилось с твоим приводом на самом деле? Тогда, полтора месяца назад. Жан отвел взгляд, его челюсти сжались так, что побелели желваки. Ему было физически больно вспоминать тот момент. — Крепления были подрезаны, — выдохнул он. Слова падали тяжело, как камни. — Кто-то профессионально надпилил тросы управления газом. Они должны были лопнуть в самый разгар боя с титанами, когда я был бы на высоте. Это было не случайно. Это была казнь. Адель закрыла глаза. Услышать это от него, в тишине конюшни, было больнее, чем от врага. Картинка его падения с высоты деревьев пронеслась перед её мысленным взором. — Ты знал, — прошептала она, открывая глаза. В них стояли злые, бессильные слезы. — Ты знал это еще тогда, когда мы вернулись в Каранес. Ты знал, пока мы ели за одним столом, пока мы готовились к Стохессу, пока я спала рядом. Кто еще знал? — Только я и Капитан Леви. Армин догадывался, но я попросил его молчать. — Почему, Жан? — она сделала шаг к нему, её голос сорвался на крик. Лошади тревожно заржали. — Почему ты позволил мне жить в этой сладкой лжи? Ты думал, я сломаюсь? Думал, я истеричка, которая не выдержит правды? — Нет! — Жан вдруг взорвался. Его выдержка лопнула. Он шагнул к ней, нависая сверху. — Я думал не о том, что ты сломаешься! Я думал о том, что ты взорвешься, Адель! Вспомни то время! Мы только что потеряли половину отряда. Ты была на грани срыва. Если бы я сказал тебе, что кто-то внутри Стен, кто-то из своих, пытался меня убить, только чтобы добраться до тебя или насолить Эрвину… что бы ты сделала? Ответь мне честно! Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций: — Ты бы не стала ждать! Ты бы пошла искать их той же ночью. Ты бы перерыла всю Военную полицию, ты бы влезла в такие дебри, из которых не возвращаются! Леви приказал молчать, чтобы сберечь тебя для операции в Стохессе, потому что ты была нужна человечеству. А я… я молчал, чтобы сберечь твою жизнь! Потому что ты нужна мне! — И поэтому ты решил стать таким же, как они? Как те, кто лжет? — крикнула Адель, толкнув его в грудь кулаками. — Ты решил, что имеешь право управлять мной, как пешкой на доске? «Адель не должна знать, Адель расстроится»! Ты хоть представляешь, каково мне было узнать это от врага?! Линдхоф смеялся мне в лицо! Он показал мне, что я слепая дура, которую водит за нос собственный парень! — Я хотел как лучше! — Жан перехватил её бьющие кулаки, сжал их в своих ладонях, не давая оттолкнуть себя. — Я чуть не сдох там, в лесу, Адель! Когда трос лопнул, я летел вниз и думал только об одном: если я сейчас разобьюсь, ты останешься одна в этом дерьме. И когда я выжил… я поклялся, что не дам тебе ни малейшего повода рисковать собой из-за мести за меня. Я хотел принять удар на себя. — Ты идиот, Кирштайн, — голос Адель сорвался, силы бороться внезапно покинули её. Гнев вытек, оставив только усталость и любовь. Она обмякла, уткнувшись лбом в его грудь, вдыхая запах пыли и пота. — Какой же ты самоуверенный идиот… — Знаю, — прошептал он, отпуская её руки и крепко прижимая её к себе. Он зарылся лицом в её волосы. — Я облажался. Я думал, ложь — это щит. А она оказалась бетонной стеной между нами. Адель всхлипнула, вцепившись пальцами в ткань его куртки на спине. — Я так испугалась, Жан. Когда я поняла, что это было покушение… Я подумала, что это из-за меня. Что я — проклятие. Что кто-то хочет сделать мне больно через тебя. Я оттолкнула тебя сегодня и вчера не потому, что ненавижу. А потому что боюсь, что если ты будешь рядом, в тебя снова прилетит нож, предназначенный мне. Жан замер. Он наконец понял. Весь её холод, вся её ярость последних дней — это был не гнев оскорбленной гордости. Это был панический страх потерять его. Он мягко взял её лицо в ладони, заставляя поднять голову. Его большие пальцы бережно стерли дорожки слез с её щек. — Послушай меня, Адель Фогель. Ты не проклятие. Ты — единственная причина, по которой я вообще всё еще жив, не сбежал в полицию и продолжаю сражаться в этом аду. И никто — слышишь? — никто не будет решать за нас, быть нам вместе или нет. Ни убийцы из полиции, ни титаны, ни даже Леви. Он смотрел ей в глаза твердо и серьезно, как никогда раньше. В этом взгляде не было мальчика-кадета, был мужчина, принявший решение. — Я обещаю тебе: больше никакой лжи. Даже если правда будет страшной, даже если она будет убивать — я скажу тебе её первой. Я больше никогда не буду решать за тебя, что ты можешь вынести, а что нет. Адель шмыгнула носом, глядя на него. В этом зыбком полумраке, среди простого запаха сена, он казался ей самым надежным и реальным человеком во вселенной. — Обещаешь? — тихо, с надеждой спросила она. — Клянусь, — ответил Жан, и это прозвучало как присяга. — Но и ты пообещай. Никаких «я уйду, чтобы защитить тебя». Никаких безрассудных прыжков в пасть титану, чтобы доказать свою независимость. Мы команда. Мы либо выживаем вместе, либо никак. — Ладно, — выдохнула она, и на её губах появилась слабая, вымученная, но искренняя улыбка. — Договорились. Но если ты еще раз скроешь от меня поломку привода, я сама его сломаю. Об твою твердолобую голову. Жан нервно, облегченно усмехнулся, чувствуя, как колоссальное, свинцовое напряжение последних двух суток наконец отпускает его. — Справедливо, — он наклонился и коснулся её лба своим, закрывая глаза. — Прости меня, Адель. — Прощаю, — прошептала она, позволяя себе наконец расслабиться в его тепле. — Просто… не делай так больше. Я хочу знать врага в лицо. Они стояли в тишине конюшни еще долго, не разжимая объятий. Война не закончилась, стены рушились, а мир был полон предателей. Но здесь, в этом маленьком круге теплого света от лампы, их личный мир наконец-то снова стал целым.

***

Это утро в штабе Разведкорпуса выдалось странным, лишенным красок. Солнце так и не решилось пробиться сквозь плотную пелену облаков — небо было затянуто низкой, серой ватой, тяжелой и давящей, как невысказанные мысли каждого солдата в этом зале. Внутри столовой, несмотря на витающий в воздухе липкий страх перед новостями о Звероподобном титане и ужасающей тайне Стен, за одним из длинных деревянных столов атмосфера неуловимо изменилась. Звон ложек о жестяные миски с жидкой, безвкусной кашей был единственным громким звуком в помещении. Люди ели молча, механически зачерпывая еду, просто чтобы заправить свои тела топливом. Новость о том, что титаны прорвались внутрь Стены Роза (хотя пролома так никто и не нашел), и слухи о гигантском мохнатом чудовище, говорящем на человеческом языке, выбили почву из-под ног даже у закаленных ветеранов. Глаза у многих были пустыми, движения — заторможенными. Но в углу, где сидели кадеты 104-го, лед наконец тронулся. Саша и Хистория сидели за соседним столом, стараясь не привлекать внимания, но то и дело украдкой, поверх своих кружек, поглядывали на Адель и Жана. Они сидели рядом. Не было никаких громких заявлений, театральных жестов или публичных объятий, которые были бы неуместны в этом мрачном зале. Было кое-что более важное. Плечо Жана касалось плеча Адель. Это касание было легким, почти незаметным, но постоянным — как якорь, удерживающий их обоих в реальности. Они словно замкнули электрическую цепь, питая друг друга спокойствием. Адель потянулась через стол за тяжелым глиняным кувшином с водой. Её движение было немного вялым от бессонной ночи. Жан среагировал мгновенно, на уровне рефлексов. Он перехватил ручку кувшина первым, его пальцы на секунду коснулись её холодной ладони. Он молча наполнил её кружку до краев, и в этом простом бытовом действии было больше заботы, чем в тысяче красивых слов. — Пей, — тихо буркнул он, ставя кувшин на место. — Тебе нужно восстановить силы. Адель подняла на него взгляд. Коротко кивнула, и уголок её губ дрогнул в едва заметной, бесконечно усталой, но по-настоящему теплой улыбке. В её глазах больше не было льда. — Ну наконец-то, — с шумным выдохом прошептала Саша, буквально стекая по столешнице от облегчения, словно с её собственных плеч сняли мешок с камнями. — Я думала, мы все умрем от их ледяного молчания раньше, чем нас сожрут титаны. Честное слово, у меня даже аппетит пропал от их гляделок. — Они выглядят… спокойными, — заметила Хистория, слабо, но светло улыбнувшись. Она отломила кусочек хлеба. — Посмотри на Жана. Он больше не дергается, как на иголках, не оглядывается по сторонам. Он просто… там. Конни Спрингер, сидевший напротив пары, мрачно ковырял ложкой в остывающей каше, рисуя на её поверхности узоры. Его мысли были далеко — в родной деревне Рагако, с семьей, о которой он ничего не знал. Но даже сквозь пелену собственной тревоги он заметил эту перемену климата за столом. — Хоть у кого-то всё нормально, — пробормотал он с легкой, беззлобной завистью. — Эй, Жан! Ты соль передашь или будешь гипнотизировать свою кружку до обеда? Жан вздрогнул, выныривая из своих мыслей, моргнул и быстро, немного неловко толкнул деревянную солонку через стол в сторону друга. — Заткнись, Спрингер. Ешь давай, пока не остыло. Адель легонько, по-дружески пихнула Жана локтем в бок. — Не рычи на него, — тихо сказала она. — Мы все на нервах. Конни переживает за родных. Жан посмотрел на неё. В его взгляде больше не было вины или страха сделать неверный шаг — только спокойная, твердая уверенность мужчины, который знает, что защищает. Он накрыл её руку, лежащую на столе, своей ладонью. Сжал её пальцы крепко, до побеления костяшек, всего на одну секунду, и тут же отпустил, чтобы не привлекать лишнего внимания офицеров. — Я в порядке, — ответил он ей так, чтобы слышала только она. — Просто… думаю о том, что будет дальше. А дальше ничего хорошего не предвидится. А дальше был Королевский Совет. Сцена резко переносится из серой, пахнущей кашей столовой в богатый, подавляющий своим великолепием зал заседаний в столице Митры. Здесь пахло дорогим воском, полированным дубом и старой пылью вековых интриг. Высокие потолки с лепниной уходили в полумрак, а сквозь огромные цветные витражи падали лучи света, окрашивая лица присутствующих в неестественные цвета. За длинным столом красного дерева сидели высшие чиновники и советники короля, чьи лица были перекошены от гнева и страха. Эрвин Смит стоял в центре зала, на небольшом возвышении, как подсудимый. Он был без форменной куртки с «Крыльями Свободы», только в белой рубашке и брюках. На его лице залегли глубокие тени усталости, глаза запали, но спина была прямой, как натянутая струна. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял Найл Док, командующий Военной полицией, который выглядел куда более нервным и потным. Напротив Эрвина, во главе стола, сидел мэр Стохесса. Тучный, красный от натуги мужчина, чьи холеные руки тряслись от бешенства. Он резко ударил пухлым кулаком по полированной столешнице, заставив чернильницы подпрыгнуть. — Это возмутительно, Смит! — заорал он, и эхо его голоса отразилось от сводов, смешиваясь с брызгами слюны. — Вы хоть понимаете, что вы натворили?! Вы превратили мой город в дымящиеся руины! Центральная площадь уничтожена! Историческая Церковь Стен превращена в груду щебня! И самое главное… Мэр схватил со стола толстую пачку бумаг и с силой швырнул её в сторону Эрвина. Листы разлетелись по полу белым веером. Это был список погибших. — Более ста мирных жителей! Сто живых душ, Эрвин! — голос мэра сорвался на визг. — Они погибли не от рук врага, пришедшего извне, а из-за вашей безумной, безответственной операции! Вы устроили бойню в самом густонаселенном районе стены Сина! Вы знали, что Энни Леонхарт — титан, и вы намеренно заманили её прямо в центр города, на головы людям! В зале повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было лишь тяжелое дыхание мэра и скрип перьев писарей. Обвинение было серьезным. За такое Эрвина могли повесить прямо сегодня, на закате, как военного преступника. Тот не дрогнул. Он даже не посмотрел на разбросанные бумаги. Его голос был спокойным, холодным и пугающе рассудительным, контрастируя с истерикой чиновников. — Мы не выбирали место, — произнес он ровно. — Враг скрывался в рядах Военной полиции. Стохесс был единственным местом, где мы могли попытаться изолировать её до того, как она уйдет в подполье и исчезнет навсегда. Если бы мы упустили её там, жертв было бы не сто. Их были бы тысячи. Возможно — всё человечество. — Это жалкое оправдание! — взвизгнул один из советников, вскакивая с места. — Вы поставили под удар гражданских, которых поклялись защищать! — Я поставил на кон всё, чтобы человечество получило хотя бы призрачный шанс на выживание, — перебил его Эрвин, повысив голос, и в нем впервые зазвенела неприкрытая сталь. — Да, цена высока. Непомерно высока. Я не снимаю с себя ответственности за эти смерти. Их кровь на моих руках, и я буду нести этот груз до конца своих дней. Но посмотрите на результат. Он сделал шаг вперед, тяжелым взглядом обводя испуганные лица вельмож. — Женская особь захвачена. Она обезврежена. Она больше не угрожает нашим экспедициям, она не убивает наших солдат. Мы лишили врага его главного оружия. Более того… — Эрвин сделал паузу, многозначительно глядя на бледного пастора Ника и других высокопоставленных лиц, знающих запретную тайну. — В ходе битвы открылись обстоятельства, которые меняют всё наше понимание мира. Титаны внутри Стен. Испуганный шепот, похожий на шелест сухих листьев, пробежал по залу. Мэр Стохесса побледнел, его гнев сменился животным ужасом. — Если вы распустите Разведкорпус сейчас, казните меня и моих офицеров, — продолжил Эрвин, понизив голос до угрожающего шепота, — кто будет разбираться с этой угрозой? Кто пойдет за Звероподобным титаном, который прямо сейчас бродит по землям Розы и превращает людей в монстров? Военная полиция? Которая даже не заметила врага в своих собственных рядах под самым носом? Найл Док стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном, но промолчал, опустив глаза. Он понимал, что Эрвин абсолютно прав, и это признание жгло его гордость. — Мы на пороге настоящей войны, господа, — заключил Эрвин. — Не с безмозглыми гигантами, пожирающими людей ради инстинкта, а с умным, организованным, хитрым врагом, который проник внутрь наших домов. Вы можете казнить меня за разрушенный Стохесс. Это ваше право. Но тогда вы собственноручно подпишете смертный приговор всему человечеству. Чиновники переглянулись. В их глазах читалась растерянность. Мэр Стохесса тяжело осел в кресло, вытирая пот со лба шелковым платком. Он понимал, что его личная трагедия и разрушенный город — лишь сухая статистика в большой и страшной игре, которую вел Эрвин Смит. — Решение откладывается, — наконец буркнул главный советник, не глядя на командора. — Смит, вы и ваши люди остаетесь под строгим надзором короны. Но пока… продолжайте операцию по зачистке территории и выяснению природы титанов. Свободны. Эрвин вернулся в временный штаб поздно вечером, когда сумерки уже сгустились в углах. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел измотанным до предела. Каждый шаг давался ему с трудом. Ханджи и Леви встретили его в полутемном коридоре. Леви стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым. Зое нервно теребила пуговицу на жилете. — Ну что? — спросил брюнет, не меняя позы. — Мы выиграли время, — коротко ответил Эрвин, на ходу расстегивая тугой воротник рубашки, который весь день душил его. — Но шеи нам намылили знатно. Мы висим на волоске. — Сто человек… — тихо, почти неслышно проговорила Ханджи. Она перестала улыбаться, её обычный энтузиазм угас. — Это тяжелый груз, Эрвин. Слишком много невинных. — Я знаю, Ханджи, — Смит остановился на секунду, его плечи поникли, но он тут же выпрямился. Он прошел мимо них к двери своего кабинета. — Я помню каждое имя из этого списка. Но теперь мы точно знаем, что стены сделаны из титанов. И у нас есть след Райнера Брауна и Бертольда Гувера, которые подозрительно себя вели в Утгарде и совпадают с описанием, судя по рапортам. Времени на траур у нас нет. Работаем. Внизу, в общей комнате отдыха, жизнь текла своим, более тихим чередом. Адель сидела на широком подоконнике, поджав ноги. В руках она держала небольшое красное яблоко и перочинный нож. Она медленно, почти медитативно срезала кожуру, стараясь, чтобы лента не прерывалась. Это занятие успокаивало. Жан дремал рядом, сидя на стуле и положив голову на сложенные на подоконнике руки. Его дыхание было ровным и глубоким. Напряжение после безумных дней и визита Эрвина в столицу немного спало, но на его место пришла мрачная, взрослая решимость. Адель остановила нож и посмотрела на спящего Жана. На его растрепанные волосы, на шрам на щеке, на расслабленные пальцы. Они выдохнули. Этот вечер был тихим. Но где-то в глубине души, под сердцем, они оба знали — это был последний спокойный вздох перед тем, как мир окончательно сойдет с ума и рухнет в бездну новой войны.

***

Ветер на вершине Стены Роза был не просто сильным — он был злым, пронзительным, вымораживающим душу. Он свистел в ушах, заглушая звуки дыхания, трепал волосы и бросал в лицо мелкую каменную крошку. Солнце играло в жестокие прятки: то пряталось за быстро бегущими свинцовыми облаками, погружая мир в тень, то вдруг заливало всё резким, болезненным светом, от которого слезились уставшие глаза. Адель сидела прямо на холодном камне, прислонившись спиной к широкому зубцу стены. Каждая мышца в её теле ныла после всех битв, а в голове стоял гул. Рядом сидел Жан. Они молчали — слов не осталось, все они были истрачены в спорах и криках прошлой ночью. Осталась только вязкая, свинцовая усталость. Чуть поодаль, на фоне бесконечного неба, разыгрывалась тихая сцена. Эрен помогал Армину подняться, придерживая друга за локоть. Микаса, как верный страж, стояла чуть позади, её шарф развевался на ветру красным флагом. Она не сводила глаз с Эрена, словно чувствуя невидимую угрозу. Райнер Браун и Бертольд Гувер стояли в стороне от основной группы. Адель скользнула по ним ленивым, расфокусированным взглядом. Райнер держался за сломанную руку, которую ему наспех перевязали после укуса титана в замке Утгард. Его широкая спина казалась сгорбленной под невидимым грузом. Бертольд выглядел еще хуже: бледный до синевы, покрытый липким потом, он нервно переступал с ноги на ногу, избегая встречаться с кем-либо глазами. Адель почувствовала укол сочувствия, смешанный с благодарностью: Райнер спас Конни, рискуя собой. Они все прошли через ад этой ночью, и это должно было сплотить их навеки. — Эрен, — голос Райнера прозвучал неожиданно громко, разрезая свист ветра. — У тебя есть минута? Нам нужно поговорить. Адель нахмурилась. Она приподняла голову, оторвавшись от созерцания своих сапог. Что-то в тоне Райнера — слишком ровном, слишком серьезном — заставило её внутренне напрячься. Это был не усталый голос товарища, зовущего обсудить паек. Это был тон человека, который стоит на краю обрыва и собирается сделать шаг вперед. Эрен остановился, обернувшись через плечо. — О чем? Адель, повинуясь какому-то звериному инстинкту тревоги, медленно, преодолевая боль в мышцах, начала подниматься. Жан вопросительно посмотрел на неё снизу вверх, но, увидев её лицо, тоже схватился за колено и начал вставать. — Пять лет назад, — начал Райнер. Он смотрел не на Эрена, а куда-то вдаль, сквозь него, сквозь Стены, в пустоту. — Мы разрушили Стену и начали атаку на человечество. Пауза длилась долю секунды, но показалась вечностью. — Я — Бронированный Титан. А он, — Райнер кивнул на сжавшегося Бертольда, — Колоссальный. Ветер, казалось, подхватил эти слова и унес их прочь, прежде чем смысл достиг сознания. Адель замерла. Её рука, поправлявшая прядь волос, застыла в воздухе. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это звучало как бред сумасшедшего, как самая глупая, неуместная и жестокая шутка, рожденная воспаленным от бессонницы сознанием. Райнер? Их Райнер? "Старший брат", который учил их выживать? — Чего?.. — Эрен усмехнулся, но его улыбка вышла кривой, натянутой, жалкой. В его глазах читалось полное непонимание. — Райнер, ты совсем головой поехал от усталости? О чем ты вообще говоришь? Бертольд, стоявший рядом, выглядел так, будто его сейчас вырвет от ужаса. — Райнер… мы же договорились… не здесь… — просипел он, протягивая руку к другу, но не решаясь коснуться его. — Адель, ты слышала? — шепнул Жан. Его голос дрогнул. Блондинка медленно повернула голову к нему. Жан стоял, и его правая рука уже легла на рукоять клинка. Лицо Кирштайна побелело, превратившись в маску. — Слышала, — так же тихо, одними губами ответила она. Внутри неё всё похолодело, будто вместо крови по венам пустили жидкий азот. Она смотрела на широкую, надежную спину Райнера — парня, которому она доверила бы свою жизнь. — Он не шутит, Жан. Посмотри на него. В его глазах… там ничего нет. — Наша цель была — уничтожить всё человечество, — продолжал Райнер, и теперь его голос дрожал от странной, пугающей смеси истерии, отчаяния и облегчения. Он словно сбрасывал с себя кожу. — Но теперь в этом нет нужды. Эрен, если ты пойдешь с нами, мы не тронем Стены. Понимаешь? Это лучший исход! — Ты бредишь, Райнер! Ты просто устал! — выкрикнул Эрен, отступая на шаг. Его голос сорвался на визг отрицания. — Пошли вниз! Тебе нужно к врачу, ты говоришь чушь! Райнер медленно поднял здоровую руку и потянул за край бинта на сломанной конечности. Адель затаила дыхание. Бинт упал на камни. На глазах у онемевшей группы, пар, исходящий от раны, стал гуще, горячее. Глубокие порезы на коже Райнера затягивались с неестественной скоростью, выпуская шипение, до боли знакомое Адель по битве с Энни в Стохессе. — Я слишком долго был здесь… — пробормотал Райнер, глядя на свою дымящуюся руку. Его лицо исказила гримаса боли и безумия. — Четыре года… Четыре года в окружении идиотов. Мы были детьми… Я и сам стал полудурком. Я уже не знаю, что правильно, а что нет. Где я настоящий? Он поднял глаза, и в них горел фанатичный огонь. — Но я должен… я должен выполнить свой долг! Мои грехи не искупить, но я могу закончить это! Воин я или нет?! — Райнер, сейчас! Решайся! — крикнул Бертольд, и его лицо исказилось от страха и решимости. Время замедлилось до тягучего сиропа. Адель увидела, как Райнер делает шаг к Эрену. Увидела, как Микаса, реагируя быстрее мысли, срывается с места. Её клинки сверкнули на солнце смертоносной сталью. — Эрен, назад!!! — заорала Адель, бросаясь вперед, но её ноги казались свинцовыми. Микаса была быстрее ветра. Она нанесла удар — жестокий, точный. Лезвие вошло Райнеру в шею, другое рассекло горло Бертольду. Кровь брызнула на серые камни стены ярким, горячим веером. Райнер упал, Бертольд схватился за горло, хрипя. Но они не умерли. Их глаза, полные нечеловеческой решимости, встретились с ужасом бывших друзей. — Эрен! Беги! — в отчаянии крикнул Армин. Райнер, истекая кровью, отшвырнул Микасу мощным ударом руки. Она покатилась по камням. Адель, не помня себя, влетела в Райнера ногами в прыжке, пытаясь сбить его с края стены, но это было всё равно что бить ногами скалу. Он был тяжелым, монолитным. Он даже не пошатнулся, лишь отмахнулся от неё наотмашь, и этот удар отбросил Адель прямо на руки подоспевшему Жану. И тут небо разорвало. Желтая, ослепительная молния ударила прямо в Стену Роза. Мир исчез в вспышке света и жара. Ударная волна была чудовищной. Жана и Адель отшвырнуло назад, как кукол. Они покатились по камням, глотая пыль и закрывая головы руками. Воздух мгновенно стал раскаленным. Эрен был слишком близко — его отбросило на самый край парапета. Когда дым начал рассеиваться, перед ними предстала картина из ночного кошмара. Над стеной возвышался Колоссальный Титан — только верхняя часть туловища, огромный скелет, обтянутый дымящимися мышцами, нависающий над ними как бог смерти. Его жар обжигал кожу даже на расстоянии. А Райнер… Райнер исчез. Вместо него на стене стоял Бронированный Титан. Его тело было покрыто несокрушимыми пластинами, а из пасти вырывался пар. — ЭРЕН!!! — крик Адель сорвался в визг, полный ужаса. Бронированный Титан протянул свою огромную руку и схватил Эрена. Тот выглядел в его бронированном кулаке как тряпичная игрушка. Колоссальный тем временем сграбастал бесчувственную Имир и еще одного солдата, открывая свою огромную пасть. — Нет! Не смей! — Адель попыталась встать, кашляя от пыли и жара, но мир кружился перед глазами. Жан навалился на неё сверху, удерживая за плечи и прижимая к земле. — Стой! Тебя сдует паром! — орал он ей прямо в ухо, перекрикивая рев титанов. — Не лезь! Это самоубийство! — Он забирает его! Жан, пусти! Он забирает его! — она билась в его руках, царапая камни ногтями, плача от бессилия и ярости. — Это Райнер! Жан, это Райнер! Райнер, крепко сжимая Эрена в кулаке, разбежался и прыгнул со стены вниз. Он скользил по наклонной поверхности стены, высекая искры своей броней, оставляя глубокие борозды в камне. В полете, в свободном падении, Эрен пришел в себя. Он увидел лицо Бронированного. Лицо того, кем он восхищался. Слезы брызнули из его глаз — горячие слезы абсолютного предательства и звериной ярости. — ПРЕДАТЕЛИ!!! — его вопль заглушил ветер. Вспышка. Прямо в кулаке Бронированного, еще в воздухе, трансформировался Атакующий Титан. Эрен не собирался сдаваться без боя. Два гиганта рухнули на землю у подножия Стены Роза с грохотом, от которого содрогнулась земля, сцепившись в клубок ярости и пара. На стене воцарился хаос. Колоссальный Титан выпускал струи горячего пара, создавая непроходимую завесу, не давая никому из Разведкорпуса подойти и атаковать. Ханджи кричала приказы, но в этом аду их едва было слышно. Адель, вырвавшись наконец из хватки Жана, подползла к самому краю, игнорируя обжигающий жар, и посмотрела вниз. Там, далеко внизу, Эрен рычал, нанося безумные удары по непробиваемой броне Райнера. Но техника Райнера была лучше. Он был спокоен, холоден и смертоносен. Его броня выдерживала всё. Он методично ломал Эрена, применяя приемы рукопашного боя, которым сам же его и учил. Он скручивал суставы, ломал кости. — Мы ничего не можем сделать… — прошептал Армин, подползая к Адель. Его глаза были расширены от ужаса, губы дрожали. — У нас нет приводов, способных пробить это. Наши клинки бесполезны против Бронированного. Адель с ужасом смотрела, как Бронированный одним мощным, рассчитанным движением отрывает голову титану Эрена. Фонтан крови залил траву. Затем Райнер выгрыз самого Эрена из загривка, аккуратно, как хищник достает жемчужину из раковины, и, зажав его бессознательное тело в зубах, начал бежать. Бертольд, накренившись, рухнул со стены огромной костяной тушей прямо на них, а затем, выбравшись из пара, присоединился к Райнеру, прижимая к себе Имир. — Они уходят… — прошептала Адель, чувствуя, как внутри неё умирает надежда. — Они забрали его. Они просто забрали его. Они бежали. Бежали прочь от Стен, в сторону заката, к далекому Лесу гигантских деревьев. Две фигуры, удаляющиеся в облаке пыли. А ребята из 104-го корпуса остались на вершине стены — избитые, оглушенные, преданные самыми близкими друзьями и абсолютно беспомощные. Жан подошел к Адель сзади и помог ей подняться на ноги. Она дрожала. На этот раз не от страха, а от осознания чудовищности происходящего. Те, с кем они делили хлеб эти года, спали в одной казарме, смеялись и мечтали, оказались теми самыми монстрами, что уничтожили их дома и убили их родителей. Жан крепко сжал её плечо. Его пальцы впились в ткань куртки. — Мы вернем его, — жестко, сквозь зубы сказал он, глядя вслед удаляющимся столбам пыли. Его голос был холодным, как сталь клинка. — Слышишь, Адель? Мы их достанем. И на этот раз никаких разговоров. Никакой жалости. — Я убью их, — тихо ответила Адель. Её лицо окаменело, слезы высохли, оставив лишь соленые дорожки на щеках. Взгляд стал пустым и страшным. — Райнер… Бертольд… Я вырежу их из этих тел. Я заставлю их заплатить за каждое слово лжи. Вдали, под горой, поднимался зеленый дымовой сигнал. Это Ханджи и Леви, заметив вспышку, уже мчались к стене с подкреплением. Но было поздно. Враг ушел, забрав с собой не только Эрена, но и остатки их веры в людей. Мир окончательно раскололся на «до» и «после».