Ключ от бездны

Крыша дома в районе Шиганшина. Полдень. Воздух над раскаленной, почерневшей от гари черепичной крышей густо дрожал, плавился и искажал пространство, словно над самым жерлом проснувшегося вулкана. Солнце, висящее точно в зените, казалось огромным, равнодушным белым глазом, бесстрастно наблюдающим за агонией маленьких, жалких людей внизу. Дышать было нечем. Здесь, на высоте, царила тошнотворная, плотная какофония запахов, от которой пустой желудок спазматически скручивало в тугой узел: резкий, металлический привкус озона после грозовых трансформаций; приторно-сладкий, душный, вызывающий рвоту аромат испаряющейся гигантской плоти и крови титанов; и самый страшный, самый жуткий запах на любой войне — сладковатый запах горелого человеческого мяса, густо смешанный с едким запахом паленых волос. Этот запах густыми, удушающими волнами исходил от черного, скорченного, обугленного до абсолютной неузнаваемости тела, лежащего на самом краю крыши, в луже собственной сукровицы. От того, что осталось от Армина Арлерта. Его почерневшая грудная клетка, полностью лишенная кожи и мышц, едва заметно вздымалась. При каждом неглубоком вдохе он издавал страшный, свистящий, булькающий хрип, похожий на скрежет сухого дерева о камень — это был первобытный звук самой жизни, отчаянно цепляющейся за существование последними, обломанными когтями. Чуть поодаль, в скудной тени полуразрушенной печной трубы, страшно хрипя и захлебываясь темной, густой кровью, пузырящейся на посиневших, бескровных губах, лежал Командор Эрвин Смит. Его живот был чудовищно разворочен прямым попаданием летящего камня, обнажив внутренности. Зеленый мундир насквозь пропитался кровью и стал почти черным. Его лицо, всегда такое властное, спокойное и жесткое, сейчас было бледно как мел, с заострившимися, восковыми чертами обреченного мертвеца. Правая культя слабо подрагивала. Вокруг этих двух медленно умирающих людей, двух столпов Разведкорпуса, разыгрывалась человеческая драма, которая своей жестокостью была страшнее и мучительнее любой битвы с монстрами. Эрен, физически и морально истощенный, с красными от въевшейся пыли, слез и бессильной, раздирающей душу на части ярости глазами, ползал на коленях. Он вцепился грязными, окровавленными руками в сапог капитана Леви мертвой хваткой утопающего. — Не смей! — хрипел парень, срывая голос в кровавый кашель, из его рта летели брызги слюны. — Ты ничего не понимаешь! Отдай её Армину! Он пожертвовал собой! Он спас нас! Он спасет всех нас! У него есть план! Микаса стояла над капитаном Леви с обнаженными, зазубренными о броню клинками. В её черных, обычно таких спокойных и расчетливых глазах сейчас плескалась пугающая, слепая пустота берсерка, потерявшего все человеческие ориентиры. Она больше не видела перед собой командира, не видела сильнейшего солдата человечества, спасшего их сотни раз. Она видела лишь препятствие. Врага, стоящего между ней и жизнью Армина. Она тяжело дышала, как загнанная волчица, готовая убить Леви здесь и сейчас, хладнокровно перерезать ему глотку, лишь бы вырвать из его окровавленных рук шприц с шансом на жизнь для своего друга. Форстер, единственный чудом выживший в той безумной, суицидальной кавалерийской атаке под каменным дождем Звероподобного, кричал, брызгая слюной. Его лицо было уродливо перекошено от свежего ужаса пережитого и фанатизма выжившего. Он тыча трясущимся пальцем в Эрвина, требовал спасти «Дьявола», который единственный способен повести их всех обратно в тот ад, через который они только что прошли, и заставить их победить там. Жан стоял в стороне от этого кричащего, плачущего, обезумевшего от горя, теряющего человеческий облик клубка людей. Он не кричал. Он не плакал. Его лицо, густо покрытое серой копотью, потом и чужой кровью, было серым, застывшим, словно высеченным из холодного могильного камня. Он возвышался над Бертольдом Гувером. Тот, кто еще какой-то час назад был Колоссальным титаном, неуязвимым Богом Разрушения, сжигающим целые кварталы, возвышающимся над 50-метровыми стенами, теперь лежал у его ног жалким, скулящим, кровоточащим куском мяса. Он был лишен конечностей — Эрен жестоко отрубил их, чтобы тот не смог сбежать или трансформироваться — и находился в глубоком бессознательном состоянии от болевого шока. Жан поставил свой тяжелый, грязный армейский сапог прямо на тяжело вздымающуюся грудь Бертольда, слегка вдавливая его в горячую, обжигающую черепицу. Он чувствовал под толстой подошвой слабое, неровное биение сердца своего главного врага. Он смотрел на него сверху вниз, но мысли его были далеко не здесь. Рядом с Жаном, небрежно присев на самый край закопченной, горячей печной трубы, сидела Адель. Она была неестественно, вызывающе, пугающе чистой среди всей этой окружающей грязи, разорванных кишок и крови. Ни пылинки пепла на её идеальной форме Разведки, ни капли пота на бледном, кукольном лице. Она беззаботно, по-детски болтала ногами в пустом воздухе, словно сидела на деревянном заборе в родной деревне летним вечером, и с грустным, холодным философским спокойствием наблюдала за истерикой Эрена и готовностью Микасы к убийству. — Смотри на них, Жан, — тихо произнесла она, и её звенящий голос странным образом легко перекрывал истошные вопли Флока и хриплые стоны раненых, проникая прямо в его воспаленный мозг. — Смотри, как они разрываются на части. Любовь и привязанность убивают рассудок. Эмоции делают их слабыми, уязвимыми, жалкими животными. — Знаю, — одними бескровными губами, беззвучно ответил Жан, не сводя тяжелого, немигающего, взрослого взгляда с Эрена, который унижался, в истерике ползая в ногах у хмурого Леви. — Кого бы ты выбрал? — спросила она, слегка наклонив голову набок, отчего её призрачные светлые волосы упали на лицо. — Наивного мальчика, который мечтает увидеть соленое море и искренне верит в доброту? Или безжалостного, сломанного демона, который может хладнокровно уничтожить этот жестокий мир и без колебаний пожертвовать кем угодно из нас ради великой победы? Жан медленно, словно у него болела шея, перевел взгляд на обугленное, дымящееся, черное тело Армина. В груди болезненно, остро кольнуло, словно туда под ребра вогнали длинную стальную иглу. Армин был ему другом. Армин был гениальным мозгом их отряда, их тихим голосом разума. Армин был тем, кто всегда находил нестандартный выход, когда все остальные опускали руки и сдавались. Армин был абсолютно невинен в своей чистой мечте о мире за стенами, он был маяком света в их беспросветной тьме. Затем Жан перевел тяжелый взгляд на Эрвина. На человека, который сегодня утром обманом отправил сотни людей, включая своих друзей, на верную, бессмысленную смерть под градом камней, даже не моргнув глазом. На стратега, который построил гигантскую гору из солдатских трупов только для того, чтобы подняться на неё и увидеть эгоистичную истину в каком-то подвале. — Строгая логика говорит — Эрвин, — прошептал шатен, сжимая опущенные кулаки до белизны в костяшках так, что короткие ногти впились в грязные ладони до крови. — Холодный, военный расчет требует спасти Командора, иначе мы все умрем здесь. Но сердце... мое глупое сердце кричит — Армин. — А что говорит твой долг солдата? — Адель легко, как пушинка, не издав ни звука, спрыгнула с раскаленной трубы и подошла к нему. Она положила свою призрачную, ледяную руку прямо на его напряженное плечо, сжимающее рукоять клинка. Жан сквозь толстую ткань куртки почувствовал могильный холод, пронизывающий его до самых костей, отрезвляющий, как пощечина. — Долг говорит, что этот выбор не твой. Не смей вмешиваться, Жан. Убери руки. Пусть капитан несет этот крест. Это его ноша, его личное проклятие командира. Не бери этот невыносимый грех на свою душу. В центре обваливающейся крыши ситуация накалилась до предела. Казалось, сам удушливый воздух, густо пропитанный электричеством и страхом, сейчас взорвется от чудовищного перенапряжения людских эмоций. — ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ! — орал Эрен сквозь дикие рыдания, захлебываясь соплями и солеными слезами, его лицо превратилось в мокрую маску горя. — Армин спасет мир! Не я! Не ваш Эрвин! Армин! У него есть мечты! Он видит то, чего никто из нас не видит! Он гений! Ханджи, сама едва живая после взрыва Колосса, с наполовину окровавленным лицом и ожогами, из последних сил пыталась удержать рвущуюся в бой Микасу. Она заламывала ей руки, падая вместе с ней на колени, плача вместе с ней. Её единственный здоровый глаз был полон невыносимой, взрослой боли от необходимости принимать этот жестокий, логичный выбор. — Микаса, прошу тебя, девочка! Нам отчаянно нужен Эрвин! Он — символ надежды! Без него всё человечество падет! Мы проиграем! Остановись, умоляю! Флок орал на Эрена, истерично тыча грязным, дрожащим пальцем в лежащего умирающего командора: — Вы просто тупые, слепые дети! Вы не знаете, что такое настоящий ад! Вы не видели, как нас там, в поле, рвали на куски камнями! Только истинный дьявол может победить этих титанов! Эрвин должен вернуться в этот ад и вести нас, потому что только он способен на такую необходимую жестокость! Жан медленно, тяжело вздохнул, до отказа наполняя легкие обжигающей гарью и пеплом, чувствуя горький вкус близкой смерти на языке. Он плавно убрал тяжелый сапог с груди Бертольда, убедившись, что тот не очнется в ближайшую минуту, и сделал один шаг вперед. Его походка была тяжелой, свинцовой, а лицо — застывшим, как посмертная маска, полностью лишенная человеческих эмоций. Он подошел вплотную к группе, разрывая их тесный круг истерики своим ледяным, неестественным спокойствием. — Эрен. Его голос прозвучал тихо. Но в этом безумном хаосе криков он был подобен сухому, резкому, оглушающему щелчку взводимого затвора пистолета у самого уха. Эрен дернулся и поднял на него свои воспаленные, безумные зеленые глаза, полные отчаянной надежды. — Жан! Скажи им! Ты же знаешь Армина! Ты же всегда всё понимал! Скажи им, что Армин нужен нам живым! У него же мозг! Это он придумал план победы над Колоссом! Он пожертвовал собой ради нас! Кирштайн посмотрел на сломленного Эрена сверху вниз. В его потемневшем взгляде не было привычной товарищеской жалости, старого кадетского соперничества или раздражения. Там была только бесконечная, тысячелетняя вселенская усталость взрослого человека, который смотрит на капризного, эгоистичного ребенка, отказывающегося понимать, что игры кончились. — Прекрати немедленно, — сказал Жан ровным, бездушным тоном. Каждое его слово падало на крышу как тяжелый камень. — Ты выглядишь жалко. Поднимись. — Что?.. — парень потрясенно замер, открыв рот, не веря своим ушам. — Посмотри на себя, Йегер. Посмотри на Микасу, — Жан коротко кивнул на девушку, которая с сумасшедшими глазами билась в крепких руках Ханджи как пойманный в капкан дикий зверь, готовая грызть глотки своим. — Вы готовы прямо сейчас перерезать глотки своим же старшим командирам. Вы готовы устроить гражданскую войну и своими руками уничтожить жалкие остатки Разведкорпуса здесь, на этой проклятой крыше, пока наш враг, — он мотнул головой на лежащего Бертольда, — лежит всего в двух метрах от нас и может очнуться в любую гребаную минуту. Вы хотите сами, на блюдечке, подарить ему победу после того, как Армин отдал за нее жизнь? — Но это же Армин! — неистово взвыл Эрен, срываясь на визг. — Это же Армин! Он наш друг! — Я ВИЖУ, ЧТО ЭТО АРМИН! — впервые за весь день голос Жана повысился до рева, и в нем лязгнула такая холодная, командирская сталь, что заставила всех вздрогнуть и замолчать. — Ты думаешь, мне плевать?! Ты думаешь, я не хочу, чтобы он жил и увидел свое чертово море?! Мы все этого хотим! Он мой друг тоже! Мы вместе с ним прошли через всё дерьмо этого мира! Шатен тяжело присел на корточки перед стоящим на коленях Эреном, жестко хватая его за плечи, глядя ему прямо в заплаканное, искаженное болью лицо, силой удерживая его дикий взгляд. — Но сейчас не мы решаем, Эрен. И не наши эгоистичные желания. Сыворотка всего одна. Дополнительная жизнь — всего одна. И этот проклятый выбор — только у капитана Леви. И никто из вас, слышишь, никто не имеет права давить на него в эту минуту. Адель встала прямо за спиной Жана, положив свои призрачные, холодные руки ему на плечи, словно удерживая его от срыва в пропасть, словно давая ту самую твердую опору, которой ему отчаянно не хватало, чтобы не сломаться. Её ледяное дыхание коснулось его потного затылка. — Скажи ему правду, Жан. Скажи этому мальчику, что на войне нет и никогда не было справедливости. Есть только холодный расчет и выживание. — Здесь нет правильного выбора, Эрен, — как эхо, повторил Кирштайн слова призрака, не отрывая взгляда от глаз друга. — Кого бы Леви ни выбрал — мы в любом случае проиграем. Мы потеряем великого человека сегодня. Смирись с этой потерей, как мужчина. Закрой рот и дай капитану сделать свою тяжелую работу. Леви, который все это время хранил гробовое молчание, сидя на коленях в луже чужой крови и не отрывая взгляда то от умирающего, задыхающегося Эрвина, то от обугленного, хрипящего Армина, медленно поднялся на ноги. Лицо сильнейшего воина человечества было по-настоящему страшным. Темным, как грозовая туча, полным непроглядной тени и бездонного горя человека, который теряет последнего друга. Он резким, безжалостным, молниеносным движением отшвырнул ползающего в ногах Эрена сильным ударом тяжелого сапога в грудь, отбрасывая его прочь. Тот охнул, перекатившись по черепице. — Все пошли прочь отсюда, — прохрипел Аккерман глухим голосом, полным подавляемой боли и окончательной решимости. — Освободите место. Я вколю сыворотку Эрвину. Эрен дико закричал, пытаясь броситься на капитана в последнем, отчаянном рывке, но Жан перехватил его в воздухе. Он не стал его уговаривать. Он просто жестко, по-военному, безжалостно заломил Йегеру руки за спину, повалил его и с силой прижал лицом к горячей, шершавой черепице крыши, наваливаясь сверху всем своим весом, блокируя любые движения. Рядом Ханджи из последних сил повалила рыдающую, обессилевшую Микасу, обняв её. — Не смотри туда, — хрипло прошептал Жан Эрену прямо в ухо, силой удерживая дергающегося друга, чувствуя, как под ним мелкой дрожью бьется тело Йегера. — Закрой глаза. Не смотри, идиот. Запомни его живым. Запомни его смеющимся. Не смотри, как он умирает. Адель плавно присела рядом с обугленной головой Армина. Она провела своей призрачной, невесомой рукой по его сожженному до черноты лицу, словно пытаясь снять невыносимую боль. — Бедный, бедный мальчик... — прошептал призрак с бесконечной, светлой материнской нежностью. — Он так сильно хотел увидеть море... Он так ярко сгорел ради своей мечты... Леви, стиснув зубы, занес медицинский шприц с мерцающей, драгоценной прозрачной жидкостью над рукой Эрвина. Острая игла коснулась бледной кожи. И вдруг Смит дернулся. Его левая рука резко, судорожно взметнулась вверх, словно в тяжелом бреду. Он с силой, инстинктивно отмахнулся от шприца, отталкивая руку Леви, словно отгоняя назойливую муху. Его глаза были плотно закрыты, его разум был где-то далеко в прошлом. — Учитель... — прохрипел умирающий Командор в глубоком бессознательном состоянии, и его голос внезапно прозвучал не как голос взрослого, сурового мужчины, а как голос любопытного ребенка. — Учитель... Как мы точно узнаем, что людей совсем нет за стенами?.. У меня есть вопрос... Леви замер, словно пораженный молнией. Его рука со шприцем зависла в горячем воздухе. Он потрясенно смотрел на своего командира, на своего лучшего друга. На человека, который всю свою жизнь был покорным рабом своей наивной детской мечты, из-за которой когда-то жестоко убили его отца. Который осознанно стал дьяволом, хладнокровным убийцей и стратегом только ради того, чтобы доказать правоту своего отца перед миром. Леви вспомнил последние слова умирающего Кенни.  "Все мы рабы чего-то, Леви". Он смотрел на Эрвина. В этот переломный момент он увидел не несокрушимого командора, ведущего легионы солдат на верную смерть. Он увидел измученного, искалеченного, смертельно усталого человека, который наконец-то, стоя на пороге смерти, получил долгожданный покой. Смерть была для Эрвина долгожданным освобождением от ада этого кровавого мира. Возвращать его обратно, насильно заставлять снова становиться дьяволом, снова нести неподъемный груз тысяч чужих смертей — это было бы величайшей, непростительной жестокостью по отношению к другу. А Армин... Аккерман медленно перевел взгляд на дымящееся, обугленное тело Арлерта. Армин мечтал не о мертвецах и не о прошлом. Он не пытался доказать чью-то правоту ценой жизней. Он мечтал о будущем. О бескрайнем, синем море. О том, чего еще никогда не видел. Его глаза, в отличие от глаз Эрвина, до самой последней секунды горели жизнью. Глаза Леви сверкнули внезапной, кристально чистой, твердой решимостью. — Прости, Эрвин, — прошептал капитан едва слышно. И в его сорванном голосе звучало последнее прощание с братом по оружию. — Отдохни. Ты заслужил свой покой. Он резко, без колебаний развернулся и с силой вонзил иглу в сгоревшую руку Армина, мгновенно вдавливая поршень до самого упора, впрыскивая жидкость. — ВСЕМ В УКРЫТИЕ! — дико заорал Леви, хватая тело Эрвина и оттаскивая его к самому краю крыши, подальше от грядущего эпицентра взрыва. Жан среагировал мгновенно, на вбитых годами тренировок инстинктах. Он схватил Эрена за шкирку куртки, как нашкодившего котенка, и мощным рывком потащил за толстую кирпичную печную трубу. Ханджи повалила Микасу на черепицу, закрывая её своим телом. Флок застыл с открытым ртом, ошарашенно, не веря своим глазам, глядя на шприц. Его мир только что рухнул. — Почему?.. — прошептал он в животном ужасе. — Почему не он?.. Вы... вы только что убили нас всех... Ослепительная, ветвистая, обжигающая вспышка желтой молнии с небес с оглушительным треском разорвала небо, ударив прямо в крышу. Обугленное тело Армина исчезло в густом, обжигающем, ревущем паре. Оно мгновенно, с тошнотворным хрустом начало раздуваться. Кости трещали и ломались, гигантская плоть нарастала с пугающей скоростью. Он превращался в неразумного, чистого титана. Новорожденный титан был худым, откровенно страшным, с непропорционально длинными, свисающими до колен руками и огромными, уродливо выпирающими ребрами. Он был похож на гигантский скелет, туго обтянутый бледной кожей. Он не соображал. В нем не было разума Армина. Им сейчас двигал только один, самый древний, базовый инстинкт. Титан-Армин медленно, с громким хрустом огромных позвонков, повернул тяжелую голову. Его пустые, безумные, мертвые глаза сфокусировались на единственном источнике мяса. Бертольд, который только начал приходить в себя от глубокого болевого шока, с трудом открыл глаза. Первое, что он увидел — огромную, разинутую, слюнявую пасть, надвигающуюся прямо на него сквозь клубы пара. — Ааа... — Бертольд в панике попытался отползти, судорожно дернулся всем телом, но у него не было конечностей. Он был абсолютно беспомощен, как разрубленный червяк на асфальте. — Ребята! Помогите мне! Энни! Райнер! Он истошно закричал, повернув голову и глядя на своих бывших товарищей по кадетскому корпусу, прячущихся за трубой. Его глаза были полны чистого, детского ужаса перед неминуемой, страшной смертью в чужих челюстях. — ЖАН! ЭРЕН! АРМИН! МЫ ЖЕ БЫЛИ ДРУЗЬЯМИ! ПОМОГИТЕ МНЕ! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ ТАК! Жан неподвижно стоял за трубой и смотрел. Он видел, как безмозглый монстр берет кричащего Бертольда в огромную, горячую, исходящую паром ладонь. Как гигантские пальцы титана неумолимо сжимаются, с влажным хрустом ломая ребра Гувера. Как Бертольд захлебывается кровью, истошно кричит, глядя прямо на них, умоляя о спасении, выкрикивая их имена. Жан не отвернулся. Он не зажмурился. Его покрытое сажей лицо было каменным, непроницаемым, но в глубине глаз застыла глубокая, взрослая печаль о потерянных днях юности. — Ты убил её, — прошептал Жан, не моргая глядя, как Бертольд навсегда исчезает в темной пасти титана. — Не своими руками, но это ты начал эту проклятую войну. Ты пробил ворота Шиганшины. Ты был частью этого ада. Ты убил Марко. И теперь ты пожинал то, что посеял сам. Прощай. Адель стояла рядом с ним, гордо скрестив руки на груди. Она не улыбалась, но и не плакала. Она смотрела на жуткую казнь с холодным, спокойным, почти торжественным удовлетворением верховного судьи. — Справедливость, — произнесла она жестко, и её голос звенел как наточенный металл. — Око за око. Одна жизнь за другую. Сила Колоссального титана теперь наша. Кровавый круг замкнулся, Жан. Он заплатил сполна. Чудовищные, тупые челюсти с чавканьем сомкнулись. Крик Бертольда резко оборвался на высокой, визгливой, нечеловеческой ноте. Во все стороны обильно брызнула горячая, красная кровь, густо орошая дымящуюся черепицу и стены. Титан Армина рефлекторно заглотил пережеванную добычу и, мгновенно потеряв равновесие, начал заваливаться на бок. Его тело тут же начало терять форму, быстро растворяясь в густом, шипящем паре. Пар повалил еще гуще, полностью скрывая крышу плотным белым саваном. Через минуту напряженной, звенящей тишины из обнажившегося затылка испаряющегося скелета титана показался знакомый человеческий силуэт. Целый. Невредимый. Без единого, даже крошечного ожога. Кожа розовая, чистая, светлые волосы отросли. Армин. Он глубоко спал, свернувшись калачиком в остатках испаряющейся плоти, как младенец в утробе матери. Саша, раненый Конни, Жан, заплаканный Эрен, дрожащая Микаса — все они смотрели на это невероятное чудо, не в силах поверить, что этот нескончаемый кошмар наконец-то закончился. В другом углу разрушенной крыши, сидя на коленях и держа на руках своего командира, Леви Аккерман смотрел, как Эрвин Смит перестал дышать. Он умер тихо, незаметно, с легкой, еле заметной умиротворенной улыбкой на бледных губах, наконец-то навсегда освобожденный от своего тяжкого бремени лидера, от своих грехов и от своих мечтаний, которые вели его в ад. Леви медленно склонил голову, закрывая ему глаза, безмолвно прощаясь с единственным равным. Жан медленно сполз спиной по шершавой, кирпичной стене трубы, садясь на крышу. Он закрыл лицо грязными, дрожащими руками. Искусственный, боевой адреналин стремительно отступил, оставив после себя лишь черную, бездонную, сосущую дыру полного физического и морального опустошения. Его начало колотить крупной, неконтролируемой дробью. — Всё кончилось? — спросил он в пустоту глухим, надтреснутым, усталым голосом. — Нет, Жан, — голос Адель прозвучал прямо над ним, тихий, смертельно серьезный и бесконечно грустный. — Это далеко не конец. Мы только что сменили одного дьявола на другого. Мы спасли друга, но мы навсегда потеряли великого лидера, который держал на своих плечах всё небо. И теперь нам предстоит самое страшное. Жан опустил руки и поднял тяжелую голову. Он посмотрел на дымящиеся, залитые кровью руины Шиганшины, на яркое, восходящее солнце, которое равнодушно освещало бескрайнее поле мертвецов за стеной. — Подвал... — повторил он как эхо. — Там внизу мы найдем правду. Или новую ложь, которая нас добьет окончательно. Он с колоссальным трудом, кряхтя и опираясь на стену как древний старик, встал. Он отряхнул пропитанные сажей и чужой кровью колени. — Вставайте, — скомандовал он осипшим, сорванным, но твердым голосом. Он выпрямил спину, отбрасывая слабость, и снова становясь тем самым жестким лидером, который прямо сейчас был критически нужен этому сломанному, истекающему кровью, потерявшему командира отряду. — Эрен, Микаса, помогите Армину, найдите плащ и оденьте его. Ханджи, проверьте остальных раненых и Флока. Приведите себя в порядок. Нам нужно с почестями похоронить Командора. А затем — мы идем в подвал.

***

Тишина, опустившаяся на руины Шиганшины после грандиозной битвы, была не умиротворяющей. Она была тяжелой, оглушающей, вязкой, словно густая, сладкая патока, забивающая легкие. Это была торжественная, жуткая тишина огромного, свежего кладбища, на котором только что торопливо закопали последние могилы. Казалось, даже робкий вечерний ветер боялся громко шуметь в пустых окнах, чтобы случайно не потревожить вечный покой мертвых колоссов и погибших солдат. Маленький, израненный, истекающий кровью отряд выживших — капитан Леви с пустым взглядом, Ханджи с перевязанным грязными бинтами лицом и выбитым глазом, Эрен, Микаса и Жан — медленно брел по заваленным обломками улицам мертвого города. Солнце, казалось, невероятно уставшее от созерцания бесконечного кровопролития в этот день, уже клонилось к закату. Оно окрашивало разрушенные дома, красную черепицу и пыльные мостовые в густой, болезненный кроваво-оранжевый цвет. Длинные, причудливые тени от полуразрушенных стен ползли по земле. Они зловеще удлинялись, превращаясь в черные, когтистые пальцы, безмолвно тянущиеся к ногам выживших, словно пытаясь утащить их за собой в небытие. Жан шел замыкающим, тяжело прихрамывая на ушибленную левую ногу, опираясь на ножны как на трость. Он сжимал рукоять клинка с такой неконтролируемой силой, что дубленая кожа перчатки жалобно, ритмично скрипела при каждом его шаге. Его воспаленный, покрытый слоем серой пыли взгляд был намертво прикован к сгорбленным спинам друзей впереди. Эрен и Микаса шли в самом авангарде. Они держались за руки — неуверенно, робко, пальцы переплелись так крепко, что побелели. Они шли как маленькие, напуганные дети, потерявшие родителей и ищущие знакомую дорогу в густой темноте леса. Они возвращались домой. Туда, где они выросли, где когда-то пахло свежим хлебом и где Карла Йегер звала их ужинать. Но дома больше не было — остался лишь обгоревший, раздавленный остов, памятник их безвозвратно утраченному детству. — Здесь всё началось, — тихо, словно шелест сухой осенней листвы под ногами, прошептал знакомый девичий голос у самого уха Жана. Он скосил глаза вправо, не поворачивая головы, чтобы не привлекать внимание Леви. Она шла совсем рядом, легкая, почти прозрачная в косых, пыльных лучах кровавого заката. Её золотистые волосы светились, как нимб. Она не касалась земли тяжелыми сапогами, плывя над брусчаткой, и рассматривала жуткие руины Шиганшины с мрачным, отстраненным любопытством туриста, которому проводят экскурсию по кругам ада. — И здесь всё закончится? — спросила она, наклонившись и заглядывая прямо ему в лицо своими чистыми, серыми глазами. — Нет, — глухо буркнул Жан себе под нос, сплевывая густую, горькую пыль, набившуюся в рот за время боя. — Здесь мы просто, наконец-то, узнаем, за что именно мы бессмысленно умирали все эти проклятые годы. Они остановились. Отряд подошел к бесформенной груде раздробленного камня, поросшего высокой, сорной травой. Это всё, что осталось от когда-то уютного дома доктора Гриши Йегера. Эрен, используя последние крохи истощенной силы титана, уже расчистил узкий вход в подвал, с нечеловеческим рыком отвалив в сторону огромный, неподъемный каменный валун. Теперь перед ними была дверь. Простая деревянная дверь. Обычная, потемневшая от времени, влаги и пушистой зеленой плесени, обитая ржавым железом дверь, ведущая вниз, в сырую, дышащую холодом темноту. Каменные ступени, густо покрытые скользким мхом, уходили в пугающую неизвестность. Эрен замер перед ней, как осужденный перед деревянными ступенями эшафота. Его плечи мелко, безостановочно дрожали от колоссального нервного перенапряжения. Он медленно, словно двигаясь в густой воде, потянулся негнущимися пальцами к вороту своей грязной, порванной рубашки. Он вытащил тот самый старинный бронзовый ключ на потемневшем от пота кожаном шнурке, который носил на шее пять долгих, кровавых лет. Ключ, ради которого сегодня погибли великий Командор Эрвин Смит, гениальный Армин (хотя он и вернулся в этот мир, заплатив за это ценой своей человечности), Марко, Адель... и сотни других безымянных, верных солдат. Это был не ключ. Это был артефакт, выкованный из тысяч трупов. — Давай, Эрен, — тихо, почти благоговейным шепотом сказала Ханджи, стоя за его спиной. Её единственный здоровый глаз лихорадочно блестел, а голос дрожал от нестерпимого, жгучего научного нетерпения и липкого, животного страха перед грядущим открытием. — Открой её. Наконец-то. Парень дрожащей, непослушной рукой, сбивая сдавленное дыхание, неуверенно вставил ключ в ржавую замочную скважину. Бронза тихо, сухо звякнула о старое железо. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, собираясь с силами, и повернул его вправо. Крак. Сухой, неприятный, режущий слух звук металла, трущегося о металл. Ключ не повернулся. Он тупо уперся в механизм, совершенно не находя нужных пазов. — Что?.. — Эрен замер, не дыша. Его глаза распахнулись в панике. Он попытался снова, нажимая гораздо сильнее, до побеления суставов, чуть не ломая хрупкий металл. И снова. Ничего. Механизм был мертв. — Он... он не подходит. — Что значит не подходит?! — вскрикнула Микаса, резко подступая ближе, хватая его за плечо. В её обычно спокойном голосе звучало искреннее, звенящее отчаяние человека, у которого выбивают землю из-под ног на самом финише. — Это ключ не от этой двери! — в сорванном голосе Эрена зазвенела настоящая, неконтролируемая паника, граничащая с истерикой. Он дергал за ручку, но дверь не поддавалась. — Отец дал мне его перед смертью... Он плакал! Он сказал, это от подвала! Он сказал: "Иди в подвал, Эрен, там истина!" Почему?! Жан стоял сзади всех, тяжело опираясь спиной о холодную каменную кладку лестницы. Он чувствовал, как где-то внутри груди, сквозь опустошение, поднимается холодная, злая, невероятно ядовитая ирония. — Столько смертей... — глухо прошептал он в затхлую пустоту, глядя на тщетные попытки друга. — Мы только что положили весь легион в землю. Мы убили друзей. И мы, мать вашу, остановились из-за старого ржавого замка? Серьезно? Вы шутите? Адель рядом с ним тихо, сухо рассмеялась, и этот жуткий смех в его голове был похож на треск ломающихся на морозе веток. — Судьба обожает такие злые шутки, Жан. Главная дверь к правде всегда заперта совершенно не тем ключом, который мы бережно храним на груди. Капитан Леви все это время стоял в тени, прислонившись плечом к каменному косяку, и молча, с абсолютно мрачным, пустым выражением лица наблюдал за этой жалкой сценой. Вдруг он резко оттолкнулся от стены. Его лицо было бледнее обычного и мрачнее грозовой тучи. Он был ранен, измотан физически до предела человеческих возможностей, он только что своими собственными руками отпустил лучшего друга на тот свет, отказав ему в мечте. У сильнейшего воина человечества не было ни сил, ни времени, ни желания участвовать в этой дешевой семейной драме с ключами. — Отойди в сторону, Йегер, — коротко, ледяным тоном бросил он. Эрен поспешно, как ошпаренный, отступил на шаг назад, вжавшись в Микасу. Леви, даже не глядя на дверь, поднял ногу и с размаху, вложив в этот короткий удар всю свою накопившуюся ненависть, боль потери и нечеловеческую усталость этого дня, ударил тяжелой подошвой сапога прямо в область старого замка. Старое, прогнившее дерево жалобно, с оглушительным треском лопнуло. Острые щепки и ржавые гвозди брызнули во все стороны. Дверь с протяжным, жутким скрипом, похожим на стон мертвеца, распахнулась внутрь и глухо ударилась о каменную стену подземелья. Черная темнота подвала тут же пахнула на них густой, затхлой сыростью, вековой пылью, спорами плесени и каким-то странным, застарелым, едким запахом химических лекарств и сухих трав. — Добро пожаловать домой, Йегер. Надеюсь, оно того стоило, — прохрипел Леви, входя первым во мрак. Он чиркнул спичкой, озарив тьму желтой вспышкой, и зажег найденную у входа старую масляную лампу. Свет лампы, дрожащий в руке капитана, медленно выхватил из многолетнего мрака интерьер помещения. Комната оказалась маленькой, тесной и заставленной. Это был обычный, рядовой кабинет частного врача. Здесь пахло застывшим, законсервированным временем. Серая, пушистая пыль толстым слоем лежала на стеклянных колбах, ретортах, потертых корешках медицинских книг, пожелтевших, рассыпанных по полу бумагах и ржавых хирургических инструментах. Казалось, доктор Гриша Йегер просто встал из-за стола, накинул пальто, вышел отсюда пять минут назад за свежим хлебом... и исчез на пять кровавых лет. Жан вошел внутрь последним. Он двигался осторожно, крадучись, напряженно оглядываясь по сторонам, инстинктивно держа правую руку на рукояти меча. Его сердце билось тяжело, глухо, больно ударяясь о ребра. Он, честно говоря, ожидал увидеть за этой дверью что-то по-настоящему страшное — секретную подземную лабораторию с подвешенными монстрами-титанами в колбах, залитую кровью пыточную камеру, жуткий языческий алтарь, зловещее логово гениального злодея. Но это была просто комната. Скучная. До зубной боли банальная. Мещанская. — И это всё? — разочарованно, с неприкрытой горечью спросил Жан. Он провел пальцем в перчатке по пыльному, полированному рабочему столу, оставляя за собой черную, жирную полосу. — Ради этого пыльного дерьма мы умирали сотнями? Ради старого кабинета деревенского лекаря мы положили Эрвина и 104-й отряд?! Ханджи уже, не обращая ни на кого внимания, лихорадочно, с маниакальным блеском в глазу рылась в старых книгах на стеллажах, громко чихая от поднимающейся облаками пыли. — Ищите! Тщательно обыщите каждый сантиметр! — командовала она, раскидывая бумаги. Её единственный глаз горел азартом взявшей след ищейки. — Здесь обязательно должно быть что-то! Гриша не просто так прятал это место в тайне даже от жены! Здесь должен быть ответ! Ищите дневники! Микаса, двигаясь как в трансе, словно призрак в своем собственном доме, случайно задела локтем старую фарфоровую кружку на краю стола. Она упала на каменный пол и разбилась с неестественно громким звоном. Дзынь. Этот резкий, бытовой звук заставил Эрена вздрогнуть, вырывая его из глубокого оцепенения. Он медленно подошел к рабочему столу своего отца. К массивному, тяжелому дубовому письменному столу с множеством выдвижных ящиков. Он с надеждой дернул первый попавшийся, центральный ящик — заперто. — Здесь есть отдельная замочная скважина, — тихо, дрожащим от волнения голосом сказал Эрен, указывая пальцем на самый верхний правый ящик, скрытый в тени столешницы. — Прямо здесь, неприметная. Он снова, затаив дыхание, достал свой бронзовый ключ. Тот самый. На этот раз ключ скользнул внутрь тонкой скважины мягко, идеально, как по маслу. Щелк. Мягкий, маслянистый звук открываемого сложного, дорогого механизма прозвучал в напряженной, звенящей тишине подвала как оглушительный пушечный выстрел. Все в комнате замерли, перестав дышать. Эрен медленно, боясь разрушить магию момента, потянул тяжелый ящик на себя. Он был пуст. Абсолютно, кристально пуст, если не считать комочков пыли по самым углам. — Пусто... — обреченно выдохнул Эрен. В его голосе было столько детского отчаяния и боли, что стало физически больно слушать. Он схватился за голову. — Нет... нет, не может быть... Мы ошиблись? Это всё было зря? Мы все умерли зря?! — Погоди истерить, — Леви грубо, без церемоний оттолкнул его плечом в сторону и низко наклонился, посветив коптящей масляной лампой прямо внутрь деревянного ящика. Он профессионально прищурился, осматривая стыки древесины. — Дно двойное. Видите этот тонкий зазор сбоку? Тайник. Леви молниеносно достал свой боевой нож и ловко, силой поддел деревянную панель фальш-дна. Она с тихим треском поддалась и поднялась вверх. Под фальшивым дном, аккуратно, с любовью завернутые в плотную ткань, пропитанную чем-то едким для отпугивания насекомых и влаги, лежали три книги. Обычные, на первый взгляд, потрепанные тетради в темных, гладких кожаных переплетах. Пахнущие чем-то странным, резким, незнакомым — не привычными чернилами или старой кожей, а сложной, синтетической химией. Ханджи подскочила к столу. Они с Эреном дрожащими от благоговения руками развернули ткань и открыли первую, самую толстую книгу. На первой странице совершенно не было ожидаемого рукописного текста или зашифрованных формул. Там было изображение. Идеально ровный, прямоугольный кусок глянцевой бумаги, наклеенный на картон. Портрет молодого мужчины в очках с тонкими усиками, красивой светловолосой женщины со странной прической и маленького мальчика, одетого в невиданную доселе одежду, стоящих на фоне огромного, невероятного дирижабля. Все пятеро буквально склонились над столом, их головы столкнулись, тяжело дыша, пытаясь рассмотреть деталь при тусклом свете лампы. — Кто это нарисовал? Какими красками? — искренне, по-детски удивился Жан, наклоняясь через плечо застывшего Эрена, щурясь в желтом полумраке подвала. — Это слишком... ненормально реально. Слишком детально для кисти или карандаша. Ни один, даже самый гениальный художник Митры не сможет так точно, до волоска, нарисовать человеческое лицо. Вы посмотрите на эти глубокие тени, на отражение света в их глазах, на текстуру шерстяной ткани на пальто этого мальчика... Это невозможно. Адель, неслышно приблизившись, заглянула прямо через левое плечо Жана. Её призрачное, всегда спокойное лицо вдруг стало пугающе серьезным, почти благоговейным. — Это не рисунок художника, Жан, — прошептала она ему на ухо, и от её тона ему стало не по себе. — Это застывшее мгновение самого времени. Это магия? Или это технология, о существовании которой мы даже не подозреваем в нашей клетке? Эрен дрожащими, испачканными в крови пальцами аккуратно перевернул странный, неестественно гладкий, глянцевый лист. На обороте карточки был убористый, нервный, знакомый Эрену до боли почерк его отца — Гриши Йегера. Парень сглотнул ком в горле и начал читать вслух. Его голос предательски дрожал, срываясь на тихий шепот, когда шокирующий смысл написанных слов медленно, как яд, доходил до сознания присутствующих: «Это не рисунок. Это изображение, созданное светом, отраженным от объекта, и навсегда запечатленное на специальной химической бумаге. Эта технология называется — фотография. Я пришел из места, где такие вещи абсолютно обыденны и доступны каждому. Я пришел из-за Стен. Человечество не погибло от титанов. То, во что вас заставляли верить всю жизнь — абсолютная, чудовищная ложь вашего короля. Мы далеко не последние люди на земле. Мы — презираемые изгои. Мы — народ Имир, насильно запертый на этом крошечном острове Парадиз, в искусственной клетке невежества. А за морем... за океаном есть огромный, развитый, густонаселенный мир. И этот мир ненавидит нас всех. Он панически боится нас и страстно желает нашего полного уничтожения. Страна, откуда я родом и которая присылает к вам титанов, называется Марли...» Тишина в тесном подвале стала ватной, густой, физически давящей на барабанные перепонки. Казалось, из комнаты мгновенно выкачали весь кислород. Жан медленно, словно лунатик, отступил назад, шаг за шагом, пока его спина глухо не ударилась о тяжелый книжный шкаф. Несколько старых книг с громким хлопком посыпались с полок ему под ноги, подняв облачко пыли, но он даже не обратил на это внимания. — Что?.. — прошептал он пересохшими, побелевшими губами, широко распахнутыми глазами глядя на Эрена. — Что он такое несет? Какой бред... Его мозг категорически, на уровне физического отторжения отказывался принимать и обрабатывать эту информацию. Это было слишком масштабно. Слишком ужасно. Человечество живо? Все эти годы? За стенами есть не пустоши с монстрами, а развитые города? Огромные дирижабли? Фотографии? Технологии? И эти цивилизованные люди... эти «люди» осознанно присылают сюда титанов? Титаны — это не проклятие богов, не сказочные монстры. Это тоже люди, наши же бесправные соплеменники, которых там превратили в безмозглых, вечно голодных людоедов и отправили сюда жрать нас в качестве изощренной казни?! Вся их отчаянная, героическая борьба... Вся их нечеловеческая боль... Миллионы пролитых слез... Разорванные на части тела друзей... Всё это было не ради великой цели выживания человеческого биологического вида. Это не священная война добра со злом. Это просто... война? Обычная, грязная, подлая политическая война между людьми? Геноцид одного народа другим? — Это шутка, да? Больной розыгрыш твоего отца? — Жан посмотрел на Ханджи безумными, умоляющими глазами, отчаянно ища опровержения, ища спасительные слова о том, что это просто бред сумасшедшего доктора. Но Ханджи, не слушая его, читала дальше вслух, жадно перелистывая страницы дневника. Её единственный глаз расширялся от невообразимой смеси леденящего ужаса и экстатического научного восторга перед открытием истины. — Карты... здесь есть географические карты... — быстро бормотала она, дрожащими руками разворачивая сложенный пергаментный вкладыш, громко шурша бумагой в тишине. — Это огромная карта мира! Посмотрите, мы находимся на маленьком острове! Вот огромный континент... Материк... Бескрайний Океан... Боги милосердные, этот мир невообразимо, чудовищно огромен! Мы — просто жалкая, изолированная песчинка в океане! Жан почувствовал, как к горлу тошнотворно подкатывает обжигающая желчь. Колени ослабли, ноги стали ватными и непослушными. Он закрыл глаза и вспомнил Марко. Светлого, доброго Марко, разорванного напополам в Тросте, брошенного умирать. Он вспомнил, как его обглоданные кости хрустели в пасти титана. Вспомнил Адель. Как она хладнокровно убила себя ножом на алтаре, чтобы не достаться садисту Эммериху. Значит, Эммерих фон Линдхоф... этот высокомерный столичный ублюдок... он лишь маленькая, ничтожная, ничего не решающая пешка? Лишь мелкая деталь огромной, глобальной системы ненависти, выстроенной людьми? Значит, истинное зло не здесь, не в полиции. Зло — абсолютно везде. Весь мир — это зло. — Значит, наш враг не безмозглые монстры, — глухо, словно находясь в глубоком трансе, сказал Жан. Он медленно, бессильно сполз спиной по книжному шкафу, садясь на пыльный пол, подтягивая колени к груди. — Враг — это весь мир людей. Мы абсолютно одни. Мы прокляты всем человечеством просто за сам факт того, что мы родились. Адель плавно, бесшумно присела рядом с ним на корточки. Её обычно спокойное, бесстрастное лицо сейчас было пронзительно печальным, полным скорби. — Какая злая ирония, правда, Жан? — спросила она с горькой, ядовитой, саркастичной усмешкой, глядя на дневник в руках Эрена. — Мы всю жизнь наивно думали, что мы живем в священном ковчеге спасения. Что мы — последние надежды жизни на вымершей планете. А оказалось, что мы родились и выросли в тюрьме строгого режима. И мы все — заключенные-смертники, приговоренные к изощренной казни за древние грехи наших предков, о которых мы даже не подозревали. Кирштайн с силой закрыл лицо грязными, пахнущими кровью руками, тщетно пытаясь спрятаться, отгородиться от этой раздавливающей правды. — За что мы тогда боролись все эти годы, Адель? — простонал он в ладони, его плечи затряслись от бессилия. — Ради чего мы умирали? — За право дышать, — жестко, хлестко, без капли привычной жалости ответила Адель, и её голос зазвенел сталью. — За право просто существовать. И теперь, Жан, мы наконец-то знаем, у кого мы должны это право отвоевать силой. Наш враг не безмозглые, голые титаны-людоеды. Наш враг — это умные, сытые люди за морем. Настоящие, расчетливые чудовища. И мы должны их уничтожить. Возвращение. Внутренние Стены. Закат следующего дня. Они ехали назад, во Внутренние земли, в полном, беспросветном, гробовом молчании. Никто не проронил ни слова с самого утра. Девять чудом выживших солдат. Всего девять. Из сотен бравых воинов, что выехали из ворот с песней на рассвете прошлого дня. Старая деревянная повозка, нагруженная телами и ранеными, заунывно скрипела колесами по неровным камням тракта. Лошади, чувствуя настроение всадников, шли медленно, тяжело, низко понурив головы. Они везли с собой в столицу не отбитое у врага золото, не триумфальную победу над злом. Они везли с собой три маленькие, потрепанные книги в кожаных переплетах. Книги, которые, казалось, весили больше, чем все три монолитные стены острова вместе взятые. Потому что эти страницы безжалостно разрушали старый, понятный мир до основания. Когда измученный отряд наконец подъехал к открытым внутренним воротам района Трост, солнце уже село за горизонт. Темно-синее небо над городом было щедро усыпано холодными, равнодушными звездами. На высоких каменных стенах жарко горели сотни приветственных факелов. Огромная, ликующая толпа людей плотным кольцом ждала их долгожданного возвращения с победой. Когда массивные, тяжелые ворота со скрежетом цепей открылись, и пыльная повозка с замотанными в бинты ранеными и уцелевшими въехала на главную площадь, толпа взорвалась оглушительным криком восторга. — ОНИ ВЕРНУЛИСЬ! РАЗВЕДКА ВЕРНУЛАСЬ! — УРА РАЗВЕДКОРПУСУ! УРА КОМАНДОРУ ЭРВИНУ! — ВЫ ПОБЕДИЛИ ИХ? ВЫ ЗАКРЫЛИ ПРОЛОМ В СТЕНЕ МАРИЯ?! — ЭРВИН! ЛЕВИ! ЭРЕН! СЛАВА СПАСИТЕЛЯМ! Люди с балконов щедро бросали лепестки белых и красных цветов прямо под копыта уставших лошадей. Счастливые дети смеялись, бежали за повозкой и размахивали самодельными зелеными флажками с «Крыльями Свободы». Где-то там, в первых рядах ликующей толпы, толстый Флегель Ривз радостно махал им пухлой рукой. Он сиял от счастья, свято веря в то, что мир теперь спасен, торговые пути открыты, и его семейный бизнес наконец-то пойдет в гору. — Герои! Вы наши спасители! Спасибо вам за жизнь! Жан сидел на жестком деревянном борту повозки, сгорбившись, как старик. Он глядел на эти счастливые, плачущие от восторга лица людей абсолютно пустым, стеклянным взглядом мертвеца. Он знал, что сейчас он должен был чувствовать бурную радость. Гордость за выполненный долг. Невероятное облегчение от того, что выжил в этой мясорубке. Но он чувствовал только ледяную, пронзительную, космическую пустоту внутри и полное, абсолютное отчуждение от собственного народа. Ему казалось, словно толстое, непробиваемое звуконепроницаемое стекло навсегда отделило его от этих наивных людей. Эти глупые люди искренне радовались победе над несколькими титанами. Они свято верили, что самое страшное уже позади. Что они героически вернули себе свою землю. Что многовековая война наконец-то навсегда закончилась, и теперь наступит мир. Но Жан знал правду. Война не закончилась. Она только началась. Настоящая, тотальная война на уничтожение. И она будет в тысячи раз страшнее, масштабнее и кровавее всего того кошмара, что они видели до сих пор. Он медленно повернул голову и посмотрел на Эрена. Йегер сидел рядом, уставившись в пустоту перед собой немигающим «взглядом на тысячу ярдов», свойственным контуженным ветеранам. Он судорожно, побелевшими пальцами сжимал на груди книги отца, словно это была тикающая бомба, готовая взорвать их общество. Он посмотрел на Армина, который глубоко спал на сене, заботливо укутанный Микасой в шерстяное одеяло. Армин еще ничего не знал. Он не знал, что стал монстром-людоедом, что он съел своего товарища Бертольда, и что его чистая, светлая детская мечта об огромном океане и добрых людях навсегда отравлена кровью и мировой войной. — Они не знают, — хрипло прошептал Жан, провожая взглядом розовый лепесток неизвестного цветка, который медленно спикировал и мягко упал на его перепачканный в крови сапог. — Они сейчас радостно празднуют начало нашего конца. Они с цветами празднуют наш смертный приговор. Адель сидела на другом борту катящейся повозки, свесив ноги. Её золотистые волосы красиво развевались на ночном ветру, подсвеченные факелами. — Пусть порадуются, пока могут, — сказала она тихо, глядя на ликующую толпу с бесконечной, взрослой, материнской грустью божества, знающего будущее. — Сегодня — последний день их счастливой невиновности и неведения. Завтра утром они узнают правду. Завтра они узнают, что они не венец творения, а дьяволы острова Парадиз, которых ненавидит, презирает и хочет сжечь в печах весь остальной мир. Жан медленно, с усилием поднял тяжелые глаза к бесконечному, черному звездному небу, раскинувшемуся над их маленьким островком. Он понимал, что где-то там, далеко, за непроходимыми стенами, за соленым океаном, прямо сейчас спасались бегством Зик и Райнер. Они убежали. Они вернутся к своим хозяевам в Марли, чтобы доложить о провале операции и потере Колосса. И они обязательно вернутся сюда. Но уже не одни, не отрядом диверсантов. Они вернутся с огромным флотом военных кораблей. С эскадрильями стальных дирижаблей. С обученной, миллионной армией, вооруженной винтовками. С технологиями, которые за секунды стирают целые города с лица земли. Жан медленно сжал правую руку в кулак, чувствуя, как короткие ногти до боли, до крови впиваются в огрубевшую ладонь, приводя его в чувство. — Мы будем готовы к их приходу, — прошептал он, глядя на звезды. И в этом шепоте звучала страшная, нерушимая клятва солдата. — Мы не умрем просто так, как покорный скот. Мы придем к ним сами. И мы покажем этому миру, кто здесь настоящие, безжалостные дьяволы. Толпа на площади продолжала оглушительно реветь от восторга. Люди смеялись, плакали от счастья, осыпая яркими цветами уставших героев, которые привезли им не долгожданное спасение, а страшную, разрушительную истину о том, что их клетка гораздо больше, чем они думали, а их безжалостные тюремщики — это всё остальное человечество.