Тишина мертвецов

За день до экспедиции. Внутренний двор штаба Разведкорпуса. День выдался ветреным, тревожным, с тяжелым, свинцовым небом, нависшим над столицей. Резкие, пронзительно-холодные порывы срывались с верхушек колоссальных Стен, закручиваясь невидимыми воронками во внутреннем дворе штаба Разведки. Ветер безжалостно гонял по истертым, выщербленным каменным плитам сухие прошлогодние листья, колючий песок и мелкий мусор, путая гривы нервно переступающим лошадям у коновязи. Высоко над головами яростно, в ритме бьющегося сердца, хлопали на мачтах стяги с сине-белыми «Крыльями Свободы». Весь штаб напоминал растревоженный, гудящий муравейник, готовящийся к фатальной миграции. Сновали взмокшие от пота интенданты, сгибаясь под тяжестью деревянных ящиков с провизией и сухарями, сбивая ноги в кровь. По брусчатке с оглушительным, мелодичным звоном катились телеги, доверху нагруженные стальными баллонами со сжатым газом — они глухо стукались друг о друга, напоминая лязг рыцарских доспехов. Оружейники с перепачканными сажей лицами в последний раз лихорадочно проверяли сложные механизмы УПМ. Воздух во дворе был наэлектризован, густ, почти осязаем. Он пах тревогой, конским потом, мальчишеским азартом и тяжелым, маслянистым, въедливым запахом оружейной смазки и каленого железа. Жан сидел на грубой, потрескавшейся деревянной скамье под навесом кузницы, в стороне от основной суеты. Словно невидимый, плотный барьер из толстого стекла отделял его от остального мира. Перед ним, на аккуратно расстеленной на коленях чистой белой ветоши, лежало полностью, до последнего винтика разобранное устройство пространственного маневрирования. Его сердце. Его жизнь. Его единственный шанс выжить завтра. Его руки двигались с пугающей, механической, почти хирургической точностью. Пальцы, длинные, покрытые старыми мозолями, с въевшейся в поры кожи чернотой от машинного масла, привычно смазывали зубчатые шестеренки. Он проверял натяжение тончайших стальных тросов, вслушиваясь в их тихое пение, и полировал сменные лезвия до такого идеального, зеркального блеска, что в холодной стали можно было увидеть его собственное искаженное, сосредоточенное лицо. В каждом его скупом движении сквозила неестественная, маниакальная педантичность. Он не просто чистил штатное оружие. Он совершал священный, глубоко личный ритуал. Он молился безжалостному богу войны на языке механики. — Ты пропустил пятно, — раздался тихий, спокойный, до боли родной голос прямо над его левым ухом. Теплый шепот, задевший его волосы, от которого по задней стороне шеи мгновенно побежали мурашки. Жан не вздрогнул. Его рука с промасленной ветошью замерла лишь на ничтожную долю секунды. Он даже не поднял головы, продолжая методично натирать сталь, словно так и должно было быть. — Где? — одними губами, практически беззвучно спросил он, чуть наклонив голову вбок, словно прислушиваясь к невидимому собеседнику, ловя каждую вибрацию её голоса. — У самого основания рукояти, там, где крепится спусковой курок. Там крошечное, рыжее пятнышко ржавчины. Едва заметное, — голос был ласковым, но требовательным. — Но ты же не хочешь, чтобы механизм заклинило в самый ответственный момент, когда ты будешь лететь на тросах навстречу смерти? Адель сидела рядом с ним на жесткой скамье. Плечом к плечу. Она была одета в стандартную форму Разведкорпуса, идеально, без единой складочки подогнанную по её хрупкой фигуре. Её зеленый плащ с эмблемой слегка колыхался, словно от ветра (хотя здесь, под плотным деревянным навесом, ветра почти не было). Она выглядела абсолютно, пугающе реальной. Осязаемой. Живой. Здоровой. Никакой черной, вязкой крови, заливающей льняное платье. Никаких уродливых белых бинтов на тонкой шее. Только строгий, оценивающий, но бесконечно теплый взгляд больших серых глаз, в которых отражалось хмурое небо. — Я вижу, — прошептал Жан, вглядываясь в металл. И правда — в пазе пряталась микроскопическая точка коррозии. Он взял кусок ткани и с остервенением, до белизны в сжатых костяшках, начал тереть указанное место, пока металл не засиял первозданной, безупречной чистотой. — Так лучше? — Гораздо, — одобрительно кивнула галлюцинация, и Жан явственно почувствовал легкое, невесомое прикосновение к своему напряженному плечу. Почти физическое, согревающее ощущение тепла сквозь куртку. — Ты должен быть безупречен, Жан. Завтра ты ведешь за собой людей. Если ты допустишь хоть одну ошибку, они умрут. Как умерла я. — Я не допущу, — жестко, сквозь плотно сжатые зубы ответил он. — Раздался резкий, хищный щелчок металла о металл — он уверенно вогнал лезвие в ножны. — Я больше не тот растерянный мальчишка, кем был раньше. Я не ошибусь. — Знаю, — она улыбнулась, но эта улыбка была грустной, полной какой-то древней, материнской скорби. — Ты стал жестче. Ты выковал из себя сталь. Но не забывай дышать, Жан. У тебя пульс зашкаливает, я слышу, как колотится твое сердце. Вдохни. Ради меня. В десяти метрах от навеса, надежно скрытые густой, черной тенью каменной арки галереи, стояли Ханджи и Леви. Они молча наблюдали. Зое, обычно невыносимо шумная, экспрессивная, вечно размахивающая руками во все стороны, сейчас стояла абсолютно неподвижно, слившись с камнем, прислонившись плечом к холодной колонне. Её взгляд внимательно, с жадной научной тревогой и глубокой человеческой болью следил за Кирштайном. — Он снова это делает, — тихо, напряженным шепотом произнесла она, нервным, дерганым движением поправляя дужку очков на переносице. — Видишь, Леви? Он наклоняет голову влево, подставляя ухо. Он делает смысловые паузы в работе, словно слушает чужой ответ. И его губы… они шевелятся, артикулируя слова. Он ведет полноценный, двусторонний диалог. Леви, скрестив руки на груди, опираясь спиной о неровную стену, смотрел на Жана своим фирменным, непроницаемым, тяжелым как свинец взглядом. Лицо капитана ничего не выражало. — Я не слепой, четырехглазая. Я прекрасно это вижу. — Это прогрессирует, — Ханджи нервно закусила нижнюю губу до крови, чувствуя солоноватый привкус. — После того жуткого срыва в подземелье он вроде бы успокоился, перестал кидаться на людей, стал пугающе эффективным, но… Леви, это не выздоровление. Это адаптация. Очень страшная, сложная адаптация мозга. Его психика не выдержала эмоциональной перегрузки от её смерти и создала автономный защитный механизм. Он проецирует её образ, чтобы справляться с ужасом реальности. Он не просто вспоминает её. Он советуется с ней. Он живет с ней. Для него она физически здесь, сидит на этой скамейке. — И что? — сухо, совершенно безэмоционально спросил Леви, не отрывая прищуренного взгляда от подчиненного, который методично скручивал тросы. — Что «и что»?! — Ханджи резко повернулась к нему, всплеснув руками, её голос дрогнул от подавляемого возмущения. — Он боевой офицер! Командир отряда! У него зрительные и слуховые галлюцинации, Леви! В любой момент этот призрак в его голове может приказать ему что-то безумное. Например, прыгнуть прямо в пасть титану от отчаяния. Или атаковать своих же, если ему покажется, что они угрожают её памяти. Или он просто зависнет посреди кровавой бойни, разговаривая с воздухом, и его сожрут! Мы не можем так рисковать перед Шиганшиной! Может, стоит оставить его в резерве? Отстранить по медицинским показаниям? Леви медленно, нехотя перевел взгляд обратно на Жана. Кирштайн в этот момент закончил полную сборку УПМ. Он резко встал, ловко, привычным, доведенным до автоматизма движением застегнул тяжелые кожаные ремни на бедрах, проверяя натяжение креплений натягом. Его движения были четкими, экономными, лишенными малейшей суеты или сомнений. Он осмотрел бурлящий двор, и в его взгляде была такая свинцовая, непоколебимая, стальная решимость, какой не было ни у вечно горящего Эрена, ни у расчетливого Армина. Жан коротко, по-деловому кивнул пустоте рядом с собой, словно получил подтверждение приказа от невидимого генерала, и размашистым шагом направился к группе нерасторопных новобранцев. — Нет, — отрезал Леви ледяным голосом, не терпящим абсолютно никаких возражений. — Мы берем его в бой. — Но Леви, это же медицинский факт… — Посмотри на него, Ханджи. Внимательно посмотри. Не как врач-исследователь, а как солдат, который завтра пойдет на смерть. Капитан кивнул в сторону Жана. Кирштайн сейчас жестко, громко, но строго по делу отчитывал новобранца Марло за неправильно и криво закрепленный газовый баллон, тут же своими руками переделывая крепление и показывая, как надо, чтобы не взорваться в воздухе. — Он работает лучше, чем когда-либо в своей жизни. Он собран до предела. Он маниакально внимателен к мельчайшим деталям. Он заботится о снаряжении и своих людях так, как не заботился никогда раньше. В Кадетском корпусе он был ленивым, самовлюбленным и вечно сомневающимся куском дерьма. Сейчас он — машина. Леви медленно отлепился от стены, брезгливо стряхивая пыль с рукава и привычным жестом поправляя белый платок на шее. — Его безумие… оно полностью функционально. Эта «Адель» в его изломанной голове держит его в узде лучше, чем любые мои крики, угрозы или армейские уставы. Она — его материализовавшаяся совесть, его личный инструктор по выживанию, его тяжелый якорь, который не дает ему окончательно сорваться в бездну отчаяния. Пока этот послушный призрак говорит ему чистить оружие, проверять баллоны и защищать друзей любой ценой — я не буду вмешиваться в его голову. — А если она скажет ему умереть? — тихо, с леденящим ужасом спросила Ханджи, глядя в спину уходящему капитану. Леви на секунду замер на месте. Его узкие глаза потемнели, словно затянулись грозовыми тучами. — Адель Фогель была первоклассным солдатом, — мрачно, с глубоким уважением ответил он в пустоту двора. — Она пожертвовала собой, добровольно пошла под нож, чтобы другие жили и сражались. Она не отдала бы такой глупый приказ. Я на это надеюсь. Он пошел прочь, сливаясь с толпой солдат, бросив напоследок через плечо: — Оставь его в покое, Ханджи. Если мы грубо отнимем у него эту иллюзию сейчас, если мы попытаемся доказать ему, что он больной псих — он просто рассыплется в пыль. Он сломается пополам. А нам завтра нужен Жан Кирштайн. Даже такой. Наполовину мертвый внутри. Наполовину сумасшедший. Вечер того же дня. Столовая штаба. «Праздник мяса». В огромной, сводчатой каменной столовой штаба стоял оглушительный, первобытный, звериный шум. Гул сотен смеющихся, орущих голосов многократно отражался от высоких каменных сводов, создавая физическую вибрацию, от которой жалобно дрожали мутные стекла в узких окнах. Сегодня, по исключительному случаю предстоящей самоубийственной миссии в Шиганшину, Высшее командование неслыханно расщедрилось. На длинных деревянных столах было мясо. Настоящее, истекающее горячим соком, жирное, зажаренное до хрустящей корочки мясо. Огромные, шкварчащие куски говядины, которых многие ветераны-солдаты не видели месяцами, а нищие новобранцы из крайних районов — вообще никогда в своей жизни. Воздух в зале был тяжелым, удушливо-густым. Он был насквозь пропитан сладковатым запахом жареного животного жира, кислой вонью пролитого дешевого эля, терпким потом сотен разгоряченных тел и истерическим, надрывным весельем. Солдаты смеялись слишком громко, до хрипоты, хлопали друг друга по спинам и ели слишком жадно, первобытно, глотая непрожеванные куски мяса целиком. Так не едят победители на банкете. Так едят изголодавшиеся люди, которые точно знают, что для половины из них это — последняя роскошная трапеза в жизни. Так едят смертники перед казнью. Саша была в абсолютном, религиозном экстазе. Она потеряла человеческий облик и превратилась в голодного зверя. Её глаза горели безумным, лихорадочным огнем, она обеими руками запихивала в рот огромные куски обжигающего мяса, низко, гортанно рыча на любого, кто осмеливался приблизиться к её тарелке ближе чем на метр. Блестящий жир и мясной сок текли по её подбородку, капая на куртку. — Не трожь! — пронзительно взвизгнула она, со всей дури ударив железной вилкой по потянувшейся руке Конни. — Откушу пальцы к чертовой матери! Тот громко хохотал, потирая ушибленную руку, но не оставляя попыток утащить у неё самый жирный кусок, ловко уворачиваясь от её тычков. Эрен о чем-то громко, размахивая руками, спорил с Жаном с другого конца стола, но как-то вяло, без привычной злобы. Марло, новенький в Разведкорпусе, недавно переведенный из сытой Военной полиции, сидел рядом. Он смотрел на это вакханалию, на это буйство с благоговейным, искренним ужасом и полным непониманием. Он аккуратно, по этикету резал свой скромный кусок ножом и вилкой. — Вы… вы правда всегда так живете? — спросил Марло, обводя ошарашенным взглядом стол, с наивным, мальчишеским восхищением в глазах. — Это и есть тот самый легендарный дух Разведкорпуса? Такая… абсолютная свобода? Жан сидел во главе длинного стола. Перед ним стояла полная, совершенно нетронутая деревянная тарелка с лучшим, самым большим куском мяса, который ему по привычке подложил Конни. Он сидел неподвижно, скрестив руки на груди, тяжело откинувшись на спинку расшатанного стула. Вокруг него бурлил настоящий хаос, в воздухе летели брызги пенного эля и куски картошки, звучали пьяные крики и хохот, но сам Жан находился в своем собственном, изолированном вакууме звенящей тишины. Слева от него, на пустом деревянном стуле, который никто из суеверных или просто деликатных кадетов 104-го отряда не решился занять, «сидела» Адель. Для Жана она была там. Абсолютно реальная. Она изящно подперла бледную щеку рукой, поставив локоть на липкий деревянный стол, и с легкой, снисходительной, по-взрослому теплой улыбкой наблюдала за тем, как озверевшая Саша пытается всерьез укусить отдернутую руку Спрингера. — Она сейчас подавится насмерть, — спокойно и буднично прокомментировала Адель, кивнув на багровеющую, кашляющую Сашу. — Ей срочно нужно воды. Жан, дай ей воды, пока мы не потеряли снайпера до боя. Шатен молча, не меняя отстраненного выражения лица, не моргая, пододвинул свою тяжелую глиняную кружку с чистой водой к Саше. Та, давясь куском непережеванной говядины, судорожно схватила её, жадно выпила половину в два глотка и громко, на весь зал, благодарно рыгнула. — Спасибо, Жан! Ох, спаситель! Ты лучший! — громко прочавкала она с набитым ртом, ударив себя кулаком в грудь, проталкивая еду. — Ешь медленнее, Блаус, подавишься, — хмуро буркнул тот. — Ты нам завтра живая нужна, а не с куском мяса в трахее. Вдруг на другом конце стола началась потасовка. Более серьезная, чем просто борьба за еду. Подогретые элем и страхом, Саша и Конни сцепились в настоящий клубок, Марло в панике попытался их разнять и случайно, с размаху получил локтем прямо в нос. Брызнула кровь. Эрен вскочил ногами прямо на стол, опрокидывая тарелки, начиная истошно, с надрывом орать что-то воодушевляющее про врагов за стеной, про свободу и смерть титанам, но его никто не слушал, все были заняты начавшейся массовой дракой и защитой своих тарелок. Жан смотрел на это буйство животной энергии с глубокой, усталой, не по годам взрослой тоской. Тоской человека, который уже всё понял, и который смотрит на обреченных. — Они сущие дети, — тихо, почти неслышно сказал он, повернув голову и обращаясь к пустому стулу рядом. — Они глупые, наивные дети. Они до сих пор не понимают, что нас ждет завтра в той мясорубке. Они думают, это веселая игра в героев. — Они всё прекрасно понимают, Жан, — мягко ответила Адель, наклоняясь к нему так близко, что ему показалось, будто её призрачные, пахнущие мылом волосы щекотнули его щеку и коснулись плеча. — Именно поэтому они так неадекватно себя ведут. Их животный страх нужно выкричать, выесть, высмеять, выбить в драке, иначе этой ночью он просто разорвет их психику изнутри. Не суди их строго. Защити их завтра. Ты старший брат для них сегодня. Будь снисходительнее. В этот момент заведенный Эрен, стоящий на столе, и сидящий в кресле Жан сцепились взглядами сквозь дым и шум. Раньше, всего какой-то месяц назад, Кирштайн бы мгновенно вскочил. Ударил бы кулаком по столу. Начал бы драку. Назвал бы Эрена «суицидальным ублюдком, портящим аппетит». Схватил бы его за грудки, они бы покатились по полу, ломая мебель. Это была их традиция. Их надежный, проверенный способ сбросить зашкаливающее нервное напряжение перед боем. Но сейчас Жан просто медленно, тяжело, словно глубокий старик, встал со стула. Шум за их столом мгновенно стих. Замерла Саша. Опустил кулаки Конни. Эрен замолчал, возвышаясь над столом. Все напряженно ждали привычного взрыва ярости Кирштайна. Но Жан лишь спокойно посмотрел на остановившуюся драку. На залитый элем стол. На окровавленный, распухающий нос Марло, который зажимал его ладонью. — Прекратите, — его голос был не громким, он не переходил на крик. Но в нем было столько свинцовой, давящей, непоколебимой командирской тяжести, что Саша и Конни мгновенно расцепились и замерли, как нашкодившие щенки перед строгим хозяином. — Жан? — искренне удивился Спрингер, вытирая рукавом жирный мясной соус с лица. — Ты чего такой кислый сидишь? Давай, врежь кому-нибудь! На удачу! Врежь Йегеру, как в старые добрые времена! Шатен не ответил. Он перевел пронзительный взгляд на Марло, который судорожно вытирал кровь с подбородка белым платком. В круглых, испуганных глазах новобранца, несмотря на кровь, горел тот самый чистый, слепой огонь юношеского идеализма, который когда-то, очень-очень давно, горел в Эрене… и в самом Жане. Огонь святой веры в справедливость и героизм. — Марло, — произнес Жан, глядя ему прямо в глаза, стирая этот блеск своей суровой правдой. — Сядь и ешь. Ешь через силу, если не лезет. Тебе завтра понадобятся силы, чтобы просто не упасть в обморок. Там, за стеной, никакого красивого геройства не будет. Красивых, воодушевляющих речей тоже не будет. Будет только работа. Очень грязная, очень кровавая работа в дерьме и крови. И просто выжить, сохранив руки и ноги — это и есть наша главная победа. Герои умирают первыми. Он тяжело сел обратно на свой стул. В столовой повисла секундная, неловкая пауза, но её быстро разорвала Блаус. — Скучно! — громко фыркнула Саша, разочарованно махнув рукой на парня и с двойным усердием возвращаясь к растерзанному мясу. — Наш Жан окончательно стал старым, занудным дедом! Бу-бу-бу! Только и знает, что ворчать! Ребята вокруг облегченно, нервно засмеялись. Мрачная атмосфера разрядилась, тяжелое напряжение, готовое перерасти в панику, ушло, сменившись привычным подтруниванием. — Ты поступил абсолютно правильно, — прошептала Адель ему на ухо, и он явственно почувствовал тепло её дыхания на своей коже. — Лидер должен быть спокойным. Ты вырос, Жан. Я горжусь тобой. Шатен, глядя прямо перед собой на жующих друзей, незаметно для других опустил левую руку под стол. Он накрыл своей большой, мозолистой ладонью пустое место на деревянной скамье рядом с собой, словно бережно сжимая чью-то тонкую, хрупкую ладонь. Его пальцы сжались в пустой кулак, но его израненный мозг подарил ему четкое, согревающее чувство ответного, крепкого пожатия. — Я вернусь, — прошептал он ей одними губами. — Я обещал. Рассвет. У ворот района Трост. Начало операции. Небо на востоке только начинало едва заметно сереть, неохотно наливаясь холодным, бледным свинцом. Звезды блекли, но огромный город не спал. Узкие, извилистые улицы Троста, ведущие к главным воротам Стены, были плотно, до отказа запружены людьми. Обычные жители, торговцы, ремесленники, матери с детьми вышли проводить Разведкорпус в поход. Это было необычно. Это было пугающе в своей новизне. Раньше, все долгие годы, их провожали едкими проклятиями, злыми плевками в спины или, в лучшем случае, глухим, презрительным равнодушием, называя нахлебниками, прожирающими налоги Корпусом Самоубийц. Теперь же их провожали со слезами на глазах, как спасителей. Как последнюю, хрупкую надежду человечества на жизнь без страха. Сотни, тысячи факелов жарко горели в руках горожан, озаряя предрассветный мрак колышущимся, оранжевым морем огня, пахнущим горящей смолой. — Верните нам стену Мария! — Отомстите за наших детей! — Эрен! Спаси нас! Капитан Леви! Командор Эрвин! Вперед! Отчаянные крики толпы сливались в единый, мощный, оглушающий гул, от которого мелкой дрожью вибрировала земля под копытами лошадей. Жан сидел верхом на своей крупной гнедой лошади. Он нервно проверял натяжение кожаной сбруи, похлопывая животное в перчатках по теплой, влажной шее, пытаясь успокоить и дрожащего коня, и колотящееся сердце внутри себя. Рядом с ним, стремя в стремя, выстроив идеальный клин, ехали Саша и Конни. Их юные лица были бледными как бумага, губы плотно сжаты, но взгляды — решительными. Чуть впереди, возглавляя их фланг — Эрен, Микаса и сосредоточенный Армин. Адель ехала с ним. Не на отдельной лошади рядом. В его сознании она сидела прямо позади него, в его собственном седле. Она обхватила его за талию тонкими руками, крепко прижавшись щекой к его широкой спине, защищенной курткой, точно так же, как тогда, под дождем в лесу. Жан физически, каждой мышцей спины чувствовал этот фантомный, сладкий, утешающий вес. Чувствовал фантомное тепло её тела сквозь плотную ткань своего зеленого плаща. Чувствовал, как её призрачные руки сжимаются на его кожаном поясе, даря опору. Это абсолютное, ненормальное ощущение присутствия давало ему невероятную, почти наркотическую уверенность в себе. Неуязвимость. Он знал, что её там нет. Его холодный, натренированный рациональный разум прекрасно понимал, что за спиной только пустой плащ и баллоны с газом. Но его израненное, кровоточащее сердце отчаянно нуждалось в этой красивой, спасительной лжи, просто чтобы продолжать биться и качать кровь в этом аду. — Жан! — сквозь плотный строй солдат неожиданно пробился Флегель Ривз. Новый, молодой глава Торговой гильдии, растолстевший, потный в своей дорогой куртке, но с полным решимости лицом, подбежал прямо к его лошади. — Эй, Жан! Подожди! Кирштайн удивленно посмотрел вниз с высоты седла, натягивая поводья. — Флегель? Что ты забыл здесь в такую рань? — Обещай, что вернешься живым! — крикнул торговец, сжимая пухлую, унизанную перстнями руку в кулак, глядя на него снизу вверх. Его глаза блестели от подступающих слез искреннего волнения. — Мы тут… мы все верим в вас! Вы — наша стена! И… Жан. Спасибо тебе. За то, что не бросил и спас меня тогда от полиции. Ты настоящий герой, Жан! Парень медленно кивнул. Сухо, коротко, без привычного кадетского пафоса или гордости. — Мы просто сделаем свою работу, Флегель. Ждите новостей. Мы вернемся. В этот момент над гудящей толпой, перекрывая шум тысяч голосов, раздался громкий, пронзительный, раскатистый как удар грома, голос Эрвина Смита. Командор стоял в самом авангарде, подняв обнаженный клинок высоко в небо. — ВОИНЫ! ВПЕРЕД! Массивные, колоссальные ворота Стены Роза начали медленно, мучительно подниматься вверх. Тяжелый, леденящий душу скрежет гигантских ржавых цепей и шестеренок эхом разнесся по району, открывая широкий путь в беспросветную темноту внешнего мира. В земли, принадлежащие титанам. Кони, почувствовав шпоры, синхронно рванули с места. Сотни тяжелых копыт ударили по брусчатке, высекая искры, создавая нарастающую вибрацию, похожую на локальное землетрясение. Зеленые плащи с «Крыльями Свободы» взметнулись за спинами солдат, как настоящие крылья хищных птиц. Ветер с воем ударил в лицо. Холодный, резкий, пробирающий до костей предрассветный ветер. Ветер свободы и неминуемой смерти. Жан пришпорил коня, пригибаясь к самой шее животного, сливаясь с ним в единое, стремительное целое. Он ни разу не оглянулся назад. На спящий город, на уютные дома, на грязную канализацию, где, как крыса, прятался его смертельный враг. Эммерих подождет. Эммерих никуда от него не денется. Сейчас перед ним была только одна глобальная цель. Стена Мария. Подвал Эрена. Истина, скрытая в нем. — Ты готова? — одними губами, не оборачиваясь, спросил он в свистящий в ушах ветер. — Всегда с тобой, Жан, — услышал он поразительно ясный, звонкий девичий шепот прямо у себя за спиной, легко перекрывающий грохот сотен копыт. — Только вперед. Не оглядывайся. Покажи им всем, чего мы стоим. Он резким, отточенным движением выхватил сменный клинок из ножен, прижал рукоять к губам целуя и высоко поднял его вверх, присоединяясь к яростному, оглушительному боевому кличу своего отряда, рвущегося в темноту. В идеально отполированном лезвии его меча ярко и слепяще отразился первый, кроваво-красный луч восходящего солнца. Исторический поход на Шиганшину начался. Жан Кирштайн ехал прямиком в ад. Но он ехал туда не один. С ним была его преданная стая. И с ним был его личный, святой призрак, защищающий его от безумия. И горе тем, кто посмеет сегодня встать у них на пути.

***

Стена Мария. Район Шиганшина. Рассвет. Солнце медленно, словно нехотя и мучительно, выползало из-за далекого горизонта, заливая мир холодным, тревожным золотом, напрочь лишенным тепла. Его косые, бледные лучи не грели остывшую за ночь землю — они лишь безжалостно, как свет в операционной, высвечивали уродливые шрамы на теле этого мира. Гигантская, циклопическая тень Стены Мария, отбрасываемая восходящим светилом, лежала на разрушенном городе, как тяжелый, непроницаемый могильный саван, скрывающий под собой гниющие кости прошлого. Солдаты Разведкорпуса стояли на самой вершине пятидесятиметровой стены, выстроившись в тонкую зеленую линию, хрупкой нитью отделяющую небо от бездны. Сотни плащей с «Крыльями Свободы» яростно, безумно трепетали на резком, пронизывающем до костей утреннем ветру. Эта плотная ткань создавала единый, ритмичный, хлопающий шум — флап-флап-флап — похожий на учащенное биение огромного, испуганного сердца целой армии. Жан Кирштайн стоял на самом краю. Носки его кожаных сапог наполовину нависали над головокружительной, серой пустотой. Он смотрел вниз, не моргая, позволяя холодному ветру высушивать глаза. Шиганшина. Город-призрак. Проклятое место, огромная братская могила, где пять лет назад рухнул их привычный, безопасный мир и начался этот бесконечный кошмар. С высоты птичьего полета брошенные улицы казались игрушечными, пугающе ненастоящими. Дома, безжалостно раздавленные ударами обломков ворот и тяжелыми ногами титанов, давно поросли густой, дикой травой и изумрудным мхом. Проломленные красные черепичные крыши напоминали раздробленные грудные клетки огромных животных. Дороги потрескались, словно вены на руках больного старика, а сквозь вековую брусчатку упрямо пробивались молодые, сильные деревья. Природа медленно, слепо, но неотвратимо пожирала следы человечества, равнодушно стирая память о том, что здесь когда-то пахло свежим хлебом и смеялись дети. Но самым страшным в этом утреннем пейзаже была не разруха. Самым страшным, давящим на барабанные перепонки и рассудок, была тишина. Абсолютная. Вакуумная. Звенящая в висках, неестественная тишина. Не было ни утреннего пения птиц, ни шелеста листвы, ни шума ветра внизу, в запутанном мертвом лабиринте улиц. И, что самое главное, от чего кровь стыла в жилах и превращалась в ледяную крошку, — ни одного титана. Ни единого. Обычно эти безмозглые твари бродили здесь плотными толпами, бесцельно слоняясь, привлеченные фантомным, давно исчезнувшим запахом людей. Но сейчас город был мертв. Стерильно, подозрительно, искусственно мертв. Словно кто-то невидимый и невероятно могущественный просто выключил жизнь гигантским рубильником, притаившись в тени разрушенных домов. — Это неправильно… — едва слышно, одними побелевшими губами прошептал Эрен, стоящий плечом к плечу с Жаном. Его пальцы, затянутые в перчатки, до онемения сжимали рукояти сменных клинков. Кожа скрипела от напряжения, а костяшки резко проступили сквозь ткань. Его расширенные зеленые глаза лихорадочно, затравленно, как у загнанного зверя, бегали по руинам. Он отчаянно пытался найти врага, зацепиться хоть за какое-то мимолетное движение, за ползущую тень, за случайный блик света на стекле. — Где они? Где хоть кто-нибудь? Они должны быть здесь! Это их территория! Армин, стоявший чуть поодаль, медленно, словно в тяжелом сомнамбулическом сне, опустил бинокль от глаз. Его лицо, обычно мягкое, сейчас было бледным, как старое полотно, а на высоком лбу выступила холодная, липкая испарина. Его руки мелко, предательски дрожали, и он безуспешно пытался спрятать их под плащом. — Они знают, что мы здесь, — тихо, сдавленно сказал Армин. В его сорванном голосе звучал первобытный, парализующий ужас внезапно пришедшего понимания. — Я видел следы костров на внутренней стороне стены. Черная зола... она холодная, но не старая. Костровища ровные. Они сидели там. Они пили чай. Они методично ждали нас. Это не оборонительный рубеж, Эрен. Это идеально спланированная засада. Командор Смит стоял впереди всех, неподвижно, как монолитная статуя, высеченная из белого гранита. Он величественно возвышался над напряженным строем своих солдат. Его плащ словно окаменел, ветер не смел его трепать. Ледяной, пронзительно-голубой взгляд Командора медленно, сектор за сектором сканировал местность, словно пытаясь силой воли прожечь древний камень насквозь и увидеть то, что скрыто от простых смертных. — Армин, — спокойно, властно, но абсолютно безэмоционально произнес Эрвин. Он не повышал голоса, но этот ровный баритон разрезал свист ветра и был отчетливо слышен каждому солдату. — Твои предположения? Где именно враг? Арлерт вздрогнул всем телом, словно от удара током. Его гениальный мозг лихорадочно заработал на пределе возможностей, перебирая сотни тактических вариантов в секунду. — Здания… нет, они слишком малы и разрушены, чтобы спрятать разумных Титанов или целую армию. Лес гигантских деревьев слишком далеко, они не успели бы добежать оттуда незамеченными при нашем приближении. Под землей? Нет, почва здесь каменистая, копать тоннели слишком сложно и долго, мы бы заметили отвалы земли… Взгляд Армина растерянно упал под ноги. На саму Стену. На гигантскую, монолитную кладку. На древние трещины, скрепляющие блоки. На то, как вообще строились эти колоссальные, неестественные сооружения из застывших колоссов. В его расширенных голубых глазах внезапно вспыхнула догадка. Страшная, немыслимая, ломающая привычную логику, но единственно верная. — В стене… — выдохнул он, отшатываясь назад. Его дыхание сбилось. — Враг может быть прямо внутри стен! Как тогда, во время боя с Энни в Стохессе! Там есть пустоты между блоками! Они не ждут нас в городе, они прячутся прямо под нашими ногами, внутри камня! Эрвин лишь едва заметно кивнул. Ему не нужны были долгие доказательства, ему нужна была рабочая стратегия, и Армин её дал. Решение было принято мгновенно, без колебаний. — Всем отрядам! — голос Командора, усиленный многолетним командирским опытом и акустикой высоты, перекрыл свист ветра, разрывая оцепенение солдат. — Рассредоточиться по периметру! Разделиться на две группы: внутренняя и внешняя сторона! Спускаемся на приводах! Простукивать поверхность стены! Искать любые, малейшие пустоты под камнем! Если враг прячется там — выкурить его клинками! Исполнять! Ш-ш-ш-шух. Сотни стальных тросов одновременно выстрелили из УПМ, с пронзительным металлическим визгом вонзаясь в древний, твердый камень. Солдаты посыпались с края стены, как зеленый, смертоносный дождь, уходя в бездну свободного падения. Жан летел вниз, умело, на одних рефлексах маневрируя вдоль отвесной, щербатой каменной кладки, покрытой слоем вековой въевшейся пыли. Ледяной ветер оглушительно свистел в ушах, раздувая волосы и обжигая щеки. Баллоны на бедрах злобно шипели, выбрасывая плотные белые струи сжатого газа, гася скорость падения. Рядом с ним, стараясь держать строй, работали новобранцы из его группы. Среди них был Марло Фройденберг — тот самый парень из Полиции с нелепой, смешной стрижкой «под горшок», но с честными, полными фанатичной решимости глазами. Марло тяжело дышал, его лицо блестело от пота напряжения, но он старался держаться максимально близко к Жану, дотошно копируя его движения, отчаянно ища в командире ту самую уверенность, которой ему самому не хватало на этой жуткой высоте. — Стучите рукоятями мечей! — крикнул Жан, срывая голос, стараясь перекричать гул ветра в ущелье между стеной и землей. Он завис на натянутых тросах на уровне середины стены, болтаясь над пугающей пропастью, но его движения оставались выверенными и скупыми. — Слушайте звук отдачи! Монолитный камень звучит глухо и тяжело! Любая звонкая нота, любое долгое эхо, любая пустота — это наш сигнал! Не пропустите ни одного квадратного метра! Враг может быть где угодно! Дзынь. Дзынь. Тук. Сотни тяжелых металлических рукоятей УПМ начали ритмично ударять по древнему, равнодушному камню. Этот звук — методичный звук поиска затаившейся смерти — был монотонным, гипнотизирующим. Он был похож на синхронную работу сотен обезумевших часовщиков, отмеряющих время до конца света. Жан работал абсолютно механически, как машина. Удар стальной рукоятью. Звук глухой, отдает в запястье. Выброс газа. Шаг в сторону по вертикальной стене, переступая сапогами. Снова удар. Снова шаг. Его мысли были холодными, сфокусированными и острыми, как сталь его свежих сменных лезвий. Его личный, животный страх высоты и смерти был надежно заперт глубоко внутри, под тяжелым, амбарным замком функционального безумия и солдатского долга. «Где ты, Райнер? — думал Жан, прищурившись, до рези в глазах вглядываясь в каждую мелкую трещину, в каждый скол, ища неестественные, свежие швы замазки. — Я точно знаю, что ты здесь. Я чувствую твою вонь. Ты сидишь в темноте и наблюдаешь за нами из своей тесной норы, как жирная крыса, ждешь идеального момента, чтобы вылезти и вонзить нож в наши спины». Рядом с ним, абсолютно невидимая для всех остальных, парила Адель. Она не использовала громоздкие приводы. Она не тратила газ. Она просто была там, в пустом воздухе над пропастью, легко и непринужденно нарушая все законы гравитации, физики и логики. Её распущенные золотистые волосы развевались в странном, замедленном темпе, совершенно не подчиняясь резким порывам ветра, бьющего в стену. Её бледное лицо было красивым, строгим и абсолютно безмятежным. Она была спокойна, как сама неизбежная смерть. — Там, — внезапно прошептала она. Её голос не прозвучал в воздухе — он скользнул прямо в сознание Жана, звуча отчетливее и громче ревущего ветра. Она подняла свою изящную, полупрозрачную руку и плавно указала куда-то вправо и вверх, по диагонали от него. — Следи за Марло, Жан. Он слишком возбужден. Он слишком сильно спешит доказать свою полезность. Он найдет его. Будь готов. — Командир Жан! — восторженный, звонкий, дрожащий от зашкаливающего адреналина крик Марло разнесся над безмолвной стеной, многократно отражаясь от камня. — Я нашел! Здесь! Сюда! Паренек висел метрах в двадцати правее Жана. Он только что изо всех сил ударил тяжелой рукоятью меча по подозрительному, чуть более светлому и гладкому участку древней кладки. Бум. Звук был абсолютно другим. Он был пустым. Гулким и звонким, словно удар в гигантский, пустой натянутый барабан. С камня тут же, как сухой снег, посыпалась мелкая штукатурка, обнажая тонкую, ровную, искусственную темную щель по периметру блока. Марло, сияя от наивной гордости за свою невероятную находку, неосмотрительно подался всем корпусом вперед. Он приблизился вплотную к стене, пытаясь заглянуть в образовавшуюся темную щель, совершенно забыв про все инструкции об осторожности. — Здесь огромная пустота! Я вижу темноту внутри… Внутри Жана все мгновенно оборвалось и похолодело. Кровь отхлынула от лица. — ВСЕМ НАЗАД!!! — заорал Кирштайн не своим, диким, срывающимся голосом. Он почувствовал, как короткие волосы на затылке встают дыбом от чистейшего животного ужаса. — МАРЛО, ОТХОДИ! ТРОСЫ НАЗАД, ЖИВО!!! Но было катастрофически поздно. Время словно замедлилось, а потом с хрустом треснуло пополам. Стена в том самом месте, где беспечно висел Марло, буквально взорвалась изнутри. Огромный кусок массивной каменной кладки, выбитый чудовищным, нечеловеческим таранным ударом ноги изнутри пустоты, вылетел наружу, как пушечное ядро, выпущенное в упор при осаде крепости. Тяжелый камень вскользь сбил паренька с траектории, с тошнотворным хрустом ударив его в плечо. Новобранец пронзительно, дико закричал от боли, его закрутило на натянутом тросе, он полностью потерял пространственную ориентацию, беспомощно, как сломанная кукла, болтаясь в воздухе над пропастью. Из густого, серого облака известковой пыли и летящей каменной крошки, как разъяренный демон, вырвавшийся из преисподней, вылетела человеческая фигура. Человек. Одетый в знакомый зеленый плащ Разведкорпуса, но без единой эмблемы. Широкие, как у быка, плечи, мощная шея, короткие светлые волосы, искаженное напряжением лицо. Райнер Браун. Мир для Жана сузился до одного-единственного, растянутого во времени кадра. Райнер вылетел из своего каменного укрытия прямо в пустоту, с двумя обнаженными клинками наголо. Его мускулистое лицо было перекошено гримасой предельного, отчаянного напряжения. Он находился в свободном падении, но его цель была ясна и расчетлива — ближайший, самый уязвимый солдат. Тот, кто обнаружил его и поднял тревогу. Марло. Райнер с пугающей скоростью замахнулся клинком, собираясь одним точным движением перерезать натянутый трос беспомощно крутящегося новобранца и отправить его в смертельный полет к твердому подножию стены. Это была быстрая, стопроцентно верная смерть. Но Жан среагировал. Он среагировал не как тренированный солдат, который думает, оценивает обстановку, взвешивает риски и последствия атаки в воздухе. Он среагировал на чистых, вбитых в подкорку инстинктах. На той самой слепой, звериной ярости, которую он бережно копил, сжимал внутри себя все эти недели. И на ледяном голосе Адель в своей голове, кричащем всего одно слово: «БЕЙ!» Он сжал гашетку газа на рукояти до самого упора. Он вдавил её в металл так сильно, что спусковой механизм больно врезался в кожу через толстую кожу перчатки. Баллоны за его спиной истошно зашипели, выбрасывая струю плотного газа под диким, нерасчетным давлением. Его тело рвануло по диагонали вперед с такой скоростью, что потемнело в глазах. Он перегружал механизмы приводов, работая на самом пределе физических возможностей снаряжения. Стальные тросы натянулись со звенящим звуком лопающейся гитарной струны. — РАЙНЕР!!! — звериный рев Жана, полный концентрированной, черной ненависти, заглушил даже пронзительный свист ветра. В самый последний момент, за микроскопическую долю секунды до того, как острая сталь клинка Райнера коснулась натянутого троса Марло, Жан, как пущенная из арбалета стрела, врезался в предателя всем своим тяжелым телом. УДАР. Это было жуткое столкновение двух летящих локомотивов в воздухе. Оглушительный скрежет сминаемых коробов с лезвиями, глухой, тошнотворный удар тяжелых костей о кости, сбитое дыхание. Оба, сцепившись, отлетели в сторону от вертикали стены. Они с силой ударились спинами о неровные выступы камней, мгновенно запутавшись в собственных тросах. Они покатились вниз вдоль стены, кувыркаясь, пронзительно скрежеща металлом портупей о древний камень, высекая во все стороны снопы ярких оранжевых искр. Их анкера, вбитые в стену выше, жалобно заскрипели, готовые вырваться из камня под двойным весом, но каким-то чудом выдержали. Они резко остановились и повисли на одной прочной, спутанной связке натянутых тросов. Они болтались, сцепившись в смертельном клинче, лицом к лицу, на головокружительной высоте тридцати метров над острыми камнями земли, покачиваясь, как огромный маятник. Райнер, тяжело, со свистом хватая ртом воздух, поднял голову. Его лицо было густо покрыто серой цементной пылью, на мужественной скуле кровоточила глубокая, свежая царапина от камня. Но в его желтых, нечеловеческих глазах не было ни капли животного страха или паники падающего человека. Там была лишь вековая, свинцовая усталость проклятого солдата, который всю жизнь ведет бесконечную, грязную войну. И холодная, прагматичная решимость опытного убийцы, который просто должен выполнить свою работу до конца. — Жан… — тяжело выдохнул Райнер, с огромным физическим усилием блокируя рубящий удар клинка шатена своим мощным левым предплечьем, защищенным жестким, толстым кожаным наручем. Тонкое лезвие с противным, режущим уши визгом проскользило по плотной защите, срезая верхний слой дубленой кожи. — Ты всегда... ты всегда лезешь не в свое дело, лошадиная морда. Вечно ты мешаешь. Почему ты просто не сдохнешь и не избавишь нас от проблем? Жан висел в неестественной позе, жестко уперевшись ногами в отвесную стену, чтобы создать мощный рычаг. Он давил на рукоять своего скрещенного клинка всем весом своего тела, наваливаясь сверху, отчаянно пытаясь продавить глухую защиту титана и достать до пульсирующего горла Райнера. Лицо Кирштайна было искажено такой жуткой гримасой чистой, дистиллированной, бешеной ненависти, что в этот момент он сам был пугающе похож на кровожадного титана, случайно запертого в человеческом обличье. — Сдохни! — прошипел Жан прямо ему в лицо, брызгая слюной, его глаза были безумными. — Просто сдохни, лживая тварь! За Марко! За весь 104-й отряд! За всех невинных, кого ты, ублюдок, сожрал! Но Браун был физически сильнее. Гораздо сильнее обычного человека. Его мышцы вздулись под курткой, и он начал медленно, неумолимо, с глухим рычанием отжимать дрожащий от чудовищного напряжения клинок Жана от своего лица. Его разбитые губы растянулись в кривой, жестокой, расчетливой провокационной усмешке. Райнер, проведший с ними три года, знал, как выбить психологическую почву из-под ног этого эмоционального парня. Он знал его самые уязвимые, кровоточащие болевые точки лучше, чем кто-либо другой. — А я ведь слышал столичные новости, Жан, — прохрипел блондин, не мигая глядя ему прямо в расширенные, черные от ярости зрачки. Он дышал тяжело, но говорил уверенно. — Птичка допелась? Доигралась в шпионов? Жан замер, словно напоровшись на невидимое копье. Его сбитое дыхание мгновенно перехватило спазмом. Давление его рук на стальной клинок на одну роковую секунду ослабло от шока. — Заткнись… — выдохнул он, чувствуя, как слабеют пальцы. — Адель, да? — безжалостно продолжал Райнер, тонко чувствуя слабину врага. Он надавливал своим низким голосом, как грязным, ржавым ножом на открытую, гноящуюся рану. — Жаль. Мне искренне жаль. Очень красивая была сучка. И чертовски полезная в постели политики. Бертольд даже расстроился, когда узнал. Мы-то думали, она гораздо поумнее, чем связываться с таким вспыльчивым неудачником, как ты. Но, видимо, она оказалась такой же слабой и никчемной внутри. Это был запрещенный удар ниже пояса. Райнер бил в самое больное, расчетливо надеясь, что Жан полностью потеряет контроль над собой, впадет в слепую, неконтролируемую истерику, совершит фатальную ошибку в маневре и откроется для одного смертельного удара клинком в живот. — Она хоть кричала, Жан? — шептал Райнер, опасно приближая свое лицо. Его глаза сверкали безумием воина, загнанного в угол. — Когда её резали как свинью. Она плакала? Она звала тебя? "Жан, помоги мне!" А ты где был? Ты, как всегда, опоздал. Ты всю жизнь опаздываешь, Жан. К Марко, к ней. Ты никого не можешь спасти. Ты просто бесполезный, жалкий мусор. В воспаленной голове Кирштайна с оглушительным звоном взорвалась ослепительная белая вспышка. Перед внутренним взором возникла картина: он увидел Адель. Мертвую. Залитую густой кровью. Лежащую на холодном алтаре собора. Её серые стеклянные глаза. Райнер, чувствуя, как дрожит тело противника, ждал горячих слез. Ждал бессмысленного крика отчаяния. Ждал, что рука с клинком окончательно дрогнет и опустится. Но вместо этого… Сведенное судорогой гнева лицо Жана вдруг необъяснимо разгладилось. Звериная, горячая ярость исчезла из его глаз, словно её мгновенно смыло ледяной морской волной. На её месте появилась маска. Абсолютно пустая, ледяная, непроницаемая и по-настоящему страшная маска человека, который уже давно умер внутри и которому больше совершенно нечего терять. Рядом с замершим лицом Райнера, прямо в пустом воздухе над пропастью, возникло четкое лицо Адель. Она смотрела на связанного тросами предателя с невероятным, холодным, истинно королевским презрением. — Он лжет тебе, Жан, — прошелестел её голос в голове. — Он чувствует, что проигрывает. Он до смерти боится тебя. Он пытается сломать тебя словами, потому что он сам давно и безнадежно сломан. Накажи его за Марко. Накажи его за всё. — Ты очень сильно ошибаешься, Райнер, — тихо, пугающе спокойно, почти ласково сказал Жан. Он резко, абсолютно неожиданно для напряженного противника, полностью убрал свое давление со скрещенных клинков. Райнер, вложивший все свои колоссальные силы в сопротивление напору, внезапно лишившись точки опоры, с размаху провалился всем корпусом вперед, теряя равновесие в воздухе. И в этот самый миг Жан, гениально используя инерцию движения врага, подался навстречу и со всего размаху ударил его своим лбом прямо в переносицу. ХРУСТ. Звук ломающейся лицевой кости был сочным, влажным, тошнотворно-громким даже на ветру. Райнер протяжно взвыл, отшатнувшись назад, рефлекторно запрокидывая голову. Густая, темная, горячая кровь обильным фонтаном брызнула из раздробленного носа, мгновенно заливая ему желтые глаза, ослепляя, забивая рот и носоглотку металлическим вкусом. — Она не кричала, — зловещим шепотом произнес Жан. Одновременно с этим он невероятно ловким, отработанным движением кисти перехватил рукоять своего правого клинка обратным, кинжальным хватом. И с пугающей, жестокой силой вонзил длинное стальное лезвие Брауну прямо в правое плечо. Клинок глубоко вошел в сочленение массивных мышц, с омерзительным звуком пробивая плоть и руку насквозь, громко скрежеща по кости ключицы, буквально пригвождая тяжелого Бронированного титана к камням стены. — ААААГХ! — крик ослепленного Райнера был полон неподдельной боли и глубокого, дезориентирующего шока. — Она выбрала свою смерть сама, — монотонно продолжал Жан, глядя ему в лицо. Он безжалостно, глядя прямо в глаза врагу, начал медленно проворачивать ребристое лезвие в живой, кровоточащей ране, наслаждаясь каждым миллиметром чужих мучений. — Она оказалась в сто раз сильнее тебя, Браун. Сильнее нас всех вместе взятых. И она ушла абсолютно свободной. В отличие от тебя, раба. Райнер тяжело, с хрипом дышал, глядя на Жана одним заплывшим, залитым кровью глазом с неподдельным, искренним ужасом. Он совершенно не узнавал этого человека. Перед ним был не тот мягкотелый, вечно сомневающийся, эгоистичный Жан из 104-го кадетского выпуска, который мечтал отсидеться в безопасности во Внутренней полиции. Перед ним висел безжалостный, холодный демон мести. Палач. — А ты… — шатен плавно занес второй, чистый клинок для финального удара. Он тщательно прицелился точно в открытую, беззащитную шею, чтобы одним точным, мощным ударом отрубить голову предателю и навсегда закончить это безумие. — Ты просто кусок говорящего мяса, запертый в своей консервной банке. Но в этот момент плотная тень упала на них сверху. Стремительная, бесшумная, смертоносная тень. Капитан Леви. Сильнейший воин человечества падал с пасмурного неба, как черный, пикирующий коршун, вращаясь в невероятном, слепящем смертельном вихре. Его сверкающие клинки, сжатые обратным хватом, были неумолимо нацелены точно в затылок пригвожденного к стене Райнера. Добить. Уничтожить одним ударом. Вырезать из истории. Райнер Браун, ослепленный болью, залитый кровью и парализованный страхом, спинным мозгом понял: это абсолютный конец. Он, раненый и скованный, ни за что не выстоит против обезумевшего Жана и пикирующего Аккермана в своей уязвимой человеческой форме. Секунда промедления — и он труп без головы. Он сделал единственное, что мог сделать загнанный в ловушку зверь. Он издал нечеловеческий, булькающий рык, похожий на рев раненого медведя. Он изо всех сил оттолкнулся тяжелыми сапогами от каменной кладки стены, мощным рывком тела буквально вырывая глубоко застрявший клинок Жана из своего правого плеча вместе с кровавыми кусками мяса и порванных сухожилий. Фонтан артериальной крови хлынул широким потоком, ярко окрашивая древние серые камни стены в глянцево-алый цвет. Райнер, потеряв опору, стремительно полетел спиной вниз, в свободное падение к земле, широко раскинув кровоточащие руки крестом, как распятый. — ЖАН, ТРОСЫ НАЗАД!!! — истошно заорал Леви, экстренно тормозя в воздухе выбросом газа, мгновенно считывая ситуацию и понимая, что сейчас неизбежно произойдет. Райнер, стремительно падая спиной к далекой земле, посмотрел вверх, на стену. На его лице, представляющем собой жуткую маску из серой пыли и свежей крови, была написана дикая смесь вины, животной боли и фанатичной, непробиваемой решимости марлийского воина, идущего на верную смерть ради своей миссии. Он поднес искалеченную, сильно кровоточащую правую руку к открытому рту. Его желтые глаза встретились с карими глазами Жана в последний, короткий раз перед катастрофой. Кусь. Зубы сомкнулись на плоти. Ослепительная, ветвистая, обжигающая желтая вспышка молнии с оглушительным треском разорвала пасмурное утреннее небо. Она ударила с небес прямо в летящую вниз фигуру человека. Мир внизу буквально взорвался. Чудовищная, всесокрушающая сферическая ударная волна от трансформации, смешанная с клубами раскаленного добела пара и разрядами желтого статического электричества, с дикой силой ударила в основание Стены Мария. Жана и Леви, как невесомых тряпичных кукол, подбросило и с размаху швырнуло о твердые камни кладки, жестко выбив весь воздух из легких. Каменная крошка и осколки размером с кулак посыпались сверху смертоносным градом. Стальные тросы их приводов натянулись до предела и отчаянно зазвенели, готовые в любую секунду лопнуть, как гнилые нитки. Внизу, у самого подножия стены, в непроницаемых, густых клубах кипящего, белого пара, медленно и величественно поднималась исполинская, пятнадцатиметровая фигура. Огромные, желтые бронированные пластины с тяжелым, пугающим лязгом вставали на свои места, формируя абсолютно непробиваемый, совершенный панцирь на переплетенных красных мышцах. Бронированный Титан выпрямился. Он страшно взревел, запрокинув тяжелую бронированную голову к небу. Он с шумом выпустил струи обжигающего пара из раздвинутой клыкастой пасти. И этот низкий, вибрирующий рев, полный первобытной, титанической мощи, ярости и вызова, до основания сотряс древний фундамент разрушенной Шиганшины. Жан безвольно висел на натянутом тросе, надрывно кашляя от забившей легкие каменной пыли. Он судорожно хватал пересохшим ртом горячий, обжигающий гортань воздух, насквозь пропахший едким озоном и серой. Он немигающе смотрел вниз, прямо на гигантского монстра. Густая, теплая кровь из рассеченной острым осколком камня брови заливала ему правый глаз, застилая обзор красным, но он даже не попытался вытереть её. Его разбитые губы медленно растянулись в очень злой, кривой, по-настоящему безумной и кровожадной улыбке. — Беги, Райнер… — хрипло прошептал он, сжимая рукояти своих клинков с такой чудовищной силой, что механизмы заскрипели в руках. — Беги, прячься, как трус, в свою толстую броню. Запрись в ней. Тебе это уже не поможет. Рядом с ним, прямо в клубах оседающего, горячего пара, медленно проступил удивительно четкий, мягко светящийся силуэт Адель. Она легко, почти невесомо положила свою полупрозрачную руку на его напряженное плечо. Её прикосновение было пронзительнее и холоднее зимнего льда, но одновременно тяжелее самой прочной стали. — Прекрасный удар, Жан, — нежно прошептала она ему на ухо. И в её звенящем голосе сейчас звучала не человеческая любовь, а ледяная, кровавая гордость валькирии. — Ты серьезно задел его. Ты заставил великого воина истекать кровью и бежать. Он боится тебя. Не останавливайся. Продолжай. — Я только начал, — тихо ответил Жан в горячую пустоту воздуха, не отрывая горящего взгляда от светящихся глаз Бронированного титана, стоящего в руинах внизу. — Я вырежу и выпотрошу тебя из этой консервной банки, Райнер. Клянусь. Мы идем за тобой.