9. Сломанные крыши и кармические долги

Какаши всегда считал, что рутина — лучший щит от навязчивых мыслей. Его жизнь за последний месяц превратилась в идеально отлаженный, почти бездушный механизм, где каждой детали было отведено своё строгое место. Подъём затемно, когда город ещё только начинал неуверенно потягиваться в предрассветной дымке, окрашивая небо в цвет сырого бетона. Короткая, бодрящая пробежка с Паккуном по пустынным улицам, когда холодный октябрьский воздух обжигал лёгкие и начисто вымывал из головы вязкие остатки сна. Тренировка на спортплощадке — монотонные, выматывающие подтягивания и отжимания до тех пор, пока мышцы не начинали гореть тупым огнём, а сознание не становилось чистым и острым, как отполированное лезвие. Затем — неизменный ритуал: дерьмовый кофе из автомата на углу, который вряд ли имел право называться кофе, но выполнял свою функцию, как пуля — убивал остатки усталости. И наконец, смена. Двенадцать часов предсказуемого хаоса, напряжённого ожидания и редких, адреналиновых выбросов. Когда сирена оглушала всё вокруг, время замирало, и нужно было действовать на чистом автомате, не думая, не чувствуя, просто делая свою работу. Именно в эти часы он чувствовал себя наиболее живым. Или, по крайней мере, наиболее понятным самому себе. Возвращался он всегда выжатым, но с этим странным чувством выполненного долга. Приготовить ужин, механически покормить Паккуна, который неизменно встречал его у двери, яростно виляя задом и похрюкивая от нетерпения. А потом… потом наступало самое сложное время. Вечер. Время, когда город затихал, шум дорог превращался в ровный гул, а призраки прошлого беспрепятственно выходили из тени. Он садился за компьютер, и его мир сужался до светящегося прямоугольника монитора. Папка с расследованием. За последний месяц она разрослась, наполнилась сканами, таблицами и фотографиями, но ни на йоту не стала понятнее. Он и Обито, как два слепых крота, рыли тоннели в полной темноте, надеясь наткнуться на корень, но находя лишь пустоту. Анонимные письма приходили с завидной регулярностью, но они словно дразнили их, подсовывая крохи информации, которые невозможно было пришить к делу.

«Проверьте цепочку субподрядчиков по тендеру №734-ЦХ. Обратите внимание на фирму-однодневку «Красный дракон», ликвидированную через неделю после пожара».

«Финансирование избирательной кампании депутата Танаки на 60% поступило от благотворительного фонда «Белый лотос». Учредитель фонда — дальний родственник Хиаши Хьюги».

«Первоначальный проект реконструкции квартала, предложенный «Хьюга Корпорейшн», предполагал полный снос интерната «Узумаки» и постройку на его месте элитного жилого комплекса. Городской комитет по архитектуре отклонил проект как «не соответствующий историческому облику района».

Какаши вбивал данные, строил бесконечные логические схемы, соединял имена стрелочками, которые в итоге превращались в запутанный клубок. Получалась паутина, в самом центре которой неподвижно сидели кланы Учиха и Хьюга, но не было той самой нити, за которую можно было бы дёрнуть, чтобы вся эта монументальная конструкция рухнула. Всё упиралось в стену вежливого молчания, в бесследно исчезнувших свидетелей и в полное отсутствие внятного мотива. Бизнес-конкуренция? Для таких людей, как Хиаши Хьюга, поджог приюта казался слишком грязным и рискованным методом. Иногда, в минуты особенной усталости, Какаши ловил себя на том, что его взгляд самопроизвольно скользил по экрану в поисках имени «Харуно». Глупость. Какое отношение её розоволосые проблемы могли иметь к делу Рин? И всё же, его рутина изменилась с её появлением. Раньше его вечера были по-настоящему тихими. Теперь же он, сам того не осознавая, начал подстраиваться под её график. Он ловил звуки её жизни сквозь бетонные перекрытия. Прислушивался к знакомому грохоту старой кофемолки по утрам, который из раздражающего шума превратился в своего рода маркер безопасности — признак того, что мир всё ещё вращается в своём обычном ритме. А потом в её жизни появился Он. Учиха. Саске. Какаши впервые увидел их вместе случайно, когда возвращался с тяжелой ночной смены. Глаза слипались от усталости, но он мгновенно опознал знакомый силуэт у подъезда. Сакура, что-то оживлённо рассказывая, активно жестикулировала, её лицо светилось тем самым живым светом, который так диссонировал с серыми стенами их района. А Саске… Саске просто стоял. Засунув руки в карманы безупречного пальто, он смотрел на неё с видом холодного, снисходительного одобрения. Именно так смотрят на хорошо выдрессированного питомца, который выполнил забавный трюк. Какаши остался в машине, не желая мешать этому идиллическому (или не очень) моменту. Наблюдая, как они исчезают в подъезде, он почувствовал, как что-то едкое и неприятное кольнуло его под рёбра. Это не была ревность в её классическом понимании. Скорее, это было острое раздражение профессионала, который видит, как потенциально сильный игрок добровольно сдаёт позиции. Раздражение от того, что эта язвительная, острая на язык девчонка, способная мастерски парировать его лучшие колкости, позволила себя «приручить» этому глянцевому фазану. «Ну конечно, — мысленно фыркнул он, наконец вылезая из машины. — Нашла себе принца из журнала. Теперь ей не до утренних перепалок и словесных дуэлей. И отлично. Мне покой только на руку». Но его собственный внутренний голос звучал фальшиво. Паккун, который теперь каждое утро тыкался носом в дверь именно в тот час, когда Сакура обычно уходила в университет, лишь подтверждал его поражение. Ему стало скучно. Скучно без их непредсказуемых столкновений, без её вспыльчивости, без того странного заряда искренности, который она, сама того не зная, вносила в его стерильное существование.

***

Когда в общем коридоре раздались первые приглушённые крики, Какаши как раз пытался сосредоточиться на новом романе Джирайи. Он оживился, слух обострился, инстинктивно вычленяя знакомые голоса из фонового шума дома. Когда дверь соседней квартиры захлопнулась с такой нечеловеческой силой, что на его собственной стене дрогнула рамка с фотографией, стало ясно — это не просто размолвка. Это финал. Какаши и Паккун обменялись долгими, многозначительными взглядами. Пёс насторожил уши и тихо хрюкнул. Какаши попытался снова погрузиться в чтение, но строчки расплывались. Внимание упрямо цеплялось за обрывки чужой драмы: её возмущённый, срывающийся голос, его низкие, монотонные, ледяные ответы. Слушать это было физически неприятно, словно кто-то скреб пенопластом по стеклу. После той встречи в лифте, где он застал её с Учихой, их привычный обмен колкостями практически сошёл на нет. Какаши сам приложил к этому руку — он мастерски избегал встреч. То выйдет на прогулку на полчаса раньше, то затаится в прихожей, услышав поворот её ключа. Это было бегство, и он это знал. Идея с хеллоуинской вечеринкой, которая ещё недавно казалась забавной перспективой досадить Харуно, теперь и вовсе вызывала лишь глухое раздражение. Когда за стеной наконец всё стихло, воцарилась гробовая, звенящая тишина. Какаши несколько секунд сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом медленно пожал плечами. — Ну, что поделать, — негромко произнёс он в пустоту комнаты. — Жизнь — штука неоднозначная. Он поднялся, чувствуя, как воздух в квартире стал спёртым, словно чужое горе просочилось сквозь бетон. — Пойдём, десант, — сказал он Паккуну. — Проветримся. Они вышли на улицу. Октябрьский вечер был свежим, почти морозным. Ноги сами понесли его к той самой кондитерской, откуда Сакура когда-то принесла ему пирожные. Это был идиотский порыв, который он даже не пытался анализировать. Он зашёл внутрь, взял точно такой же набор и вышел, сжимая в руке коробку с изящной лентой. В фойе дома он столкнулся с Хинатой и встревоженным блондином. «Группа поддержки», — мелькнуло в голове. Они проскочили мимо, не глядя на него, их лица были озабоченными. И тут он застыл в нерешительности. Пирожные в его руке вдруг стали казаться нелепыми и обжигающе не к месту. Тащить их ей сейчас, после только что отгремевшего скандала? Глупо. Заявляться с таким дурацким визитом? Совершенно неправильно. Это был бы жест слабости, вмешательства, признания того, что он... что? Что ему не всё равно? Вернувшись в квартиру, он развязал ленту, открыл коробку и, достав одно пирожное, откусил половину. Сладкий крем и безвкусный бисквит. Вторую половину, недолго думая, сунул в пасть Паккуну, который тут же радостно его проглотил. Остальные он оставил для Обито — тому, в его вечной спешке, всегда было не до нормальной еды. Устроившись на диване, он снова взял в руки книгу Джирайи, но на этот раз чтение не шло. Строчки расплывались перед глазами. В голове упрямо стоял грохот захлопнувшейся двери и гробовая тишина, что воцарилась следом. И странное, непривычное чувство — не злорадства, а чего-то другого, чего он не мог и не хотел определить. Это было похоже на знакомое чувство вины, но направленное не на себя, а вовне. На того, кто посмел так громко ломать что-то хрупкое. От безделья он зашёл в мессенджер. Пальцы потянулись написать Обито, но он передумал — тот был на суточном дежурстве. Он бесцельно листал ленту: милые видео с собаками, потом клипы с танцующими девушками. Их движения, ещё вчера казавшиеся забавными, сегодня выглядели глупо и начали откровенно раздражать. Всё было каким-то пустым и бессмысленным. В раздражении он переключился на домовой чат. Там, как обычно, кипела своя, мелкая жизнь: то сплетня о том, кто плохо убирает за собакой, то горячее обсуждение нового тарифа на вывоз мусора. И тут его взгляд зацепился за сообщение от «С. Харуно». Оно было разумным и по делу — девушка предлагала инициативу по установке дополнительного освещения во дворе, и вправду довольно мрачноватом. Не задумываясь, он щёлкнул на её аватарку — строгое служебное фото — и добавил её в контакты. Просто так. На всякий случай.

***

Следующим вечером — очередная поездка к Рин. Обито вышел из больницы с вымученным, пустым взглядом, в котором читалась не просто усталость, а тихое, методичное выгорание. Шёл уже седьмой месяц. Было видно, как его друг, всегда такой несгибаемый, начал маленькими, невидимыми со стороны шажками предаваться отчаянию. Вместо того чтобы вести его в пустую квартиру, Какаши молча свернул к своему дому. Ничего не говоря, он достал с верхней полки бутылку дорогого коньяка — тот самый, что когда-то подарил Обито на его повышение. Они вскрыли её без тостов. Разлили по бокалам, плюхнулись на диван и включили какой-то старый, бессмысленный боевик. Пили молча, уставившись в экран. В особо пафосные драматичные моменты Обито пускал густую, мужскую слезу и тут же вытирал её кулаком, словно сердясь на собственную слабость. Какаши делал вид, что не замечает. — Знаешь, — хрипло произнёс Обито, когда бутылка опустела наполовину. — Иногда я думаю... может, ей уже лучше там, где она сейчас? Чем так... чем так вот... Он не договорил, сглотнув ком в горле. Какаши молча налил ему ещё. Пустых слов утешения не было. — А всё это... — Обито мотнул головой, словно отгоняя мух. — Все эти их клановые разборки... Хьюга, Учиха... Всё это хуйня, Какаши. Из-под коня, блять. Одни строят из себя благородных господ с вековой историей, другие — крутых парней, которые весь город подмяли. А в итоге... — он с силой поставил бокал. — В итоге гибнут самые нормальные. Как Рин. Как... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то давно забытое. — Как та крыша, помнишь? Какаши вздрогнул. Он не ожидал, что этот разговор повернёт сюда. — Какую крышу? — спросил он, хотя прекрасно помнил. — Ту самую. Где я чуть не откинулся в одиннадцать лет. — Обито горько усмехнулся. — Из-за чего? Из-за того, что ты полез туда, чтобы доказать, что ты круче. А я — что я не хуже. Итог? Сломанная нога. И этот ебучий штырь, который торчал в сантиметре от виска. Я до сих пор иногда во сне его вижу. Какаши закрыл глаза. Память услужливо подкинула картинку: пасмурный день, заброшенная стройка, он на самом верху груды плит, а Обито, красный от напряжения, карабкается за ним. И его же собственный, язвительный голос: «Слезай, неумеха, только мешаешь!». Скрип, обломочный грохот, и... тишина. А потом — тихие, шокированные всхлипы Рин и её взгляд, полный ужаса и упрёка. Он стоял над Обито, который лежал, скрючившись от боли, и смотрел на торчащий рядом стальной прут, понимая, что его слова и высокомерие едва не стали причиной смерти лучшего друга. — Помню, — тихо сказал Какаши. Это было всё, что он мог сказать. — Вот и вся наша жизнь, — пробормотал Обито, уже почти не разжимая губ. — Одни лезут на сломанные крыши, чтобы что-то доказать. Другие жгут детские дома, чтобы что-то доказать. А нормальные люди... нормальные люди просто гибнут под обломками. Вскоре его голова откинулась на спинку дивана, и тяжёлое, ровное дыхание возвестило о наступлении алкогольной отключки. Какаши сидел ещё некоторое время, глядя на спящего друга, чувствуя, как коньячная тяжесть наливает и его собственное тело свинцом. И прежде чем его разум тоже окончательно отключился, пьяная, едкая мысль потребовала выхода. Он с трудом нашёл телефон и, почти не глядя на экран, написал Сакуре: «Он похож на демона сонного паралича.» Опечатки он уже не заметил. Ответа, впрочем, Какаши так и не дождался. Его пальцы разжались, телефон соскользнул на одеяло, а сознание погрузилось в тёмную, бездонную пучину.

***

Наутро их ждало жестокое похмелье. Какаши проводил Обито, который бодрился, но выглядел как смерть, и принялся за уборку, пытаясь выветрить запах коньяка и тяжёлых разговоров. Вечером, когда он собирался выйти с Паккуном, он услышал, как открывается дверь соседней квартиры. Он приостановился, прислушиваясь. Лёгкие шаги, тихое лязганье поводка... и странное, похожее на хрюканье, сопение. Кацуя. Идея пришла мгновенно, готовая, как будто ждала своего часа. Он вышел в коридор, делая вид, что только что закрыл свою дверь. — Вечерний моцион? — спросил он, его голос прозвучал ровно, без намёка на вчерашнее пьяное послание. Сакура вздрогнула. На ней был простой спортивный костюм, волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядела уставшей, но собранной. — Да, — коротко ответила она. — Кацуя не любит пропускать прогулки. — Кстати, насчёт прогулок, — Какаши сделал паузу, выпуская Паккуна вперёд. — На районе объявился маньяк. Мелочь, но неприятная. Нападает на одиноких девушек. Разве Обито вам не рассказывал? Ему же на участок это дело пришло. Он заметил, как её плечи слегка напряглись. — Кацуи одной выгуливать поздно — тёмное время суток наступает рано, — продолжил он, его тон был деловым, почти что начальственным. — Так и быть, могу составить компанию. Соблюдаем технику безопасности. Она медленно повернулась к нему. Её взгляд был усталым, но в нём вспыхнула знакомая, язвительная искорка. — О-о-о... — протянула она. — А это что такое? Неужели... вы в меня влюбились, Хатаке-сан? Уголок его рта дёрнулся. Опасная, острая, непредсказуемая идиотка. — Маа, Харуно, — его голос стал сладким, как яд. — Просто я заметил, что вы с лёгкостью находите себе проблемы. А некоторые... — его взгляд скользнул по её лицу, — ...создаёте их сами. Я предпочитаю работать на опережение. Он не стал ждать её ответа, спускаясь по лестнице, зная, что Паккун и инстинктивное желание Кацуи сделать свои дела заставят её последовать за ним. Так и начались их странные, молчаливые совместные прогулки. Два человека и две собаки, объединённые кармическими долгами, призраками прошлого и удобным предлогом, который оба предпочли не оспаривать.