8. Трещина в глянце

Октябрь встретил Сакуру пронизывающим ветром и первыми пожухлыми листьями, намертво прилипшими к мокрому асфальту. Если бы кто-то спросил её, как прошёл сентябрь, она бы не смогла ответить. Это было смутное время, слившееся в один непрерывный поток: лекции, бесконечные часы в лаборатории, кипы конспектов и давящее чувство долга, которое висело на шее, словно тяжелая чугунная гиря. Она существовала в режиме постоянного цейтнота, где каждая минута была расписана на три шага вперед, а единственной доступной роскошью становились редкие часы сна без сновидений. А теперь, она поняла, что октябрь подходит к концу, когда за окном аудитории поплыли первые, робкие снежинки. В её маленьком родном городе, расположенном значительно южнее, снег обычно выпадал ближе к Рождеству, принося с собой запах хвои и мандаринов. Здесь же снег казался преждевременным, почти агрессивным. Эта внезапная шутка погоды заставила её на мгновение отвлечься от монитора и залюбоваться белым кружением за стеклом — таким хрупким, невесомым и чистым на фоне серого бетона университета. Всего пару месяцев назад она, пакуя чемоданы, мечтала о новой жизни — яркой, независимой, полной научных открытий и взрослой свободы. И теперь, сидя в аудитории престижного вуза, она должна была чувствовать себя на вершине мира. Если бы не одно «но». Этим «но» была усталость, пропитавшая её до самых костей. Она балансировала на острие, и единственным якорем, не дававшим окончательно сорваться в пучину профессионального выгорания, было странное, наэлектризованное чувство, которое она испытывала рядом с Саске Учихой. Это не была слепая, розовая влюбленность из подростковых романов, которой она грезила в школе. Скорее — сложный интеллектуальный вызов, опасная игра. Быть с ним — всё равно что участвовать в шахматной партии против гроссмейстера, где нужно всегда быть на шаг впереди, вовремя парировать и постоянно поддерживать образ идеальной, остроумной, но при этом неуловимо недоступной женщины. Это истощало её ресурсы до нуля, но в то же время заряжало таким адреналином, которого так не хватало в её упорядоченной, до тошноты предсказуемой академической жизни. Именно об этих «шахматах» она думала, в очередной раз засидевшись допоздна в лаборатории. Перед ней на столе стояла любимая термокружка с ироничной надписью «Понедельник – день тяжёлый», хотя на календаре была уже среда. Или, возможно, четверг? Время сливалось в одно серое пятно, разлинованное графиками реакций. «Ладно, Харуно, соберись, — мысленно прикрикнула она на себя, потирая воспаленные глаза. — Доделаешь отчёт для Кабуто-сенсея — и свободна. А завтра… завтра свидание с Саске». Мысль об этом вызвала не столько приятное волнение, сколько очередной нервный импульс, заставляющий проверить внутренний планер: всё успеть, всё дописать, не ударить в грязь лицом. Она уже мысленно перебирала свой небогатый гардероб, подыскивая тот самый тонкий баланс между элегантностью и небрежной «не-искусственностью», который, как ей казалось, Саске в ней ценил. Ей нужно было выглядеть так, будто она потратила на сборы пять минут, хотя на самом деле это требовало часов ментальной подготовки. Её воспоминания невольно вернулись к тому самому злополучному дню, когда случился инцидент в лаборатории. День, который она предпочла бы вычеркнуть из памяти каленым железом. Она помнила, как вышла в коридор после получаса унизительных упрёков в кабинете Цунаде. Она чувствовала себя грязной, никчёмной и абсолютно раздавленной. Ожидала увидеть пустые стены, но там стоял он.

***

Саске. Опершись о холодную стену, в своей тёмной спортивной форме баскетбольной команды, с перекинутой через плечо сумкой. В тот момент Сакура решила, что её всё-таки контузило взрывом, и это — просто галлюцинация, порожденная её стыдом. Она собиралась пройти мимо, втянув голову в плечи, но почувствовала, как его пальцы уверенно и властно сомкнулись вокруг её запястья. Его прикосновение было твёрдым. — Пойдём, — только и бросил он. В его тёмных глазах не было ни тени насмешки или жалости, за что она была ему бесконечно благодарна. — Но мне надо убраться в лаборатории... — слабо попыталась возразить она. — Всё в порядке. Мы с Наруто всё уже привели в порядок, — отрезал он. — Пошли, я отвезу тебя до дома. Не собираешься же ты в таком виде идти пешком? Ладонь под его пальцами тогда будто горела. В голове бешено стучало сердце. Он не отпускал её руку всю дорогу до машины, и Сакура не могла понять — почему? Почему он, всегда такой отстранённый и холодный, вдруг проявил эту странную форму заботы? А потом, уже у её дома, он поцеловал её. Достаточно целомудренно, но с такой неожиданной нежностью, что она забыла, как дышать. — Сходим на свидание? Может завтра? — спросил он, и в его глазах читалась лёгкая, почти насмешливая улыбка. Сакура тогда только и могла, что кивать, как заведенный автомат.

***

Дверь в лабораторию скрипнула, вырывая её из воспоминаний. На пороге стоял Кабуто Якуши. После больничного он выглядел еще более бледным и осунувшимся, но его дежурная улыбка была на месте — вежливая, подобранная и абсолютно ничего не выражающая. — Харуно-сан, вы ещё здесь? — его голос прозвучал так тихо, будто он боялся нарушить стерильную тишину помещения. — Усердие – это похвально, но не стоит доводить себя до полного измождения. Мы ведь не хотим повторения инцидентов? — Кабуто-сенсей! — Сакура вздрогнула, поспешно закрывая лишние вкладки на мониторе. — Я как раз заканчиваю сводный отчет. И… я хотела ещё раз извиниться за тот случай с реактивами. Моя невнимательность… это было непростительно. Он мягко махнул рукой, подходя ближе и беря в руки распечатанные листы. Его движения были расчетливыми, почти кошачьими. — Не корите себя слишком строго. В организационной неразберихе, которая царит в начале семестра, легко совершить ошибку. — Он быстро просматривал страницы, и вдруг его взгляд на долю секунды застыл на графе с перечнем использованных материалов. — Странно, конечно… этот реагент, что вы тогда по ошибке взяли… Тетраоксид… Я применял его в одном старом проекте. Еще в те времена, когда занимался исследованиями для городских программ, связанных с интернатом «Узумаки». Сакура замерла. «Узумаки». Это слово прозвучало в тишине лаборатории как погребальный колокол. Тот самый интернат. Пожар. Рин. Все те кусочки пазла, о которых постоянно шептались Обито и её странный сосед Какаши. — С «Узумаки»? — не удержалась она, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Но это же было давно… — Анализировали строительные материалы на огнестойкость, — Кабуто закончил фразу за неё, поправив очки. Стекла блеснули, скрывая его глаза. Взгляд стал плоским. — Да, это дела минувших дней. Действительно интересно, как этот образец затесался среди моих текущих запасов… Будто кто-то специально поставил его на видное место. — Он покачал головой и снова улыбнулся своей «стерильной» улыбкой. — Впрочем, не стоит забивать голову старыми историями. Отчёт хороший, Харуно-сан. Увидимся в понедельник. И… не засиживайтесь. Темнота в этих коридорах бывает обманчивой. Он развернулся и вышел, оставив её в полной растерянности. «Реагент… Узумаки… Огнестойкость». Слова крутились в голове, не желая складываться в цепочку. Почему реактив, связанный с пожаром десятилетней давности, оказался под рукой именно у неё? Но уставший мозг выкинул белый флаг. Она просто хотела спать. И хотела увидеть Саске. Свидание с Саске было назначено в дорогом ресторане на верхнем этаже небоскреба. Сакура, надев своё лучшее чёрное платье с открытой спиной, чувствовала себя... странно. Красиво, но не на своем месте. Он всегда выбирал такие заведения — безупречные, стерильные, холодные, похожие на выставочные залы современного искусства. Она ловила на себе оценивающие взгляды других женщин и чувствовала, как спина сама собой выпрямляется, а подбородок идет вверх. Это была еще одна роль. Очередной экзамен. Саске уже ждал её. Идеальный крой пиджака, безупречная укладка. Его тёмные глаза скользнули по ней — быстро, оценивающе, как по новому активу компании — и он коротко кивнул. — Задерживаешься, — заметил он. Это не было упреком влюбленного, это была сухая констатация нарушения регламента. — Лабораторные, — Сакура сделала глоток ледяной воды, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Ты даже не представляешь, сколько времени отнимает расшифровка данных по новому гранту Цунаде-сама… — Найми лаборанта или делегируй это первокурсникам, — перебил он её, не отрываясь от меню. — Нецелесообразно тратить драгоценное время на рутину, которую может сделать машина или низкоквалифицированный персонал. Время нужно использовать для чего-то более важного. В его словах не было и капли заботы о её усталости. Была лишь холодная, математическая эффективность. И сегодня, после слов Кабуто и снега за окном, это задело её сильнее обычного. Иногда ей казалось, что Саске видит в людях не личности, а функциональные единицы с определенным КПД. Их ужин проходил в привычном ритме — легкий, отточенный флирт, разговоры об общих знакомых из высших кругов, обсуждение перспектив рынка. Сакура старательно играла свою роль — умной, независимой, острой на язык девушки, которая идеально вписывается в интерьер этого ресторана. И она почти убедила себя, что счастлива, пока его телефон не завибрировал. Саске взглянул на экран, и его лицо, обычно бывшее маской абсолютного самообладания, на мгновение дрогнуло. В глазах промелькнуло нечто острое — не раздражение, а какое-то почти животное, загнанное напряжение. Он быстро набрал ответ и отложил гаджет, но атмосфера за столом мгновенно заледенела. Напряжение повисло между ними тяжёлым облаком. — Проблемы? — осторожно спросила Сакура, касаясь его руки. Рука была холодной. — Ничего существенного, — отрезал он, и его пальцы начали нервно постукивать по столешнице. — Деловые вопросы семьи. Он больше не смотрел на неё. Его взгляд блуждал где-то в отражении панорамного окна, будто он прокручивал в голове очень неприятный сценарий. Сакура почувствовала резкий укол одиночества. Она сидела в метре от него, в шикарном платье, но между ними выросла стена из армированного бетона. Пытаясь вернуть его внимание, она заговорила о новом исследовании, но он лишь механически кивал. В этот момент её собственный телефон пропищал, оповещая о критическом разряде. — Чёрт, — пробормотала она, роясь в клатче. — Вечно это случается в самый неподходящий момент. — Неорганизованность, — заметил Саске, и в его голосе прозвучала та самая снисходительность, которую она ненавидела. — Тебе стоит сменить модель на более ёмкую. Или носить с собой зарядку. Это базовые вещи. Обычно она бы вступила в словесную дуэль. Но сегодня... сегодня она просто выдохлась. Эта бесконечная необходимость быть на высоте — в учебе, в одежде, даже в выборе емкости аккумулятора — стала непосильной. — Знаешь, Саске, — произнесла она тише, чем обычно. — Иногда мне кажется, что ты разговариваешь не со мной, а с моим резюме. Или с бизнес-планом моего будущего. Он наконец-то посмотрел на неё. Прямо. Изогнул бровь в искреннем удивлении. — А разве это не одно и то же? — спросил он, и в глубине его глаз мелькнула тень насмешки. Это могла быть шутка. Наверное, это и была шутка. Но для Сакуры в тот вечер она прозвучала как окончательный приговор.

***

Неделю спустя, когда снег уже перестал быть диковинкой и превратился в серую кашу под ногами, они столкнулись с Неджи Хьюгой в главном холле университета. Неджи шел, окруженный свитой из почтительно молчавших однокурсников. Его осанка, манера держать голову — всё в нем излучало надменное, ледяное спокойствие человека, знающего свою цену. Увидев их, Неджи плавно замедлил шаг. Его бледные, почти бесцветные глаза скользнули по Сакуре с тем вежливым безразличием, с которым коллекционер осматривает дешевую реплику в антикварной лавке. Затем он перевел взгляд на Саске. — Учиха, — произнес Неджи. Голос его был тихим, но обладал таким стальным резонансом, что разговоры вокруг мгновенно стихли. — Мой отец ждёт твоего звонка. Уже два дня. Не заставляй его ждать дольше. Это… неразумно. Он не угрожал напрямую. Но Сакура почувствовала, как изменилась поза Саске. Он не съёжился, нет — наоборот, выпрямился еще сильнее, словно стальная пружина, готовая лопнуть. Но в этой жесткости было что-то обреченное. Его пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Я в курсе, — ответил Саске. Голос прозвучал глухо, будто он проталкивал слова через силу. Неджи удовлетворенно кивнул и прошел мимо, больше не удостоив Сакуру даже секундным вниманием. Воздух вокруг них стал густым и гнилым. — Что это значит? — спросила она, когда они вышли на улицу. Ветер хлестнул её по лицу. — Какой еще звонок? Почему его отец ждет звонка от тебя? — Ничего, что касалось бы тебя, Сакура, — резко, почти со злобой бросил он. Его лицо было каменной маской. — Просто семейные дела. Не лезь в это. — Но это звучит как какое-то средневековье! — не унималась она, чувствуя, как внутри закипает протест. — «Отец ждет»… Мы взрослые люди, Саске! Живем в современном мире! — Ты ничего не понимаешь в том, как устроены наши семьи, — отрезал он, и в его тоне впервые прозвучала открытая, нескрываемая ярость. — Поэтому просто закрой рот и не умничай. Не пытайся анализировать то, что тебе не по зубам. Они шли до её дома в гробовом молчании. Сакура чувствовала, как та самая трещина, что появилась в ресторане, становится огромным разломом. И дело было не в его грубости. Дело было в том, что в лучах заходящего октябрьского солнца он вдруг показался ей не загадочным принцем, а… напуганной марионеткой на очень коротких ниточках. И от этой мысли стало невыносимо горько. Вечером того же дня Саске провожал её до двери квартиры. Он был в отвратительном настроении, молчал всю дорогу в лифте, излучая флюиды холодного гнева. Сакура чувствовала себя так, будто заперта в клетке с раненым хищником. Лифт звякнул. Двери разошлись, и перед ними предстал Какаши Хатаке. Он как раз выходил из квартиры, держа Паккуна на коротком поводке. Мопс, завидев знакомое лицо, радостно хрюкнул и активно завилял хвостом-закорючкой, пытаясь дотянуться до Сакуры. — Добрый вечер, — буркнул Какаши. Его сонные глаза лениво переместились с Сакуры на Саске, задерживаясь на последнем с явной, почти осязаемой насмешкой. Сакура что-то невнятно пробормотала в ответ, внезапно ощутив странный прилив тепла. Это было удивительно: столкновение двух её миров. Один мир — фальшивый, натянутый, сложный роман с «принцем». Другой — её настоящая, живая, циничная, но предельно понятная вражда с этим странным соседом. И тут Саске резко чихнул. Раз, другой, а на третий — уже с каким-то надрывным стоном. — Всё в порядке? — она коснулась его плеча. — Аллергия. На шерсть, — прошипел он, буквально отпрыгивая от Паккуна и прижимая платок к носу. Его лицо исказила гримаса такого брезгливого отвращения, будто пес был не домашним питомцем, а куском оживших нечистот. Какаши, не меняя своего флегматичного выражения лица, коротко и властно свистнул, подзывая мопса к ноге. Паккун послушно сел. — Не беспокойтесь так, Учиха-сан, — произнес Какаши с такой убийственной, ледяной вежливостью, что Сакуре захотелось спрятаться. — Он полностью привит. И, что немаловажно, прекрасно выдрессирован. В отличие от некоторых… двуногих экземпляров. Саске проигнорировал выпад, уже настойчиво подталкивая Сакуру к её двери. — Открывай быстрее, — бросил он ей, даже не глядя на Какаши. В глазах соседа, когда он провожал взглядом спину Саске, на мгновение мелькнуло что-то острое, опасное, почти враждебное. Он молча кивнул Сакуре — этот кивком был странным, будто он понимал о ней больше, чем она сама — и потянул пса к лифту. — Ненавижу этих тварей, — проворчал Саске, едва они переступили порог её квартиры. — Грязь, запах, шум… Как ты вообще терпишь такое соседство? Сакура молча закрыла дверь, глядя на его красивое, но искажённое сейчас какой-то мелкой злобой лицо. И снова, как в холле университета, её прошило чувство тотального, абсолютного одиночества. Оно было острее любой аллергии. Позже, когда Саске ушел, она стояла в ванной и смотрела на своё отражение. Уставшее лицо, темные круги под глазами, которые уже не скрывал консилер. За этот месяц она пыталась выстроить фасад: успешная аспирантка, пассия великого Саске Учихи. Но фасад рушился, обнажая правду — бесконечную усталость и отношения, которые больше напоминали изнурительную работу вахтовым методом. И в этой треснувшей реальности её заклятый враг-сосед с его хрюкающим псом и колючим взглядом казался ей куда более честным и настоящим элементом жизни, чем её собственный «идеальный» мир.